Совершение

Глава 5. Откровения. Часть 1

Раннее утро. Солнце ещё не взошло. Город окутал густой, молочный туман; по крышам барабанили редкие капли дождя. Поднялся ветер, зашумели листья — привычная хмурая гармония Лучезарного.

И вдруг эту гармонию разорвал женский крик. Пронзительный, полный такого неподдельного горя, что, казалось, сам воздух вздрогнул и замер.

Амбулас открыл глаза. В голову ударила резкая, пульсирующая боль; перед глазами всё заискрилось, поплыло. Он зажмурился и несколько секунд просто лежал неподвижно, ожидая, пока мир перестанет вращаться. Очутился он в той же палате у лекаря, на той же кровати. В комнате никого не было. Тишина, лишь где-то в углу гудел сквозняк.

Он сел, поморщился, стащил с себя остатки одежды и осмотрел повреждения. Правая рука от плеча до локтя оказалась туго перебинтована; на левой ноге расползались багрово-синие синяки. Последствия последнего обряда давали о себе знать, но на этот раз он не удивился. Он уже привык.

В душе теплилась тихая радость: половина дела сделана, двое спасены. Но ноша на плечах от этого легче не стала — впереди ещё больные. Едва он подумал об этом, как по телу пробежали мурашки, и он резко сменил поток мыслей, заставляя себя думать о чём-то другом. О чём угодно.

В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь отворилась, и вошёл Губернатор. В одной руке он держал неизменный журнал, в другой — платок, которым тут же принялся утирать пот со лба. Увидев, что Амбулас сидит, Урбэм просиял, радостно развёл руками и беззвучно, одними губами, выдохнул что-то вроде «Слава Богам».

— Это уже утро или ещё вечер? — хрипло спросил Амбулас, не тратя времени на приветствия. Голос звучал глухо, будто из бочки.

— Семь утра нового дня, господин Интенегри! — Губернатор говорил оживлённо, даже слишком. — Через час придёт повозка с продуктами. Вы проспали всю ночь. — Он выпрямился и, предвосхищая следующий вопрос, зачастил: — И сразу отвечу, чтобы вы не волновались: спасённый вами мужчина уже на ногах. Представляете? Ходит, ест, даже улыбается. Весь процесс его исцеления занесён в журнал. Я лично проследил. Всё записано, слово в слово!

— Хорошо. — Амбулас потёр виски. — Надо идти к следующим. Я только оденусь.

Урбэм вытер лоб в который раз, приблизился к кровати и осторожно, почти благоговейно указал на замотанную руку:

— Признаюсь, я сильно испугался, когда на вашей руке появились раны. Прямо вот кровь пошла — настоящая! Я тут же приказал позвать лекаря, и мы вас аккуратно перевязали. У вас поднималась температура, вы бледнели, краснели, что-то бормотали во сне… Ну и ужасов я нагляделся за прошедший день!

Он громко, нервно захохотал, едва не выронив журнал. Амбулас покосился на него с плохо скрытым раздражением.

— Не вижу ничего смешного. Надо собираться, а не устраивать тут веселуху.

— Вы, наверное, голодны, господин Интенегри? — ничуть не смутившись, затараторил Губернатор. Вдохновение несло его, как ветер несёт сухой лист. — Мой повар на завтрак готовит такую кашу — пальчики оближешь! А если в неё добавить мёду — я заказываю у знакомых, что живут вон за теми горами, их даже видно отсюда, потом посмотрите, — и закусывать это всё хлебом с маслом…

— Урбэм! — резко оборвал его Амбулас, натягивая пальто. — Вы меня вообще слышите? Ведите к следующим больным.

— …А на обед будет похлёбка. Самые свежие овощи: картошечка, капуста…

— Урбэм!

Молодой человек повысил голос так, что Губернатор осёкся на полуслове. Повисла короткая, напряжённая пауза. Урбэм медленно спрятал платок во внутренний карман, выпрямился — насколько позволяла его комплекция — и заговорил. Теперь в голосе его звучало что-то новое: не обида, но достоинство.

