Совершение. Часть первая

Глава 1. Любой истории положено начало

«Нельзя, чтоб страх повелевал уму;

Иначе мы отходим от свершений».

Данте Алигьери

Аннотация

Бывает такое чувство: ты долго, мучительно ищешь ответ — и когда наконец находишь, легче не становится. Наоборот: истина ложится на плечи дополнительной тяжестью, и ты вдруг понимаешь, что прежнее неведение было почти благословением.

Амбулас знал, что приближается к развязке. Слишком много сил ушло на эту дорогу: он погружался в чужие кошмары, пропускал через себя чужую боль, сражался с порождениями тьмы, которые яростно терзали души людей. Он видел их сны наяву и прочувствовал этот ужас собственной кожей. И теперь, в конце пути, ему предстояло встретиться с источником. С самим ликом тлена — тем злом, что обрекло невинных на медленное угасание. Только так можно было поставить точку.

И оно смотрело на него. Смотрело в самую душу — пристально, не мигая. И в голове Амбуласа, помимо воли, снова зазвучали те самые строки — старые, пришедшие будто из ниоткуда, но теперь обретшие пугающий смысл:

«Не мёртв я был, и жив я не был тоже; А рассудить ты можешь и один: Ни тем, ни этим быть — с чем это схоже?»

_____________________________________________________________________________________

Лучезарный — город на окраине Колкого леса, на берегу Глухого моря. Своё звучное название этот захудалый городишко получил вовсе не из-за погоды, а благодаря причудливой планировке. Улица здесь была всего одна, и служила она сердцем поселения — иначе говоря, ядром. Круглая площадь, вымощенная жёлтым кирпичом, который за долгие годы затёрся и посерел. В центре площади стоял фонтан: босоногий мальчик на коленях обнимал маленькое солнце. Больше ничего на площади не было.

От ядра расходились восемь лучей. Шесть из них представляли собой ряды, выстроенные из боков всей системы. Каждый луч — три или четыре двухэтажных дома, поставленных вплотную друг к другу. Строили их из древесины колкого дерева, того самого, из которого, собственно, и состоял лес. На первом этаже любого дома располагались холл, кухня и две уборные, на втором — семь комнат. Номер комнаты соответствовал числу кроватей, что в ней находились. Над каждой кроватью висела дощечка в форме солнца с одной и той же надписью: «И не будут хмурыми ваши сны».

Главным лучом служил Губернаторский дом — единственное здание, целиком выполненное из мрамора. Над крыльцом висел герб городка: всё то же солнце в руках босоногого мальчика. Само строение ничего особенного собой не представляло: обыкновенная одноэтажная коробка с несколькими колоннами, подпирающими крышу, да широкая чёрная дверь с ковриком у входа. Выделялась разве что синяя остроконечная крыша — и окна с синими рамами, открывавшие обширный вид на площадь и на въезд в город. Этот въезд и был последним, восьмым лучом. Он упирался в развилку: правая дорога выводила прочь из Лучезарного, левая делала полукруг и возвращалась обратно на ту же колею.

Местные жители называли Лучезарный не иначе как «Город небылиц». Во-первых, вопреки солнечному названию, над площадью с самого дня её закладки нависло хмурое небо. Летом и осенью оно казалось серым, зимой и весной — мутно-синим. Дождь шёл редко, но глобальный дефицит солнца породил другую беду: сырость и плесень. Горожане вечно ходили с мокрыми носами. По личному распоряжению Губернатора каждому жителю на неделю безвозмездно выдавали семь платков. К концу дня использованные платки следовало сдавать в плетёную корзину у подножия крыльца; к началу новой недели в корзине уже лежали чистые.

Во-вторых, никто не имел ни малейшего представления, на какие средства город вообще существует. В Лучезарном царила безработица. Это оставалось загадкой. Одни говорили, будто у Губернатора безграничные запасы золота, другие уверяли, что он нанимает охотников, те ловят единорогов, сцеживают молоко и продают за пределы города. Но дальше слухов дело не шло.

Каждое утро в город въезжала карета с припасами на день. Чаще всего — хлеб двух сортов, вода, мешочек картофеля, скудный выбор овощей; рыба появлялась редко. Поэтому почти все жители Лучезарного поневоле были вегетарианцами.

