Там, где смешиваются краски

Это счастье, если, повзрослев, ты сможешь

сохранить немножечко наивности и веры в чудо.

Не люблю долгих прощаний

Со школьной скамьи я часто слышала, что, когда получаешь диплом, ты становишься взрослым. И если ровесники стремились скорее стать этим самым взрослым, то я не хотела. Я любила все, что называлось детством. И вот сейчас я сижу в своей комнате и смотрю в окно, очерчивая взглядом подъездную дорожку, детскую площадку, знакомых соседей и папину машину. Уже в который раз слышу голос родителей, что нам пора. А я все не могу собраться и оторваться от подоконника.

Взросление приходит внезапно.

Я выросла в обычной семье. Моего отца зовут Филипп. Он работает садовником в доме у финансового инвестора и частенько щеголяет данным обстоятельством перед гостями. Нельзя сказать, что папины работы являются шедеврами, но небрежность присутствует. Отец говорил: «Мне всегда твердили: „Будь внимательней“». Но, видимо, говорили без толку: до сих пор иногда попадается торчащий листик из клумбы, так что Розе, – поварихе в доме, где работает отец, – приходится брать секатор и по вечерам орудовать в летнем саду. А помогает она потому, что тепло относится к папе и за много лет работы привязалась к нему. Роза мне нравится. Она часто передает мне домой выпечку, которую я уминаю за обе щеки.

К Филиппу многие относятся с теплотой. Может, из-за того, что мой отец всегда был немного ребенком, что как раз другую часть окружающих раздражает. Например, директора школы или командира на службе в армии. Еще у папы в запасе всегда много историй, которые нас с мамой смешат до колик.

Маму зовут Мэри. Она ангел‑хранитель нашей семьи.

Мои родители познакомились еще в детстве, их разделяла между собой пара домов, и, как говорит, отец, он влюбился в маму с первой лопатки в песочнице, на что мама подтрунивает над ним и отвечает, что не помнит такого.

Встречаться мои родители начали в старших классах, и уже на первом курсе университета мой отец сделал маме предложение. Но она хотела еще какое-то время посвятить себя игре на пианино, поэтому свадьбу решили отложить.

Мама всегда мне говорила, что в музыке можно найти все, что отзывается в тебе и чего и не опишешь словами. Уже с малых лет я неплохо разбиралась в классике и, когда у меня было настроение, аккомпанировала маме.

После университета Мэри отправилась на гастроли с труппой. Через год она вернулась. И не успела она ступить на перрон – Филипп отвез ее в церковь, куда невероятным образом собралась наша немаленькая семья. Они обвенчались. Стоит ли говорить, что Мэри всегда припоминает отцу при виде свадебной фотографии, что у нее не было времени опомниться, не говоря уже об отсутствии подвенечного платья!

Не знаю, как по мне, эти фотографии лучатся теплотой. Мамины глаза говорят о многом, и ничего, что она стояла в обычном сарафане. Они там счастливые. Мама вскоре забеременела и с головой ушла в семейные заботы. Времени на любимую музыку не оставалось. Но до сих пор я часто наблюдаю ее, стоящую рядом с пианино с грустным и мечтательным взглядом.

О детстве у меня остались теплые воспоминания. Меня всегда поддерживали в моих начинаниях, а их было много. Еще со школы я была непоседой. Моя энергия всякий раз норовила вылиться в неприятности. Мама вечно меня доставала то из жидкой грязи на лужайке, то из колючих кустов. В дом я тащила бездомных кошек, иногда собак и кормила тем, что находила в холодильнике. И когда меня сдувало ветром в неизвестном направлении, мама выдворяла эту живность на улицу.

Еще я любила бегать с мальчишками и играть в футбол. Игры в куклы я не уважала. У нас была удалая компания: я, «долговязый» Роб, «хитрый» Энди, «тихоня» Найджел и «крутой» Макс. Мы всегда встревали в переделки, и мои родители порой менялись в лице, когда выслушивали от моих учителей или соседей очередную историю об их умнице‑красавице дочке.

Но наказывать меня не наказывали. Отец напускал на себя строгий вид, а мама в такие моменты уходила в другую комнату, думая, что Филипп начнет меня справедливо ругать. Но папа никогда на меня голос не повышал, а только порицал для виду. Мне казалось, что он и сам был не прочь оказаться на моем месте.