— Ночью умер один старичок. Это случилось незадолго до того, как мы принесли вас сюда. Его уже оплакали и похоронили. Не успели помочь — ну что ж теперь? Он и так повидал многое. Может, от старости раньше бы загнулся. — Он перевёл дух и добавил с лёгкой укоризной: — И не стоит повышать на меня голос, господин Интенегри. Я позвал вас помогать, а не раздавать приказы. Думаю, любому гостю польстило бы, что его так тепло принимает сам Губернатор — пусть даже такого маленького города. Все нервничают. Я нервничаю. Но я же не кричу на вас. Так нельзя, ведь правда?

Амбулас выдохнул. Кулаки, сжатые до побелевших костяшек, медленно разжались.

— Просто помочь им могу сейчас только я, — сказал он уже спокойнее. — Время на исходе, а вы мне зубы заговариваете. Мне сейчас не до похлёбок, не до хлеба с маслом. Вы понимаете это? Есть ведь ещё один больной? Четверо их было — вы так говорили.

— А не надо уже никому помогать, — тихо ответил Урбэм.

— Почему?

Ответом послужил звук с улицы: что-то застучало за окном — деревянные колёса по кирпичной дороге, мерный, тяжёлый стук. Для повозки с продуктами было слишком рано. Амбулас подскочил к окну и замер.

Впереди шёл сутулый мужичок и тянул за собой небольшую телегу. А на телеге лежало тело. Тело мёртвого мальчика. Ему от силы было лет десять-одиннадцать. За телегой, спотыкаясь и падая, поспешала женщина, она рыдала, временами срываясь на истошный крик. Мать. Она на ходу целовала голые стопы сына, прижимала его холодные руки к своим мокрым щекам, запиналась о подол рваного платья, падала в грязь, поднималась и снова бросалась к телеге, чтобы ещё раз дотронуться до ребёнка. Горю в этой картине не было предела. Нет на свете страшнее боли, чем пережить собственное дитя.

У Амбуласа задрожала губа. Он ведь был уверен — до самого конца уверен, — что тот крик, который разбудил его, был отголоском кошмаров, а не явью. Оказывается, это случилось на самом деле.

— Это четвёртый больной? — спросил он. Голос дрогнул.

— Господин Интенегри, вы бы всё равно не успели…

— Это четвёртый больной?! — заорал Амбулас, разворачиваясь к Губернатору.

— Да. Это он, — тихо, почти шёпотом ответил Урбэм.

Парень медленно, страшно побледнев, посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд его сделался таким, что Губернатор невольно отступил на шаг.

— Когда вы хотели повести меня к ребёнку? После того мужчины? После старика?

— Амбулас, давайте успокоимся…

— Вы повели меня к взрослому мужику, а не к этому мальчику! — Он шагнул вперёд, сжимая кулаки. — К мужику! Ко взрослому, здоровому мужику, который мог бы и подождать! А ребёнок умирал! Вы это понимаете?!

— Амбулас, прошу вас…

Он схватил Губернатора за ворот пиджака и рванул вверх. Пухлый человечек едва не повис в воздухе, втянув голову в плечи, задрав подбородок к потолку. Он не смел поднять глаз и лишь что-то невнятно лепетал в оправдание.

— Почему вы в первую очередь не повели меня к ребёнку?! Почему?!

Амбулас кричал во всю мочь, руки его тряслись, слова перебивало тяжёлым, яростным дыханием. Не дожидаясь ответа, он отшвырнул Урбэма на кровать — тот отлетел, как тряпичная кукла, — а сам снова подошёл к окну и схватился за голову.

— Амбулас, умоляю, выслушайте… — дрожащим голосом залепетал Губернатор с кровати. — У нас обычаи в городе… так заведено… Мы начинаем отсчёт от правого ряда от моего дома. Я следовал этой системе. У нас очередь по такому принципу, я не мог иначе, и…

— Это был больной ребёнок! — гаркнул Амбулас так, что Урбэм вскрикнул от страха и вжался в матрас. — Ему нужно было помочь в первую очередь!

— Не вините меня, прошу! Ну система у нас такая, поймите… Я не хотел зла! Я только хотел, чтобы всё было по порядку!

— «Система», — процедил Амбулас. Губы его скривились в презрительной усмешке. — Засуньте вашу «систему» знаете куда?

Он резко развернулся, подхватил свои вещи, поднял оброненный Губернатором журнал и направился к двери.

— Я уезжаю. Надеюсь, больше вас не увижу. Прощайте.

Дверь грохнула так, что задрожали стены. С потолка посыпалась побелка.

