Крылья из Пепла

И над ним стояли они.

Две. В темноте за кругом фонаря — просто силуэты. Собаки. Крупные, поджарые, с опущенными головами. Любой прохожий увидел бы собак.

Я видела, как они стоят. Неподвижно, совершенно неподвижно, как не умеет стоять ни одно живое существо. И как одна из них медленно, без единого звука, наклоняет к курьеру вытянутую голову, и свет фонаря скользит по ее морде — по голой серой кости, по провалу глазницы, в глубине которого тлеет багровый уголек.

Гримварг.

— Эй! — крикнула я. Громко, хрипло, во всю силу легких. — ЭЙ!

Обе головы повернулись ко мне. Одновременно. Плавно, как на шарнирах.

И я поняла — сразу, всем телом, как понимают, что сейчас ударят, — что они смотрят не на мой крик. Не на мой нож. Они смотрели на меня. На то, что у меня внутри.

На мою магию.

***

Курьер воспользовался этим. Вскочил, оставив велосипед, и побежал — прочь, к Среднему проспекту, спотыкаясь, не оглядываясь. Твари не обратили на него никакого внимания. Будто его и не было.

Они шли ко мне.

Не бежали. Шли — ровно, бок о бок, опустив головы. В темноте, вне круга фонаря, их снова было трудно разглядеть. Просто два сгустка темноты на темном асфальте, которые двигались беззвучно.

Я отступила на шаг. Перехватила нож обратным хватом, как учил Дмитрий. Левую руку подняла к лицу.

«Смотрите на плечо, кадеты».

У гримварга не было плеча. У него были кости, сухожилия и голод.

Первый прыгнул.

Я ушла влево — шаг, скрут, шаг, — и он пролетел мимо, щелкнув челюстями у моего уха. Я ударила ножом ему в бок, туда, где у собаки было бы сердце. Клинок проскрежетал по кости, как по камню, и отскочил. Даже не поцарапал.

Обычная сталь. Конечно. Стилет отца, с серебряной вязью на ножнах, брал теневых тварей. Но стилет остался в Валорисе. А это был просто нож из охотничьего магазина на Невском.

Второй прыгнул, пока я разворачивалась. Я успела закрыться рукой — и почувствовала, как когти рвут рукав куртки, рвут кожу под ним. Боль была горячей и мокрой. Я отшвырнула тварь ударом ноги, той самой круговой, которую отрабатывала по триста раз. Она отлетела к забору, ударилась о сетку, — и тут же поднялась. Беззвучно. Будто ничего не было.

Кулон на груди вспыхнул так, что я задохнулась.

Не теплом — жаром. Почти ожогом. Таким сильным, что на секунду я забыла про тварей, про нож, про кровь на руке. Где-то очень далеко, на той стороне, кто-то кричал — я не слышала крика, но чувствовала его, через камень, через кожу, прямо в сердце.

— Не сейчас! — прошипела я, сама не зная кому. И поставила стену.

Гранит. Штукатурка. Кирпич.

Жар остался за стеной. Остались только проезд, фонарь и две пары багровых углей в темноте.

***

Сталь их не брала. Значит, нужно было другое.

Я разжала левую ладонь и позвала свет.

В мире людей он был слабым, как свеча за стеклом. Я знала это. Я проверяла его каждую ночь в ванной, и он едва теплился. Но сейчас мне было не до проверок. Сейчас у меня была кровь на руке, две твари передо мной и злость — та самая, которая пришла ко мне весной вместе с ледоходом и никуда не уходила.

Я не просила свет. Я его потребовала.

И он пришел.

Не вспышкой, как в Валорисе, — узкой серебряной полосой, которая выросла из ладони, как лезвие. Неровная, дрожащая, она шипела в сыром воздухе. Твари отпрянули. Обе. Впервые за всё это время они издали звук — тихий, сухой, как треск ломающихся веток. На кончиках пальцев покалывало.

Но голым светом их было не убить. Он уже таял. Я чувствовала, как он вытекает из ладони, как вода сквозь пальцы. Минута, может, меньше.

«Слейся со стилетом».

Оружейная, первая неделя, его голос у меня в голове. Не бросай свет. Веди его в клинок. Тогда у меня не получилось ни разу.

Я сжала нож так, что заболели пальцы, и повела свет не наружу — внутрь. Из ладони в рукоять. Из рукояти в сталь. Узко. Как воду в узкое горло кувшина.

Серебро стекло по клинку. Обычная сталь засветилась изнутри, как лед под солнцем. А в ладони стало легче: свету больше не нужно было гореть в воздухе. Ему было куда идти.