Когда я окончила школу, передо мной, как сказали взрослые, встал серьезный выбор. Но для меня все было очевидно. Тонкая натура моей матери мне все же передалась, и я решила освоить профессию художника. Родители молчаливо поддерживали, но по глазам матери я видела, что это не совсем искренне, и спустя годы я поняла почему.

Я была молода и неопытна, и, как тогда казалось, весь мир был передо мной – только руку протяни. Я решила поступить в университет Брук-Эйдж, который находился в другом городе, в восьми часах езды к югу от моего дома. Так что если мне все надоест, я сяду на первый поезд и уеду. Так я решила.

Конец лета и взрослая я. Я часто мечтала, но каждый раз о разном: например, в шесть лет – что буду известной актрисой в Париже или кинозвездой в Голливуде; в восемь – что стану археологом и найду какой-нибудь редкий свиток, а потом меня непременно пригласят на телевизионное шоу и я прославлюсь как искательница редких сокровищ. Был момент, я хотела стать ветеринаром, но, увидев настоящую смерть соседской собаки, передумала. Пережить еще раз нечто подобное я оказалась не в силах.

С шестнадцати лет я стала грезить о своих полотнах, выставлявшихся на экспозициях в Лувре или Национальной галерее Виктории.

В выпускном классе по выходным я тянула маму на новые выставки. Я могла часами смотреть на картины. Мама всегда удивлялась, как при моем неуемном характере я не замечала времени. Порой мама меня находила еще в начале выставки и сообщала, что время посещения закончилось.

 Я считала поразительным, как мастер может запечатлеть движение настолько живо. Кажется, вот-вот у «Дамы с зонтиком» Моне зонтик возьмет и улетит, а при виде «Едоков картофеля» Ван Гога мое сердце сжималось, и тут же хотелось накормить бездомную животину. Мне очень нравятся русские художники. Особенно Перов. Его картина «Дилетант» всегда вызывает улыбку. Мне бы не хотелось, чтобы так смотрели на мои работы.

Летом я уходила в ромашковое поле и зарисовывала карандашом то, что видела. Учитель по рисованию относился скептически к моей технике, но отмечал, что есть душа, а я всерьез задумалась о наличии души у ромашек.

Как-то раз папа взял меня с собой на работу, и я не нашла ничего лучше, как нарисовать портрет Розы. Она смущалась моего пытливого взгляда и оружия в руке в виде карандаша. Но из раза в раз сдавалась, позволяя рисовать.

– Роза, вы прекрасная натурщица! – заключила я, продолжая заканчивать линию морщинки около рта.

– О господи, Натали, что ты такое говоришь! Ох! Дела! Не дай бог, нас мистер Сандерс услышит! – тут Роза почему-то перекрестилась, видимо, подумав о чем-то неприличном.

– Но миссис Роза!

– Мисс!

Роза не была замужем и не имела детей. Так сложилось, что этой доброй женщине пока не пришлось встретить того самого. Может, все из-за того, что она вся постоянно в муке?

– Мисс Роза! Вы знаете, вы очень фактурная. У вас такие формы и черты лица, что, поверьте, если бы вас рисовал настоящий художник, он бы влюбился в вас и не смог бы закончить картину, потому что не нарисовать совершенство несовершенному автору!

– Ну ты и балда, садись. И где это таким словам молодежь учат?! Поешь. Ты уже три часа рисуешь.

Я уплетала мясной суп, а Роза, уверенная, что я не замечу, взглянула на мой рисунок. Но от меня не скрылось, что уголок ее губ дернулся вверх. Роза правда была хороша, и появившиеся морщины ничуть не делали ее менее красивой, а наоборот – придавали особый шарм. Ей было немного за сорок. Небольшая полнота ей определенно шла, а лицо всегда светилось теплотой.

За пару визитов и вкусных обедов я закончила ее рисовать и продемонстрировала рисунок маме.

– Даже представить не могла, что ты так хорошо чувствуешь натуру! У тебя талант.

До таланта, конечно, было далеко, но на этот раз мне и самой почти понравилось. Как известно, многие мастера до ужаса критичные к своему творчеству люди. Но похвалу слышать приятно.

– Спасибо, мам.

Ну вот мы всей семьей стоим на вокзале. Через двадцать минут закончится посадка на поезд. С собой я взяла небольшой чемоданчик (еще с маминых гастролей) и походную сумку. Папа с мамой друг друга обнимают. Мама, понятное дело, в слезах. Папа делает вид, что третий раз за пять минут ему попадает соринка в глаз, а мой брат ждет, когда вся эта история закончится и можно будет сесть за учебник.

