Принц Дракон и ведьма с Запада

— Тебя не устраивает, — возразила я, глядя ему прямо в глаза. — Потому что если я умру, ты почувствуешь мою смерть. Твой дракон взревет и потребует покоя. До последнего вздоха ты будешь думать обо мне. Всегда. И это останется с тобой на всю твою жизнь.

Принц замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Но тут же исчезло, сменившись прежней решимостью. Он сплюнул на пол и процедил сквозь зубы:

— Посмотрим, Белинда.

Ксев шагнул ко мне, взял мою руку и, прежде чем я успела дернуться, полоснул кинжалом по запястью.

Боль вспыхнула такая, что я закричала.

Нет, не так. Я заорала. Завыла. Потому что это была не просто боль от пореза. Это была магия, впрыснутая прямо в кровь, разъедающая изнутри, разрывающая все мое тело. Мир померк, осталось только это — огонь, лед, миллион игл под кожей.

А потом я почувствовала ЕГО.

Ксев рухнул на колени рядом со мной. Его лицо исказилось такой же мукой, его рука схватилась за запястье — то самое место, где он порезал меня. На его коже проступила такая же рана. Кровь — его кровь — потекла по пальцам.

— Что... — прохрипел он, глядя на свою руку с ужасом. — Что это?

— Связь, дурной, — выдохнула я сквозь зубы. — Твоя боль — моя боль. Моя боль — твоя. Ты думал, связь истинных только приятные ощущения, принц?

Он зарычал, пытаясь встать, но ноги не держали. Мы оба корчились на каменном полу, и боль разрывала нас на части, смешиваясь в одно чудовищное целое.

И тогда это началось.

Слова полились из меня сами — неконтролируемо, как вода из прорванной плотины. Я не могла их остановить. Магия кинжала выворачивала меня наизнанку, заставляя говорить правду, всю правду, даже ту, что я прятала от самой себя сто лет.

— Мне было двадцать лет! — закричала я, вцепившись в его рубашку. — Двадцать! Я влюбилась! В простого парня, конюха! Я хотела сбежать с ним! А она... Алиенора... моя сестра... она сказала, что это позор для ковена!

Ксев замер, глядя на меня расширенными глазами. Боль не отпускала, но теперь в них было ещё и изумление.

— Она провела ритуал! — рыдала я, не в силах остановиться. — Отделила всё, что считала лишним. Всю мою доброту, всю мою способность любить, всю мою слабость, всю нежность! Вырвала это из меня и заточила в башне! А сильная, злая, правильная половина осталась на свободе и стала делать то, что она хотела! Убивать! Жечь! Питаться чужими снами!

— Постой... — прохрипел Ксев. Его лицо стало белым как мел, но он сжимал мои плечи, пытаясь удержать меня в реальности. — Ты хочешь сказать...

— Я — та самая лишняя часть! — выкрикнула я ему в лицо. — Сто лет в башне! Сто лет с одной крысой! А она, та другая, тварь, что убила твою мать — она на свободе! И сейчас, когда я вселилась в это тело, она... она... я не знаю, где она! Исчезла! Провалилась! Сдохла! Я не знаю…

Взвыла так, что кажется оглушила принца. Ксев смотрел на меня так, словно и не понимал, как будто я говорила на древнем языке. В его глазах бушевала буря — недоверие, шок, удивление.

Но магия кинжала не отпускала. Теперь пошли другие картинки, другие слова. Из Милы.

— Ей восемь лет! — закричала я, и голос мой стал чужим, детским. — Мама печет печенье! Кухня в муке! Она смеется! А потом... потом папа ушел! И мама плакала ночами! А Мила зажимала уши подушкой, чтобы не слышать!

— Что за... — выдохнул Ксев.

— Ей шестнадцать! Первая любовь! Мальчик из параллельного класса! Он обещал прийти на свидание и не пришел! Она ждала три часа под дождем! А потом узнала, что он поспорил с друзьями, что сможет её развести на первый раз!

— Откуда ты знаешь? — прошептал он, и в его голосе не осталось ни капли прежней уверенности.

— Ей двадцать три! Она хоронит лучшего друга! Рак, последняя стадия, полгода в больнице! Мила одна! Совсем одна! Никого! Папа и мама погибли по пути на дачу. Остались только кредиты и работа, от которой хочется выть! Она идет в кафе выпить кофе и встретить там хоть кого-то, кто посмотрит на неё как на женщину, а не как на какой-то придаток!