Особенно ценились книги. Только они и служили развлечением, а заодно — редким поводом хоть что-нибудь обсудить друг с другом. Но со временем каждый прочёл всё, до чего сумел дотянуться, и поводы для разговоров иссякли.

Лишь один-единственный день в году заставлял горожан выбраться из домов и собраться на площади. Лишь в этот день над Лучезарным сияло солнце. Торжественный праздник — День Восхода. На площади играла музыка, развешивали флажки и чистые плакаты: каждый желающий мог нарисовать на них солнышко. После праздника плакаты сжигали. В День Восхода в город завозили эль или ром, детям — содовую. Вокруг фонтана полукругом расставляли столы с угощениями; больше всего ребятня любила мармелад и шоколадные яйца.

На празднике существовала одна любопытная игра. Жители делились на две команды. Первая становилась в круг и, крепко взявшись за руки, плотно прижималась друг к другу — это был солнечный свет. Их задача — держать оборону. Вторая команда старалась прорваться внутрь круга — они изображали тучи. Раунд длился минуту. Побеждал тот, кто выполнял задачу.

Сами же обитатели Лучезарного — люди, которые одновременно и радуются, и печалятся от одного и того же факта. Все безработны, и это их забавляло. Но та же причина их и угнетала: им попросту нечем заняться. Многие читали, кто-то воспитывал детей, играл с ними. Старики вязали, вышивали, писали мемуары. Всякому это приедалось, но от безысходности все продолжали делать одно и то же изо дня в день. Любой разумный горожанин хоть раз да задумывался: «Почему бы не заняться чем-то полезным? Земледелием, строительством?» Но никто так и не осмелился воплотить эти мысли в жизнь.

Было одно исключение — бабушка Лоис. В семьдесят пять лет с хвостиком она первой отважилась нарушить однообразие. Однажды выбралась из своей комнаты под номером два, обошла город, насобирала палочек, оградила ими крохотный участок земли и рассеяла немного зёрнышек. Через неделю бабушка Лоис умерла, а в её саду выросли сорняки.

Если взглянуть на жителей с точки зрения социологии, их общество можно назвать диким. Не по поведению, а по отчуждённости. Все сидели запершись — поодиночке или семьями. При встрече здоровались, но редко кто останавливался переброситься новостями. Дети ещё могли часок-другой порезвиться в холле, старики — сыграть партию в шахматы, но не более.

Именно поэтому Лучезарный казался пустынным и хмурым: на улицах тишина, площадь пуста. Народ собирался лишь при прибытии повозки с продуктами или в День Восхода. В остальное время — глушь.

Теперь следует сказать несколько слов о Губернаторе. Прэсез Урбэм. В дальнейшем будем звать его либо Губернатором, либо господином Урбэмом.

Сын управляющего прибыльным трактиром, он с детства обучался мастерству менеджмента. В семнадцать лет уже управлял пятью заведениями в трёх городах. В тридцать его поставили мэром в прибрежном городишке, а к тридцати семи предложили воздвигнуть собственный город. В те годы Урбэм искренне верил, что это дело приведёт его к свету. Землю выделили далеко-далеко от цивилизации, но Губернатор видел в этом плюс: город расстроится, охватит огромную территорию и со временем станет центром высокотехнологичного мира. Даже название дал солнечное, и оно же стало идеей для планировки. Всё это он делал с надеждой на светлое будущее. Но солнце скрылось за тучами — и в прямом, и в переносном смысле. Теперь Урбэм просиживал штаны в мрачном городке, растолстел, разжирел. Надежды не сбылись. Однако Губернатор не считал себя неудачником. Он — хозяин города. Пусть население не растёт, но хотя бы держится на одном уровне. Да, горожане не особенно радуются, но и не страдают. Есть дом, пища, небо над головой — чего ещё желать? Такова была политика Урбэма.

Но судьба распорядилась иначе, и на несчастливый городок свалилась напасть. Проклятье.

Началось всё в тот день, когда в Лучезарный въехали сразу две кареты. Одна, как обычно, с припасами, другая — всего с одним пассажиром. Народ разбирал продукты, когда из второй кареты вышел молодой человек высокого роста. Одет он был примечательно.