– Ну долго еще? – спросил Ник.

Брат появился на свет через пять лет после меня и с ранних лет часто болел. Когда приступы были особенно сильны, мама старела на десятки лет. Но с возрастом болезнь стала отступать, и Ник вымахал крепким парнем. Как сказали врачи, иммунитет у брата был сильным, но из-за сквозняков в доме болезнь принимала затяжной характер.

Мы с детства соперничали. Я никогда не упускала случая его задеть. Когда брат подрос, он все чаще брал вверх в догонялках, стрелялках, прятках и т. д. Поэтому мне приходилось быть изворотливей.

В наших вечных перепалках родители занимали в основном его сторону, что меня бесило и заставляло искать новые способы его достать. Холодная вода в душе – я. Портфель в мусорном баке – я. Его порция еды у бездомной кошки – я. Здоровые жуки под подушкой – тоже я. Если раньше он плакал и бежал к маме, то сейчас мог ответить мне. Поэтому стратегию пришлось изменить, отойти в сторону и издеваться только тогда, когда он точно не ждет.

Брат был моей противоположностью. Дружил Ник своеобразно, на мой взгляд, и предпочитал игру в баскетбол крутой авантюре. Он много читал, помогал маме по дому, за что брата ставили мне в пример. Если спросить, кто на кого похож характером, то я была ближе к отцу, а Ник – к маме.

– Ник, потерпишь. Ты что, не понимаешь, что Нат от нас уезжает?! – сказала мама.

Моя мама даже сейчас, имея почтенный возраст, сохранила свое изящество, мягкость движений. У нее хрупкое телосложение, из-чего она кажется Дюймовочкой на фоне отца. Родители – счастливые в браке люди. Серебро уже коснулось их волос, но они до сих пор держатся за руки, даже сейчас, что нас с Ником удивляет.

– Мам, ну перестань, я буду к вам приезжать, – сказала я и, желая успокоить, добавила: – И звонить, и писать буду регулярно.

– Да кто ж за тобой присмотрит? – утирая слезы, сказала мама. – Ты же у меня такая растяпа.

– Мам, ты сама говорила, что мне стоит повзрослеть. И ты будешь мной гордиться, когда мы вместе пойдем на мою выставку. Не переживай. Не успеешь оглянуться, я вернусь.

– Держи, пусть это будет напоминать о доме, – мама протянула мне брелок в виде скрипки, и я сразу убрала его в сумку.

– Доча, я тобой горжусь. Покажи им там, – подал голос папа, который в десятый раз пытался одолеть соринку. – И не забывай нас с матерью, – отец нежно взял мамину руку.

– Мам, пап, ну как про вас забудешь?! Если я на сутки пропаду, вы же всех на уши поднимете!

– Это уж точно, дочь! – усмехнулся отец.

Я подошла к маме и обняла ее. В ответ меня сжали так крепко, что на мгновение стало тяжело дышать, и я почувствовала, как слезы подступают к горлу. Поцеловав маму в щеку, я потянулась к отцу. Я приподнялась на цыпочки, отец чмокнул меня в макушку и коротко обнял.

Ник стоял в шаге от нас и, потупившись, пытался поддеть камешек на дороге. Ничего себе, этот задира и носом хлюпает! Я сделала шаг к нему и щелкнула по носу:

– А ну, чего это ты, как девчонка, носом шмыгаешь?

– Ничего я не девчонка! – вскинулся Ник.

– Ладно тебе. Не грусти. И тебе писать буду, – брат посмотрел на меня удивленно. – Но если будешь убирать у меня в комнате. – Ник снова насупился, и я потрепала его по макушке, что ему никогда не нравилось.

По громкоговорителю объявили, что посадка на рейс Голтон – Рейджин заканчивается. Пора, иначе мы здесь Ниагарский водопад устроим. Ей-богу.

Не люблю прощальных слов. Обвела всех взглядом и зашагала в сторону вагона. Мельком я увидела, как мама прижимается к отцу и утирает слезы, отец уже не скрывает, что у него нет никакой соринки, а брат мысленно грызет гранит науки.

Волнение меня захватило, когда я нашла свое посадочное место и посмотрела в окно. Я впервые покидаю родные места, и впереди неизвестность.