Злость поглотила его целиком. Хотелось крушить, рвать на части; она вытеснила все остальные чувства, затопила разум и сердце. Амбулас почти не соображал, что делает. Поэтому он сразу и не осознал, что едва не угробил человека.

На эмоциях он буквально вышиб ногой входную дверь. Та слетела с петель с оглушительным треском — и за ней, по ту сторону, стояла девушка. Молодая, белокурая, худенькая. Удар пришёлся ей по правой кисти. Она вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли, — и прижала руку к груди.

Амбулас ошарашенно замер. Увидел её лицо — бледное, с большими серыми глазами, — опустил взгляд на ушибленную руку, понял, что ничего серьёзного, и, коротко бросив «Простите», быстрым шагом пошёл прочь.

***

Элиан чувствовала себя на удивление хорошо. Она уже давно не спала; её разбудил то ли крик, то ли скрип досок — она так и не поняла. Спать больше не хотелось, хоть до рассвета и оставался примерно час. Пришлось просто лежать в кровати и думать о своём.

Странно было осознавать, что ещё день назад она неподвижно лежала на этом же месте, а её разум пребывал в кошмаре, который она принимала за явь. В этом кошмаре было всё: адский жар, тяжёлый, пропитанный тухлым запахом воздух, боль от оков, мерзкие твари. Проснуться она не могла, и от этого ужас становился только сильнее. Элиан не помнила, как попала в заточение и как давно, что происходит и почему именно с ней. Её душила липкая чёрная паутина; она висела над огнём, а огня-то она и боялась больше всего.

Силы покинули её быстро: сначала закружилась голова, потом зазвенело в ушах, помутнело в глазах — а затем она потеряла сознание. А после — ощутила вдруг лёгкость, услышала человеческий голос и увидела пыльное мужское лицо на фоне пламени. Протянула ему руку — и очнулась в объятиях родителей.

Вокруг было много шума и суматохи: рыдающая мать, врач, Губернатор, который зачем-то кричал на её отца, чтобы тот помог унести незнакомого молодого мужчину. Тот лежал на полу без сознания. Всё происходящее перед глазами было смазанным и непонятным. Вскоре Элиан снова заснула.

Сейчас же она окончательно взбодрилась и уже не могла лежать без дела. Когда внизу что-то забренчало, она обрадовалась. В доме, помимо её семьи, жили три женщины, которые вечно спали до обеда, так что на кухне могла быть только мама. Элиан, не стесняясь, спустилась вниз в одной ночной рубашке.

— Девочка моя! — Миссис Темингол бросила посуду и заключила дочь в объятия, да так крепко, что у той рёбра хрустнули. — Доченька! Не могу поверить! Как хорошо, что с тобой всё в порядке. Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Есть хочешь?

— Очень хорошо, мамочка. Даже голова не болит! Честное слово! — Элиан засмеялась и прижалась к ней крепко-крепко. Так они стояли ещё долго, а потом сели за пустой стол, держась за руки.

— Какая же ты красавица у меня, — прошептала мать, гладя её по волосам. — Худенькая только. Ничего, откормим.

— Мам, мне было так страшно… — Элиан прослезилась и положила голову ей на колени.

— Конечно, страшно, милая. Столько дней пролежала в мучениях. Упаси Господь каждого от такого. — Она нежно гладила девушку по голове. — Не плачь, Элиан. Уже всё закончилось. Ты дома, ты в безопасности.

— Я ведь могла умереть, как другие больные? Да?

— Не будем об этом. Забудь. Ты спасена, а остальное неважно. — Мать строго сдвинула брови, но голос её оставался тёплым.

Минут пять они сидели молча. Мать тихо напевала песенку и не переставала поглаживать дочь, отчего Элиан становилось легче. Потом девушка поднялась, уселась поудобнее и спросила:

— Как мне помогли? Лекарство? Врач?