Первая тварь прыгнула снова. Я ушла и ударила. Нож вошел ей между ребер, в кость, — и на этот раз не отскочил. Прошел насквозь, как сквозь сухую глину.

Гримварг замер. Беззвучно. А потом осыпался.

Просто осыпался — на асфальт, серым пеплом, легким, как бумажный. Ветер с реки подхватил его и понес вдоль забора.

Вторая тварь отступила в темноту. Не убежала. Отступила — медленно, не сводя с меня глаз, к забору, туда, где кончался свет фонаря.

Я слишком поздно поняла, зачем.

Из-за складов, из темноты за забором, с крыши гаража бесшумно выходили новые. Три. Пять. Семь. Я перестала считать на девяти. Они не бросались. Они расходились — вправо, влево, отрезая мне проезд с обеих сторон. Двое пошли низом вдоль забора, мне за спину.

Они шли на мой свет. Как волки на запах крови. Вот дерьмо.

Крайний справа прыгнул. Я ушла и ударила — и нож вошел ему в плечо, но свет на клинке уже был тусклым, и тварь не осыпалась. Упала. Встала. Пошла снова, волоча лапу.

Свет в моей ладони задрожал. Нож в руке стал тяжелым. Я отступила к стене завода, к холодному кирпичу, и почувствовала, как силы утекают из меня, как вода в песок. В мире людей магия была тонкой, и я по неумению вычерпала почти всё, что было.

Девять пар багровых углей. Может, больше.

Я подняла нож.

— Ну, — сказала я. Голос сел. — Давайте.

***

Первый кинжал прилетел сверху.

Я увидела только блеск — короткий, серебряный, — и тварь, которая уже приседала для прыжка, дернулась и осыпалась пеплом с клинком в глазнице. Второй кинжал прилетел сразу за первым и вошел в горло соседней. Третий — в третью.

А потом над проездом вспыхнул свет.

Белый, ослепительный, как магниевая вспышка, — он ударил сверху, с крыши склада, прямо в морды тварям. Они взвыли — теперь уже вслух, сухим трескучим воем, — и отпрянули, ослепленные, натыкаясь друг на друга.

Я знала этот свет. Я видела его на плато у Черной Скалы, когда падальщик пикировал на нас из метели, а рыжая девчонка из Аквилонских Нагорий вскинула ладони и…

С крыши склада спрыгнули двое. Приземлились мягко, по-кошачьи, по обе стороны от меня.

Слева — высокий парень в потертой кожаной куртке разведчика, с темной челкой, падающей на глаза. В каждой руке — по кинжалу. Он крутанул один в пальцах, поймал за лезвие и посмотрел на меня через плечо. Ореховые глаза с золотыми искрами смеялись.

— Ну здравствуй, Вейн, — сказал Кай. — Классные штаны.

Справа — девушка в такой же куртке, с медными кудрями, выбившимися из-под капюшона. Смуглые ладони подняты, между пальцами еще потрескивает белый свет. Карие глаза блестели от слез, но голос был злым:

— Кай, ты идиот! Я же говорила, надо было подойти раньше! Еще во вторник!

— Во вторник она чуть не зарезала меня взглядом в витрине, — возразил Кай. — Я, между прочим, жить хочу.

— Лив, — сказала я. Голос не слушался. — Кай…

— Потом, — сказала Лив и шагнула вперед, вскидывая руки. — Обниматься потом. Сначала — эти.

***

Мы сражались втроем.

Так, как дрались у Черной Скалы и на стенах Валориса в ночь Кровавой Луны. Только тогда я была девочкой, которую закрывали собой. Теперь я стояла в линии.

— Держи! — Кай бросил мне один из своих кинжалов. Рукоятью вперед. — Серебро. Свет в него идет сам, не надо выжимать.

Я поймала. И почувствовала разницу сразу. Нож из охотничьего магазина пил свет, как сухая земля, — по капле, через силу. Серебро взяло его само, будто ждало. Мне хватило искры. Клинок вспыхнул от рукояти до острия.

— Лив — глаза, я — по ним, Вейн — что прорвется! — крикнул Кай.

Лив била светом — короткими вспышками, по одной на тварь, прямо в глазницы. Ослепленный гримварг сбивался с шага, и в эту секунду в него входил кинжал Кая. Вспышка — бросок. Вспышка — бросок. Кай ловил вернувшиеся клинки, не глядя.

А я держала середину. Двое прорвались между Лив и забором. Я ушла от первого, и он пролетел мимо, и я ударила его в спину, под череп. Второй вцепился зубами мне в ботинок и дернул, и я упала на колено — и ударила сверху, в затылок, как в землю. Пепел. «Уходишь — бьешь», — говорил Палыч.