Рядом пустовало место, что было странно. Это был рейсовый поезд, в котором много народу. В нашем городе аэропорта нет, и добраться до него можно или поездом, или на машине, что снижало шансы на то, что я смогу насладиться одиночеством и помечтать о предстоящем. Видимо, мой сосед не особо пунктуален.

Я достала блокнот и карандаш. Потерявшись в рисунке, я подпрыгнула на месте, когда мимо меня пронесся вихрь. Через мгновение этот вихрь вернулся и уставился на меня.

– Натали Лэнг?! – вскрикнул вихрь.

– Эмма Вуд?! – мы, визжа, стали обниматься.

– Боже, Нат! Как ты похорошела! Ты очень похожа на Мэри. Точная копия.

– Ты сама на себя посмотри, Эмм!

– Боже! Сколько лет! – воскликнула Эмма. – Я и забыла, что ты живешь в Голтоне!

– Ну еще бы! Твоя семья на одном месте долго не задерживается, – ответила я, продолжая поглощать взглядом повзрослевшую подругу.

– Ну ты ведь помнишь моих родителей? Я уже и не знаю, что такое оседлый образ жизни. Но попробуй скажи это моей маме! – звонко говорила школьная подруга.

– И правда. Ты проучилась со мной всего полгода.

В средней школе я была противным подростком, общение со сверстниками было в тягость. А когда порог класса переступила взбалмошная и шумная Эмма, я поняла, что с ней мы подружимся. Так и произошло. По вечерам мы собирались то у нее, то у меня, пили какао и смотрели кино. По выходным мы уезжали на пикники, катались на аттракционах или ходили в скейтпарк. Эмма научила меня держать на этой штуковине баланс, и после десятка синяков я неплохо катала. Было здорово.

В школе нас сторонились, но больше Эмму. Ее дерзкий прикид и грозный взгляд могли отпугнуть кого угодно. Было весело ровно до той поры, когда Эмма сообщила, что Рейчел (так звали ее маму) решила переехать. Рейчел была коуч‑тренером, и, когда заканчивался контракт с компанией, она переезжала в другой город. Отец Эммы часто был в командировках и редко бывал дома. Но перед возвращением в штаты он уточнял у Рейчел, по какому адресу они сейчас живут.

Для меня это было ударом. Я говорила, что хотела стать киллером? По Эмме я действительно скучала. Какое‑то время спустя мы переписывались, но потом общение угасло. И сейчас, глядя на подругу, я не верила своим глазам.

– Ты сейчас в какие края? – спросила я, еще не отойдя от воспоминаний о школьных днях.

– Я в Брук-Эйдж. Хочу заделаться скульптором.

Мои глаза округлились.

– Я же не могу всю жизнь следовать за Рейчел. Тем более, что школу я каким‑то чудом закончила. А ты куда?

– Не верю своим ушам!

И тут поезд тронулся. Я посмотрела в окно и увидела своих родных. Они стояли и махали мне, но уже без Ника. Похоже, брат устал пинать камешки. Я улыбнулась, и в мгновенье картинки за окном стали меняться. Что‑то кольнуло в груди. Но голос Эммы заставил вернуться в реальность.

– Я‑я… тоже в Брук‑Эйдж. Буду рисовать.

– Ого! В тебе пробудилась чувственная натура? – подруга засмеялась, а я вместе с ней.

– Посмотрим. Может, через год‑другой я передумаю.

Пустое место рядом принадлежало Эмме, так что мы трещали без остановки и не заметили, когда поезд прибыл в Рейджин. Поймав такси, мы через полчаса оказались у ворот Брук-Эйджа.

Мы стояли перед внушительным зданием в классическом стиле, возраст которого явно исчислялся сотнями лет. Где‑то потрескалась штукатурка, вдоль сточных труб тянулась плесень. Возникла надежда, что здание отапливается. Так мы и стояли с невозмутимыми лицами, а когда посмотрели друг на друга, прыснули от смеха.

Ну чем не маньяк?

– Эй, Нат! А твой саквояж чем‑то напоминает древность этого монумента! – усмехнулась Эмм и перевела взгляд с моего симпатичного чемоданчика на здание.

Я вздернула бровь. Эмма не изменилась со временем и, похоже, нервничала, как и я.