Длинное шерстяное пальто почти ниже колен, с посеребрёнными пуговицами — подчёркивало стройность. Из-под пальто выглядывал серый вязаный шарф. На ткани верхней одежды с обеих сторон едва проступал открытый глаз. Зауженные тёмно-серые брюки, старательно начищенные чёрные туфли. В одной руке незнакомец держал небольшой чемодан, другой придерживал заплечный мешок. Руки облачены в тонкие кожаные перчатки.

На вид ему можно было дать от силы двадцать — двадцать три года. Длинное худое лицо с широкими скулами, заострённый прямой нос, большие синие глаза, глядевшие на толпу с холодной пристальностью. Лицо оживляла спокойная, едва заметная улыбка — она выражала уверенность и ум. Умеренно пухлые губы, тёмно-каштановые волосы, стянутые в короткий хвост.

Мужчина постоял, огляделся. Толпа замерла в недоумении: никто за столь долгое время не приезжал в Лучезарный отдельной каретой. На минуту воцарилась тишина.

Первым её нарушил сам приезжий:

— Амбулас Интенегри! Ударение на второй слог! — произнёс он громко, с расстановкой, выговаривая каждое слово с педантичной чёткостью. — Я прибыл по поручению вашего Губернатора. Где я могу его найти?

В толпе зашушукались, начали расступаться, и сквозь образовавшийся проход выбежал полный мужчина в сером смокинге с красной бабочкой на воротнике. Пока он пробирался к незнакомцу, то буквально запыхался.

— Я! Господин Интенегри! Я — Губернатор! — воскликнул он, проглатывая от одышки слоги.

— Ударение на второй слог, — поправил гость. — Итак, я прибыл в тот самый Лучезарный? Не ошибся?

— Всё верно, господин Ин… ИнтЕнегри. Дорога вас не утомила? Не желаете ли малинового чаю? — Губернатор аккуратно положил руку на спину мужчины и повёл его через толпу к Губернаторскому дому. Попытался забрать чемодан, но гость держал багаж крепко.

— Ближе к делу, Губернатор. Мне нельзя задерживаться. Кстати, как вас по имени?

— Урбэм, господин Ин… ИнтЕнегри. Ударение на первый слог. — Губернатор слегка улыбнулся, но в ответ получил лишь холодный взгляд.

Они подошли к двери мраморного здания. Урбэм приоткрыл её и пропустил Амбуласа вперёд, а сам, прежде чем войти, обернулся и хриплым голосом прикрикнул на толпу, которая всё ещё не желала расходиться:

— А ну разбежались по делам! Нечего тут! Площадь протираете!

Жители пожали плечами, зашевелились и вскоре скрылись по домам. Дел на улице у них и правда больше не было.

***

Внутри, в главном кабинете, вдоль стен высились шкафы, до отказа забитые книгами. Губернатор усадил гостя в своё любимое кресло — дубовое, с красной вельветовой обшивкой, стоявшее у камина из белого камня, — и принялся пояснять, зачем, собственно, его пригласил.

— Видите ли, господин Интенегри… — начал он, нервно перебирая пальцами. — Я приглашал четверых. Лучших врачей, которые, несмотря на расстояние, не поленились приехать. Сначала я думал — лихорадка. Но никто не сумел поставить диагноз. Никто. И причины не выяснил. Один из них, когда убедился, что помочь не в силах, сказал: «Обратитесь к господину Интенегри». И я немедленно написал письмо.

Всё это время Губернатор стоял у камина, не сводя глаз с гостя. Амбулас же смотрел на угасающее пламя.

— Ах, чудеса! — продолжал Урбэм. — Вы прибыли так скоро! Но, увы, мы уже свезли на кладбище троих.

— Симптомы, — медленно, почти не разжимая губ, произнёс Амбулас.

— Что, простите?

— Симптомы. Какие.

— А! Симптомы… У всех одно и то же: спят который день — и не просыпаются. Совершенно не двигаются. Дышат едва заметно. Врачи говорили: когда приподнимали веки, зрачки были расширены полностью. Глаза казались чёрными! Вы представляете? — Урбэм всплеснул руками. — Да что я вам рассказываю? Вот, вот!

Он подбежал к столу посреди комнаты, выдвинул тумбу и достал аккуратно сложенный листок, после чего протянул его гостю.

Амбулас пробежал глазами по строчкам: «Дыхание заглушенное. Частота сердцебиения ниже нормы. Зрачки полностью покрыли радужку. Температура больных — от тридцати семи до тридцати восьми градусов. Состояние схоже на кому, но не является таковым». Внизу — подпись врача.