Одна прыгнула на Лив сбоку, когда та слепила двоих впереди. Я увидела это раньше, чем Лив, — по тому, как тварь присела, по наклону костистой головы. Плечо всегда скажет раньше. Даже если плеча нет.

Я оказалась между ними за полсекунды. Нырнула под прыжок — «входи внутрь, там, где он тебя не ждет», — и ударила снизу, в горло.

Пепел осыпал меня с головы до ног.

Лив обернулась. Посмотрела на меня. На пепел в моих волосах, на нож, на руку в крови.

— Айрин… — сказала она странным голосом.

— Сзади, — сказала я.

Она развернулась и ослепила тварь, которая подбиралась к ней со спины. Кай добил ее кинжалом.

Последнего гримварга я убила сама. Он был больше остальных — вожак, наверное, — и он не пошел на свет, а затаился у забора, выжидая. Когда все его собратья осыпались пеплом, он метнулся не на нас — прочь, к реке, к черной воде Смоленки.

Он уходил. Туда, откуда пришел. К той другой двери, о которой я думала ночами над своей тетрадью.

Я побежала за ним.

— Айрин, стой! — крикнул Кай.

Я не остановилась. На бегу сунула кинжал Кая за пояс — он и так рвался из пальцев назад, к хозяину, — и взяла в руку свой нож. Тварь была быстрее, но я знала эти дворы. Я выросла здесь. Я срезала через пролом в заборе, который знала с девяти лет, и вылетела на берег Смоленки на секунду раньше гримварга.

Он затормозил. Развернулся ко мне. Оскалил голые костяные челюсти.

Я не стала ждать, пока он прыгнет. Я ударила первой.

Свет на клинке вспыхнул в последний раз — и погас. Гримварг осыпался пеплом мне под ноги, и ветер понес серые хлопья над черной водой.

Я стояла на берегу, тяжело дыша. Нож в руке снова был просто ножом — тусклым, обычным, в пепле и в моей крови. Сил не осталось. Совсем. Колени дрожали.

Сзади послышались шаги. Кай остановился в двух шагах от меня. Лив — рядом с ним.

Что-то дернуло меня за ремень. Я опустила глаза. Кинжал Кая, который я сунула за пояс посреди боя, рвался наружу — сам, как живой, острием к хозяину.

— Отпусти его, — сказал Кай. — Он домой хочет.

Я вытащила кинжал. Он сорвался с моей ладони, перелетел два шага и лег Каю в руку рукоятью вперед. Кай подбросил его и поймал.

— Серебро, — пояснил он. — Ревнивое.

Долго никто ничего не говорил.

— Ты видел? — наконец спросила Лив у Кая тихо, будто меня здесь не было. — Ты видел, как она…

— Видел, — сказал Кай.

Он смотрел на меня. Не так, как смотрел в Валорисе, — насмешливо, по-братски, как на младшую, которую надо опекать. По-другому. Так, как смотрел на Деймона перед боем. Оценивающе. С уважением.

— Вейн, — сказал он. — Где тебя этому научили?

— Это долгая история.

Кай моргнул. Лив открыла рот и закрыла.

Я наконец посмотрела на них. По-настоящему. Кай похудел, под глазами залегли тени. У Лив на скуле был свежий порез. Оба — в куртках разведчиков Стражи, в пыли и пепле. Оба — здесь. В Петербурге. На берегу Смоленки, в трех километрах от бабушкиного дома.

— Как вы прошли? — спросила я. — Излом же запечатан. Я сорок ночей стояла у сфинксов. Он не открылся ни разу.

Кай и Лив переглянулись.

— Для нас — нет, — сказал Кай осторожно. — Не запечатан. Магнус открыл его неделю назад. Для нас двоих.

Я смотрела на него. Внутри было пусто и тихо — тише, чем после боя.

Для них — открыл. Для меня — нет. Стало еще больнее.

Лив шагнула ко мне. Протянула руки, но остановилась, будто боялась, что я отшатнусь.

— Айрин, — сказала она. — Пожалуйста. Нам нужно поговорить. Обо всем. Только не здесь.

Я посмотрела на ее руки. На ее мокрые от слез карие глаза. На серебряную марку с грифоном, которую я вытащила из кармана и показала им на ладони.

— Это ваше? — спросила я.

Кай поморщился.

— Мое. Выпала из кармана в среду, когда я прыгал с крыши. Я весь день ее искал.

Я протянула ему монету. Он взял.

А потом Лив все-таки обняла меня — крепко, отчаянно, прямо так, в пепле и крови, — и я обняла ее в от