Мы прошли через массивные ворота и вошли внутрь главного здания. Удивительно, но здесь не было ни единой души. Холл находился в полумраке. Нескольких десятков свечей было недостаточно, чтобы осветить огромное пространство. Мы уставились на потолок и раскрыли рты. Мать моя женщина! На потолке была точная копия Сикстинской капеллы. Уму непостижимо повторить эту вершину Ренессанса! Поражающий воображение сводчатый потолок опирался на белоснежные колонны, а пол был выполнен из графитового мрамора и словно растекался под ногами, отражая поверхность, создавая мистическое ощущение.

– Кх‑кхмм… – слева послышалось утробное кряхтение, и мы с трудом вернули головы в привычное положение. – Заблудились?

Секунду мы никого не видели, будто с нами говорил дух этого места, но потом к нам из темного угла медленно прошаркал старик в потрепанной и местами мятой одежде.

– Я спрашиваю: вы что, заблудились? – грозно прокряхтел мужчина.

– Мы первокурсники, – дрожащим голосом сказала Эмма.

– А, первокурсники. Конечно! Иначе вы бы знали, что двери для студентов откроются только завтра, – незнакомец подошел к нам впритык.

Вблизи стало отчетливо видна россыпь старческих морщин, помутневшие от времени глаза и пальцы, покрытые трещинами.

– Как завтра? – спросила Эмма. – В буклете написано «двери Брук-Эйджа открываются двадцать пятого августа»!

Старик молча попросил буклет. Эмма порылась в сумочке и протянула его, а незнакомец задумался.

– Должно быть, опечатка. А когда вы получили приглашение?

– Еще в конце мая, – протянула Эмма, а мне показалось, что речь идет к тому, что университет уже не работает и нас приняли по ошибке, и теперь не найти нам здесь светоча знаний.

– Хмм… Ну конечно! Конечно! Об этом же говорили. Даты перепутали, и всем первокурсникам на‑а… как ее… – незнакомец стал чесать свою шевелюру, пытаясь вспомнить слово. – А, точно! На электронную почту пришло сообщение, что двери откроются на день позже.

– Но ничего такого не приходило… – Эмма достала телефон и зашла в почту, бубня что‑то под нос. – Сообщение попало в спам, поэтому я ничего не видела. Так. Ладно, но в общежитие‑то мы можем попасть?

– А вот тут‑то и кроется загвоздка, юная леди.

– Но что же нам делать?

– Так в городе есть полно приличных гостиниц.

– Так ведь ночь на дворе. Неужели нет места в этом огромном домище? – сказала я и с досадой поняла, что ляпнула.

– Домище?! Это старинный университет с огромной историей! – с укоризной сказал старик и призадумался.

Мы уже развернулись и пошли на выход.

– Оставайтесь у меня в сарае, но не бесплатно, конечно!

Мы испуганно переглянулись с Эммой и что только себе не представили.

– Никаких пошлостей, юные леди! Я пущу вас в сарай, но вы должны мне будете. Все в рамках разумного, конечно, – и мы снова вернулись к тем самым мыслям. Старик выдохнул и добавил: – Ну там газон подстричь, листву убрать. Я ж немолод, спина почти не гнется.

Мы одновременно выдохнули.

– Меня зовут Эймс Норрис. Я местный смотритель.

Мы представились и пошли на улицу за смотрителем.

Нас привели в неприметную лачугу, которая находилась в лесу за зданием университета. Когда мы разложились на одном матрасе, который нам предоставил Эймс Норрис, я подошла к окну и посмотрела на университет. В небе светила яркая луна, и деревья отбрасывали мрачные тени на здание. На миг я представила себя в заброшенном сарае и что сейчас из леса выбегут монстры, от которых надо спасаться.

Как будто в ответ на мои мысли я услышала отчетливый скрежет снаружи. Обернулась, – подруга сопела. Кругом мрак, только луна пробивалась в окно и скудно освещала пространство.

«Отлично. Значит, с монстром я один на один». – подумала я.

Скрежет прекратился. Я уже выдохнула, как звук повторился, только с другой стороны, у окна, где я только что стояла. Стоп. Но в окне никого нет!

«Неужели монстры передвигаются на четвереньках?!» – «Ну а как еще!» – продолжала я диалог сама с собой.

Скрежет смолк и через мгновение появился у входной двери.

«Теперь монстр за дверью. Так, хватит. Возьми себя в руки! Ну кто еще здесь может быть?!»

Эмма бессовестно сопела, но меня успокаивала мысль, что я не одна. К скрежету добавился новый звук, но какой, было не разобрать.