Он тяжело вздохнул, свернул листок и убрал во внутренний карман пальто. Положил руки на колени и замер, глядя перед собой. Это молчание продлилось не больше трёх минут. Губернатор не посмел его нарушить.

— Сколько больных? — резко спросил Амбулас, поднимаясь с кресла и впиваясь взглядом в Урбэма.

— На данный момент — четверо, господин Интенегри. — Губернатор шагнул к нему, заламывая руки. — Вы ведь уже предположили? Да? Только не говорите, что не знаете! Прошу вас!

— Нельзя медлить. — Гость взял чемодан. — Ведите меня сейчас же в дом к первому больному. И захватите журнал. Будете записывать за мной каждое слово и каждое действие. На счету каждая минута. Идёмте.

Глава 2. Под кровавым небом, под раскаты грома

Над городом нависла тяжёлая, взбухшая туча. Первые капли ударили по крышам — робко, словно пробуя землю на вкус, — а через мгновение хлынул ливень. Вода забарабанила по стёклам, застучала по черепице, заскрипела калитка под резкими порывами ветра. Дождь то усиливался, захлёстывая улицы сплошной стеной, то вдруг стихал до редкой мороси, то и вовсе замолкал на несколько секунд, чтобы обрушиться с новой яростью.

По мокрым, блестящим в тусклом свете улицам торопливо шагали двое. Тот, что покрупнее, то и дело спотыкался, неуклюже взмахивал руками и тихо бранился себе под нос; второй двигался бесшумно, держась почти вплотную к теням, — высокий, собранный, с холодным, ничего не выражающим лицом.

Нужный дом стоял во второй ветви справа, самый первый. Дверь звякнула, и оба вошли внутрь. Комната, вмещавшая и прихожую, и кухню, оказалась низкой, пустой, без перегородок. На ближней стене сиротливо висела изорванная куртка; в углу валялась груда тряпья, возле тёмного зева камина громоздились два больших горшка. Одинокая свеча на столе то уныло вспыхивала, то почти угасала, заставляя тени по углам то сжиматься, то расти. Внутри дом казался ещё печальнее, чем снаружи.

— Хозяева! — прохрипел Урбэм, отдуваясь и отирая мокрое лицо.

Наверху заскрипел пол, и через минуту вниз спустилась пожилая женщина. Амбулас сразу обратил внимание на её глаза — большие, блестящие, с такими глубокими синяками, будто она не спала целую вечность. Женщина была чересчур худа; вены на руках вздувались жгутами, волосы давно не знали гребня. Во взгляде её смешивались две крайности: беспредельное, иссушающее горе и робкая, едва забрезжившая надежда.

— Амбулас Интенегри, — коротко представился молодой человек.

— Иззи Темингол, — пролепетала она, ломая пальцы. — Вы пришли помочь? Вы тот самый господин, что приехал утром? Не зря мне приснился этот сон… Я видела вас! Вы были озарены солнцем. Вы спасёте её? Спасёте мою доченьку? Она увядает… — Голос её сорвался. — Она заболела восемь дней назад. Слегла вечером, просто от усталости, — и больше не размыкает очей. Неделю и день! Вы понимаете? Это очень долго!

— Не стой столбом, седая! — гаркнул Урбэм. — Веди скорее!

Поднялись наверх. Дверь комнаты под номером один отворилась, и взорам предстала кровать. На ней лежала молодая белокурая девушка лет шестнадцати-восемнадцати. Длинные волосы разметались по подушке; кожа была тусклой, почти серой, губы посерели. С первого взгляда трудно было сказать, жива ли она ещё, но слабое дыхание, едва приподнимавшее грудь, всё же угадывалось. Девушка лежала на спине, руки вытянуты вдоль тела. Из-под одеяла выглядывала голая стопа — мать поспешно заправила её обратно.

— Держите, Губернатор, — Амбулас извлёк из чемодана толстый журнал в кожаном переплёте и протянул его Урбэму. — Как договаривались: записываете всё, что я говорю и делаю. Не упускайте мелочей.

Он придвинул ближайший табурет к кровати и сел. Губернатор встал рядом, мать застыла в проходе, прижав ладони к губам.

— Возраст? — бросил Амбулас через плечо.