— Если бы всё было так просто… — Миссис Темингол вздохнула и поправила платок. — Приехал молодой парень, на врача совсем не похож. В чёрном длинном пальто, важный такой, смотрит на всех свысока. Его Урбэм встретил. Повозка с продуктами аж к полудню пришла, народ возмущался — есть-то всем хочется! А всё потому, что их две прибыло, и в одной — этот парнишка. Через четверть часа он уже был у нас с Урбэмом. Я и понять ничего не успела: тебя понесли в пустую комнату, начались расспросы — сколько лет, когда заболела, что ела накануне. Я побежала за отцом — он у отца Тито был, помнишь такого? Приходим обратно: ты на полу, голая, вокруг свечи горят, а рядом с тобой на коленях тот парень с кинжалом в руках, и сам спит! Честное слово, спит! Урбэм в журнале что-то чиркает, велел лекаря звать. Я перепугалась насмерть, заслала отца твоего помогать, а сама у порога стояла, молилась. Очень долго ждали. А потом ты как закричишь! Тебя вырвало водой, и я к тебе бросилась. А парень так и не проснулся — лежал на полу, как мёртвый. Ты потом тоже сознание потеряла. Тебя уложили, посидели с тобой. Цвет лица вернулся — я так обрадовалась, чуть сама не упала! Забежала к Урбэму, спрашиваю про тебя, а он мне: «Не знаю. Пусть спит». Я к нему: «А парень?» А он: «Не знаю. Он спит. Сейчас к нему пойду». И только через час или два вижу: они вдвоём уже к другому дому идут. Представляешь? Он даже в себя толком не пришёл, а его уже тащат к следующему больному! Я так пожалела его тогда. Такой молодой, а уже такая ноша на плечах. А сегодня узнала, что Алетта спасли вечером. Ты его, наверное, не знаешь — он дома всё время сидит, на площадь редко выходит. А вот дядя Авус умер ночью.

— Ах… Жалко. Он был славный старик.

— Это ещё не всё. — Миссис Темингол понизила голос. — Сейчас прибегала Эре, что рядом живёт. Сынишка её умер.

— Парвус?! — Элиан вскинула голову. Глаза её расширились.

— Да, милая. — Мать прижала ладонь к губам. — Одиннадцать годиков всего было. Не успели помочь.

Элиан и её мать заплакали, сидя за пустым столом и держась за руки.

— Страшно-то как, — прошептала девушка сквозь слёзы. — Что за напасть нас одолела? Почему именно мы?

Она хорошо знала Парвуса. Они часто вместе ходили к повозке за продуктами — он всегда держал её за руку, чтобы не потеряться в толпе. Играли в прятки между домами; по вечерам мальчик прибегал к ней в гости, они забирались с ногами на кровать и читали книги вслух. Элиан любила его, как младшего брата, и весть о его смерти стала для неё ударом под дых.

Прошло несколько минут, прежде чем обе успокоились. Их внимание привлёк звук приближающейся повозки — тяжёлый, скорбный стук колёс.

— Гробовщик приехал, — сказала мать, выглянув в окно. — Нынче у него столько работы… За что нам горе такое? Надо поддержать бедняжку Мэйзи. Пойдёшь со мной?

— Нет. — Элиан замотала головой. — Я не смогу на это смотреть.

— Посиди тогда тут. Верно, не стоит тебе наблюдать за чужим горем, ты и так едва оправилась. Но я всё же схожу. Нельзя оставлять Мэйзи одну в такой час.

Мать поцеловала Элиан в щёку и вышла, плотно притворив за собой дверь. Девушка встала и подошла к окну, выходившему на центральную площадь.

Гробовщик остановился у самого входа в соседский дом и крепко держал телегу. В неё постелили белое покрывало, а затем двое мужчин вынесли тело мальчика и аккуратно погрузили его. Провожать Парвуса вышли четверо: Мэйзи — мать мальчика, мама Элиан и те двое мужчин — отец и дядя. Все поочерёдно поцеловали ребёнка в лоб, и гробовщик покатил телегу на кладбище. Стоило телеге отъехать на пару метров, как Мэйзи бросилась следом и закричала так, что у Элиан похолодело в груди. Она отвернулась и смахнула слезу.

Вскоре вернулась заплаканная мать. Молча прошла на кухню, налила себе воды из кувшина, выпила залпом и тяжело опустилась за стол.

— Сходи к лекарю, — сказала она, немного отдышавшись. — Навести господина Интенегри. Амбулас Интенегри — так его зовут. И позови на ужин.

— На ужин?