Я поняла тактику врага и дождалась, когда звук прекратится. Вооружившись тапком, который валялся у чемодана, я приоткрыла дверь ровно в тот момент, когда существо перебегало к окну. Увидев исчезающий хвост, я поняла, кого так боялась. Да это же маленький котенок!

Осторожно прокравшись, я обогнула дом и подошла к окну.

В полном неведении маленький чертенок скреб коготками об обшарпанную обивку сарая. Я тихо подошла к нему и взяла на руки. Черненький, словно уголек, а левый глаз – единственный белый. Глазки гноились. Котенок мяукал и от страха выпустил коготки. Я погладила его, и пушистый в момент успокоился. Худой, голодный, вот и шастает в поисках еды. Точно! Назову его Уголек.

Я пронесла его в свое временное пристанище, взяла бутылку воды из походной сумки, ополоснула крышку и налила воды Угольку. Он жадно пил, а когда закончил, я промыла ему глаза.

К сожалению, еды у меня не было, так что пришлось ложиться спать. Я пообещала себе, что завтра что‑нибудь придумаю. Уснула без задних ног и лишь во сне почувствовала Уголька, примостившегося сбоку.

Утром я проснулась от крика моей подруги:

– А‑а‑а! Я так Богу душу отдам, прежде чем окунусь в свободную жизнь!

Я повернула голову и увидела, как Уголек, запутавшись в одеяле, пытался выбраться наружу, чем, видимо, и напугал Эмму.

– Познакомься, это Уголек! – торжественно объявила я, когда котенок справился со своей задачей и выполз наружу.

– Ага! И где ты его откопала?

– Так пока ты спала богатырским сном. Он ведь совсем тощий, посмотри! Мне его жалко стало.

– Только не говори, что собираешься протащить его в кампус! – подруга была не в духе.

– Нет, конечно, но я кое‑что придумала, не кипятись.

Финальным аккордом к настроению моей подруги добавился урчащий живот Уголька, а через десять минут и мой. Эмма покосилась на нас, а мы с Угольком сидели на матрасе с ангельским выражением лица.

Такая картина вконец добила ее, и она достала из своей сумки сэндвич, который остался у нее со вчерашнего дня. Эмма разделила сэндвич пополам, я, в свою очередь, отломила от своего щедрую половину Угольку, за что услышала довольное мурчание.

Когда с едой было покончено, мы вышли к основному корпусу. На встречу к нам шел Эймс Норрис. При свете дня он выглядел не таким пугающим. Забыв о толике страха, я подошла к смотрителю.

– Мистер Норрис, спасибо вам за гостеприимство. Доброе утро!

– Ну как сказать, – и непонятно стало, то ли утро недоброе, то ли смотритель говорил о гостеприимстве.

Мы смерились шагами, и я сжалась. Но посмотрев на Уголька, я поняла, что мне некому довериться, хотя и этому мистеру тоже не особо, но другого выбора не было, я все же произнесла:

– Мистер Норрис, вы же добрый! В общем, вот, – с этими словами я достала из куртки котенка.

– Э‑э‑э нет! Мне еще этого оборвыша не хватало. Он же уличный, вот и выкинь его туда, где подобрала! И как пролез сюда?! Значит, дыра в заборе. Э‑эх! Вот только новой заботы не хватало.

– Но мистер Норрис! Он никаких хлопот не доставит!

– Вы уже, юные леди, их доставили: нарушили мой покой, напросились на ночлег, а теперь этот оборванец, к тому же наверняка блохастый. Я же не мать Тереза в самом деле. Нет!

И тут я поняла, что мистер Норрис, на самом деле только строит из себя сухаря. Наверняка за все время его службы находились студенты, которые пили ему кровь. Вот он и остерегается всех, а так он добрый.

– Давайте так, мистер Норрис, я буду по вечерам помогать по хозяйству, все, что скажете, а от блох я его вычищу и кормить буду. Ну пожалуйста! В общежитие меня с ним точно не пустят! – мои глаза были уже на мокром месте, и видок наверняка был тот еще.

От такого напора старик совсем растерялся и несколько секунд растерянно моргал, а потом сказал:

– Ладно. Э‑эх. И хватает же мне на старости лет забот. Но смотри, если не вычешешь, выкину. А что до помощи, не откажусь, – и странновато ухмыльнулся, о чем‑то задумавшись.

«Ну вот чем не маньяк?» – пронеслось в голове.

– Приходи по средам и субботам. Что скажу, то и будешь делать. И без пререканий.