— Семнадцать… недавно исполнилось, — выдохнула женщина.

— Записывайте, чего ждёте? Каждую мелочь! — рявкнул молодой человек.

Урбэм вздрогнул, торопливо раскрыл журнал, выхватил из пиджака ручку и заскрипел пером.

Амбулас взял бледную руку девушки, нащупал пульс, помедлил. Затем склонился, приложил губы к её лбу, замер на несколько секунд. Потом осторожно приподнял веки, вгляделся в зрачки. Всё это заняло не больше двух минут.

— Сорок два удара в минуту. Температура ниже нормы на один-два градуса. Зрачки расширены полностью. Дыхание приглушённое, — продиктовал он бесстрастно.

Молодой человек снова раскрыл чемодан и извлёк три свечи, небольшой тканевый свёрток и серебряный амулет с гравированной подвеской в виде боевого топора — один из самых сильных известных ему оберегов.

— В доме есть свободная комната? — вдруг спросил он.

— Все заставлены кроватями… — прошептала миссис Темингол.

— Мы можем их сдвинуть. А зачем вам? — встрял Губернатор.

— Я сбегаю за мужем! — встрепенулась женщина и выскользнула прочь; через несколько секунд внизу скрипнула входная дверь.

Амбулас резко встал, вышел в коридор и принялся одну за другой дёргать двери. Губернатор семенил следом, на ходу делая пометки в журнале. Третья и пятая комнаты оказались заперты — видимо, там кто-то был. Остальные пустовали. Молодой человек остановился у комнаты номер шесть.

— Нет времени ждать. Помогите сдвинуть кровати, нужно место.

— Что вы хотите сделать, господин Интенегри? — Урбэм нервно облизнул губы. — Вы точно сможете помочь?

Амбулас метнул в него змеиный взгляд и процедил с нажимом:

— Вы собираетесь мне помогать или нет?

Губернатор, крякнув, отложил журнал и взялся за спинку ближайшей кровати. Тяжёлые доски цельного дерева, пропитанные сыростью, нехотя заскрежетали по полу. Матрасы скидывали на пол, и вскоре оба взмокли, хотя Амбулас за весь процесс не издал ни звука — только желваки ходили на скулах. Управились минут за пять. Затем молодой человек принялся стыковать матрасы, образуя широкую мягкую площадку, и, закончив, быстро вышел в комнату пациентки.

Стянул одеяло. Перед ним предстало обнажённое, бездыханное тело. Амбулас на мгновение отвёл взгляд, шумно выдохнул и заставил себя смотреть снова. Всё туловище было покрыто кровоизлияниями и кровоподтёками. Что-то убивало её изнутри — медленно, жестоко, неотвратимо. Он бережно поднял девушку на руки и понёс в приготовленную комнату.

— Батюшки! — выдохнул Урбэм, посторонившись.

Амбулас опустил мученицу на матрасы, поправил её голову, расправил волосы. Затем расставил три свечи: одну у изголовья, две другие — у локтей с обеих сторон. Сбегал в комнату под номером один и вернулся с небольшим бронзовым кубком.

— Заполните водой.

Губернатор беспрекословно повиновался и выбежал в коридор. Амбулас тем временем поджёг фитили свечей, натянул на шею амулет и опустился на колени. Взял девушку за руку — осторожно, словно фарфоровую — и зашептал слова на незнакомом языке, ритмичные и тягучие, будто древнее заклинание:

— Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте повус.

Вернулся запыхавшийся Урбэм с полным кубком, подал, снова схватился за журнал. Амбулас развернул тканевый свёрток. Внутри лежал кинжал с длинным и узким, хищно блеснувшим в свете свечей клинком. Он снова взял руку девушки, кольнул кончик пальца, подставил кубок и выдавил пять капель крови. Капли распустились в воде алыми облачками.

— Ло вонгу та повус. Ло вонгу та повус, — зашептал он, мерно покачивая чашу.

Урбэм глядел на всё это с широко раскрытыми глазами. Ничего подобного он прежде не видел. Слышать о таком — слышал, но не видел. Это пугало и завораживало одновременно.

Амбулас поднёс кубок к губам и сделал несколько глубоких глотков. Мгновение — и он повалился на пол, опрокинув чашу. Вода растеклась по доскам.