— Да. Урбэм сегодня сказал, что Парвус был последним больным. Последним — ты понимаешь? Надеюсь, Господи, пусть это будет так, — что больше их и не появится. Работы для господина Интенегри здесь уже нет, а вот отблагодарить стоит. У кого несчастье, а у нас чудо. Он же спас тебя, Элиан. Сбегай к нему. Стол соберём здесь. Пусть приходит.

— Хорошо, мама. Я схожу.

— Амбулас Интенегри. Запомни имя.

— Уже запомнила.

— И понастойчивее будь. Не отпускай его просто так. А я пока прилягу — ноги уже не держат.

Туман начал рассеиваться, дождь перестал моросить, но ветер не стихал. Элиан натянула сапоги, прямо поверх ночной рубашки накинула старое материнское пальто и набросила капюшон. Только по пути к дому лекаря она осознала, что ей предстоит лицом к лицу столкнуться со своим спасителем — человеком, который, по словам мамы, был почти её ровесником. Её охватило смущение. Юная особа всегда была стеснительной, и с представителями противоположного пола ей раньше общаться не приходилось. Уже у порога она вспомнила про свой внешний вид: не причесалась, не умылась. Одним словом, не привела себя в порядок.

«Ну и пусть, — подумала она, одёргивая себя. — Не на бал иду».

Только она потянулась к ручке двери, как за ней послышались быстрые, почти бегущие шаги, а затем — оглушительный грохот, от которого дрогнули стены. Дверь слетела с петель, будто её выбили тараном, и пронеслась в сантиметре от лица Элиан. Она едва успела отдёрнуть руку, но тяжёлая створка всё же задела пальцы — острая, обжигающая боль пронзила кисть. Девушка вскрикнула, прижала ушибленную руку к груди и подняла глаза на незнакомца, возникшего в дверном проёме.

— Простите, — бросил он громко, почти не глядя на неё, и, не сбавляя шага, зашагал прочь, к выезду из города. Даже не обернулся.

Элиан и не ждала бы большего от местных — те не славились ни вежливостью, ни хорошими манерами. Но этот не был местным. Длинное чёрное пальто с посеребрёнными пуговицами, развевавшееся на ветру, тёмные брюки, старательно начищенные туфли, чемодан, который он сжимал с такой силой, что побелели костяшки. Сомнений не оставалось.

— Господин Интенегри! — крикнула она, всё ещё прижимая ушибленную руку к груди.

Он даже не обернулся. Даже не замедлил шаг.

— Да что ж ты… — пробормотала она себе под нос и, на ходу поправляя сбившийся капюшон, побежала за ним. Сапоги скользили по мокрой брусчатке, пальто путалось в ногах. Она догнала его почти у самых ворот, когда он уже выходил на дорогу, и, не думая, без тени сомнения, схватила его за руку — повыше локтя, чтобы наверняка:

— Амбулас!

Он резко развернулся. Большие синие глаза метнули молнии — да такие, что Элиан на мгновение пожалела о своей смелости. Лицо его было искажено яростью: скулы побелели, желваки заходили ходуном, брови сошлись к переносице. Он грубо, одним движением, вырвал руку, и на языке его уже вертелись резкие, злые, готовые сорваться слова.

Но вдруг он осёкся. Взгляд его скользнул по её хрупкой фигуре — затёртое пальто, ночная рубашка, выглядывающая из-под ворота, капюшон, съехавший набок, — и задержался на лице. Испуганном, но возмущённом. Скулы его медленно расслабились, брови перестали хмуриться, искры гнева в синих глазах потухли, сменившись чем-то похожим на растерянность. До него только сейчас дошло, что перед ним стоит беззащитное, хрупкое существо, на которое нельзя вымещать зло. Что бы ни случилось там, в палате лекаря, — она здесь ни при чём.

Элиан смотрела на него кошачьим прищуром — губы и щёки надулись от возмущения. Она даже привстала на цыпочки, чтобы казаться выше, хотя это почти ничего не меняло: девушка была на голову ниже его, и это обстоятельство её, кажется, злило больше всего.

— Вы чего?! — выпалила она, тяжело дыша после бега. — Я за вами бегать должна, как собачонка? Вы мне чуть пальцы не сломали этой дверью! Посмотрите! — Она выставила вперёд ушибленную кисть, на которой уже начал проступать багровый синяк.

— А с какой стати я вам понадобился? — ответил он холодно, хотя тон уже заметно сбавил. Лёд в голосе треснул, но ещё держался.