Я захлебывалась словами, слезами, чужой болью, которая теперь стала моей. Мила внутри меня рыдала в голос, и эти рыдания вырывались наружу уже моим ртом.

— А там сидел ты! — закричала я, глядя на Ксева. — Сотворил иллюзию, чтобы поймать темную мою часть. С этими своими зелеными глазами! С ямочкой на подбородке! И она подумала: "Вот оно! Вот шанс!" А ты оказался принцем-инквизитором, который охотится на таких, как я! И теперь мы здесь! И нам больно! Всем троим больно!

Ксев сидел на полу, прижимая меня к себе (когда это случилось? я не заметила), и его руки дрожали, когда он гладил меня по волосам. Боль постепенно отпускала — кинжал, видимо, сделал свое дело, и магия рассеивалась. Но теперь вместо боли пришла слабость. Такая, что я не могла пошевелиться.

— Мне очень больно, принц, — прошептала я, утыкаясь лицом в его грудь. — Очень.

И разрыдалась. По-настоящему. Как не плакала никогда за эти сто лет. Всё, что копилось внутри — страх, одиночество, тоска по несбывшейся любви, по нормальной жизни, по теплу — всё выплеснулось наружу.

Ксев не двигался. Просто сидел, обхватив меня руками, и чувствовал, как бьется мое сердце. Её сердце. Милы. И мое — где-то там, внутри, слившееся с ним в один ритм.

— Я не знаю, — вдруг тихо сказал он. Голос его был хриплым, неожиданно ласковым. — Я не знаю, что теперь думать.

Я подняла на него заплаканное лицо. В его глазах не было ненависти. Только растерянность. Такая глубокая, что она делала его почти... человечным.

— Тогда перестань думать, — прошептала я. — Просто... побудь здесь. Рядом. Пожалуйста. Просто обними меня.

Ксев замер. Я чувствовала, как внутри него борется всё — его прошлое, его ненависть, его долг. И то, что он так старательно прятал даже от себя. Связь истинных пар.

— Ты ведь понимаешь, — сказал он наконец, — что если это правда... если ты действительно не та ведьма... это ничего не меняет. Ты всё равно часть её. И ты здесь. В теле, которое я обязан уничтожить.

— Понимаю, — ответила я, не отводя взгляда. — Но сейчас мне всё равно. Потому что если ты меня убьешь, ты почувствуешь это. Всю жизнь будешь мучаться. И никогда себе не простишь.

Он сжал челюсти со скрипом. Его пальцы на моей спине напряглись.

— Ты слишком самоуверенна, ведьма.

— Я просто знаю правду, — прошептала я. — И ты её тоже теперь знаешь. Хочешь ты того или нет.

Мы сидели так долго. В тишине, нарушаемой только моими всхлипами и его дыханием. Где-то за стеной капала вода. Где-то далеко кричала ночная птица. А здесь, в этой маленькой каморке, двое врагов держали друг друга так, будто это единственное, что спасало от падения в тьму.

— Мне нужно идти, — наконец сказал Ксев, но не пошевелился.

— Нет, — ответила я, но не отпустила его рубашку.

Он усмехнулся — горько, без тени веселья.

— Ты невозможная женщина, Белинда. Или Мила. Или как тебя там.

— Можешь звать меня катастрофой, — предложила я. — Мила называет меня именно так.

Внутри меня уже смеялись. Мила, кажется, начала приходить в себя.

— Катастрофа — это мягко сказано, — проворчала она.

Ксев медленно, очень осторожно, отстранился. Помог мне сесть ровнее, прислонив спину к стене. Его руки — те самые, что минуту назад дрожали от боли — теперь двигались уверенно, но в них появилась какая-то новая осторожность.

— Я пришлю еду. И воду, — сказал он, поднимаясь. — И что-нибудь теплое. Не хватало еще, чтобы ты околела раньше, чем я решу, что с тобой делать.

— Как трогательно, — прошептала я, чувствуя, как силы покидают меня. — Принц заботится о своей пленнице.

— Прямо рыцарский роман, — добавила Мила.

— Заткнись, Белинда, — беззлобно бросил он, но в его голосе не было прежней стали. Только усталость.

Ксев сам отвел меня в яму и ушел. Люк захлопнулся. Я осталась одна, прислонившись к холодной стене, с заплаканным лицом и дрожащими руками. А в груди всё ещё пульсировало тепло его тела. Его рук. Его сердца, забившегося в унисон с моим.