— Ужас какой! — взвизгнул Губернатор, бросаясь к нему. — Господин Интенегри! Так и должно быть? Вы дышите? Дышите. Значит, всё верно. Ведь верно? Верно, господин Интенегри?

Но ответа ждать не приходилось. Душа Амбуласа покинула тело и устремилась в иные пределы.

_____________________________________________________________________________________

Ад — это печь неугасимого огня. Место вечного наказания, где жертвы мучаются телесно и духовно в соответствии со своей греховной природой, совершёнными грехами и количеством отвергнутого ими света. Ад — это место, где нет Божьего милосердия, где Божий гнев изливается всепоглощающим пламенем, а люди вечно живут в мучении со своими неудовлетворёнными страстями.

В Евангелии от Матфея Господь говорит о суде: «Изыдут Ангелы и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов».

«Огненная печь» — так можно было описать то, куда попала душа Амбуласа. Но он прекрасно знал: перед ним не царство вечных страданий. Ад вечен и будет всегда. А то, где он очутился сейчас, — не более чем захваченный злом разум девушки, нуждавшейся в помощи. Её душа, охваченная огнём, который следовало потушить. Болезнь, которую он обязан вылечить.

Место это походило на бесконечное жерло исполинского вулкана. В кипящей лаве застыли чёрные неподвижные островки — от крохотных, в две ладони, до громадных, похожих на спины уснувших китов. Всё вокруг искрило жадным пламенем; вдалеке клубился густейший, непроглядный мрак, в котором то и дело проблёскивали багровые всполохи. Воздух был пропитан едким дымом и сладковатым зловонием серы. Жара стояла мучительная — она давила на плечи, забивала лёгкие, заставляла кровь стучать в висках. Небо над головой клубилось огненными тучами, гремело, звенело, издавало протяжные, полные муки вопли. Молнии с оглушительным треском били в скалы, высекая фонтаны искр.

— Кар-р-р! — раздалось над самым ухом.

Из ниоткуда возник чёрный, как сама ночь, ворон. Именно ворон — мудрая птица, столетиями обманывающая смерть. Он описал пару кругов над головой Амбуласа, сверкнул на лету мощным клювом, и тяжело опустился на каменистую землю. Чёрно-металлическое оперение отливало багрянцем, отражая кровавое небо; в глазах птицы плясали отсветы далёкого пламени. Ворон задумчиво уставился на человека. Амбулас протянул руку — но в ответ получил лишь короткий взгляд угольно-чёрных глаз и громкое, раскатистое «Кар-р!». Тяжело ударив крыльями, птица взмыла в душное небо и исчезла во мраке.

— Ну здравствуй, приятель, — промолвил молодой человек ей вслед. Поправил воротник пальто и добавил негромко: — Что ж, приступим.

В тот же миг торс, руки и ноги охватило синее сияние. Оно пульсировало, разгораясь всё ярче, в такт биению сердца. Вспышка! И словно по волшебству Амбулас оказался полностью снаряжён в тёмную кожаную броню. Нагрудник и наплечники комбинировались с длинной туникой; заклёпки на мягкой коже сидели так близко друг к другу, что образовывали эластичное металлическое покрытие, совершенно не сковывавшее движений. За спиной возник меч с длинным симметричным клинком и волнистым лезвием, отливавшим холодной сталью. На шее висел знакомый амулет с подвеской-молотом. Довершала средневековый облик цепь, плотно обмотанная вокруг левой руки: один конец крепился от плеча до локтя, другой переходил в остроконечный крюк.

Амбулас несколько раз подпрыгнул на месте, привыкая к новому весу, и рванул вслед за исчезнувшей тенью ворона.

Пейзажи не менялись: всё те же чёрные скалы, по которым огненными змеями стекала лава. Пыль, дым, где-то в отдалении горело нечто похожее на скрюченное, мёртвое дерево. Небо разрывали молнии; далёкие вопли то затихали, то взвивались с новой силой.

Вскоре путь ему преградил крутой склон — почти отвесная стена, которую невозможно было обойти: по бокам плескалась раскалённая жижа. Амбулас полез вверх. Перчатки спасали ладони от острых, как ножи, камней, но каждое касание отдавалось неприятным жжением. Пару раз валуны уходили из-под ног, и он срывался, съезжая вниз вместе с каменной крошкой. Приходилось начинать заново. Наконец, одолев препятствие, он вскарабкался на гребень.