— Вы ведь Амбулас Интенегри? — Она всё ещё тяжело дышала. — Только не говорите, что я ошиблась. Только не это.

— Ударение на второй слог. Ин-те́-не-гри. — Он выделил ударный слог с той педантичной чёткостью, с какой делал это всегда. — И да, это я. Что дальше?

— Значит, это вы. — Она наконец перевела дух и упёрла руки в бока. — Даже не знаю, стоит ли вас теперь приглашать на ужин. После того, как вы со мной разговариваете. И после того, как чуть не убили меня дверью.

— На какой ужин? — Он нахмурился, пропустив упрёк мимо ушей. — Впрочем, мне не до этого. Я уезжаю из этого проклятого города. Сейчас же.

— Уезжаете? — Элиан опешила, и её воинственный запал мгновенно угас. — А разве вы не должны ещё остаться? Тут же люди гибнут, вы что, не знаете? Прямо сейчас гибнут!

— Бестолку тут оставаться. Я сделал что мог. Всё, что мог. Остальное — не в моих силах.

— Как же «бестолку»? — Она всплеснула руками. — Вы спасаете жизни! Вы мою жизнь спасли — вчера, или когда это было! Я до сих пор не понимаю как, но мама сказала — вы. И ещё— того мужчину и… кажется, кого-то ещё. Я точно не знаю…

— Хотелось бы в это верить. — Он горько усмехнулся. — Люди продолжают умирать.

И невольно взглянул туда, где за домами только что скрылась повозка гробовщика. Элиан, проследив за его взглядом, тоже обернулась. Оба замолчали. Ветер трепал полы пальто и край её капюшона.

— Вы тоже расстроены? — спросила она наконец, понизив голос. — Из-за Парвуса? Из-за того мальчика?

И тут его прорвало.

— Это всё ваш Губернатор! — взорвался он, сжимая кулаки. — Как он мог?! Почему не повёл меня сразу к ребёнку? Этот мальчик должен был выжить! Всегда и везде — в первую очередь спасают детей! Это же очевидно, это закон, это… — Он осёкся, не в силах подобрать слов. — А тут… Гнилой город с гнилыми людьми. И гнилые порядки.

Элиан промолчала. В этих словах была доля правды — горькой, неудобной, но правды. Живи она в нормальном, живом городе и окажись здесь, её мнение было бы тем же самым. Люди в Лучезарном заплесневели вместе с самим городом, а над всем этим стоял чудаковатый Губернатор со своими бессмысленными традициями, порядками и «системами».

— Прошу прощения за подобные выражения, — добавил Амбулас, заметив, как она поникла. Голос его стал тише. — Вы здесь ни при чём. Я просто… зол. Очень зол. Не на вас.

— Вы сегодня отсюда не уедете, — сказала Элиан, будто пропустив его извинения мимо ушей.

Он моргнул.

— Что, простите?

— Чтобы уехать отсюда, нужно заказать пассажирскую повозку через извозчика, который привозит продукты. Он добирается до Лучезарного полдня — то есть выезжает в полночь, чтобы к восьми утра быть здесь. Потом возвращается на станцию — тоже полдня. Ему нужно сообщить, чтобы за вами прислали отдельную карету, тогда на следующий день приедет вторая повозка. — Она загнула один палец, потом другой. — Значит, уехать можно только завтра. Таков порядок.

— А в продуктовой повозке мест нет?

— Нет, конечно! Там же продукты. Вы когда-нибудь видели повозку с продуктами? — Она всплеснула руками. — Там всё забито мешками и корзинами — мука, картофель, овощи. Даже если б вы захотели, извозчик не имеет права сажать пассажиров.

— Прекрасно! — с сарказмом воскликнул он, всплеснув руками точь-в-точь как она минуту назад. — Просто замечательно! И что мне теперь делать? Где ночевать? Возвращаться к лекарю и делать вид, что ничего не было?

— Ну, допустим, мы можем разойтись по домам, — задумчиво, слово за словом, принялась перечислять она. — Вы дождётесь извозчика, закажете карету на завтра, а вечером придёте на ужин. И давайте, с вашего позволения, начнём разговор с чистого листа? Помогу скоротать время до приезда повозки. Мне всё равно заняться нечем — мама прилегла, отец ушёл к соседям. А тут вы.