Свет неугасимый
- -
- 100%
- +
© Мила Ефремова, 2026
© Интернациональный Союз писателей, 2026
Составитель сборника Михаил Песин
* * *От составителя
По правде говоря, не представлял, как непросто мне будет написать эти несколько строк, предваряющих книгу Людмилы Ефремовой – поэта милостью Божией, весёлой, переполненной энергией, искрящейся талантами Миланечки, которой в августе минувшего года исполнилось бы семьдесят. Непросто потому, что не понимаю, как можно рассказать в них о человеке-творце, масштаб которого и за тридцать три года подаренной Богом совместной с ней жизни так и не смог осмыслить. Поэтому, предоставив читателю возможность определить собственное отношение к её творчеству, предлагаю просто пройтись по некоторым реперным точкам шестидесятилетней жизни Поэта.
Оттолкнёмся от того, что хоть и начинается одно из её стихотворений строчками: «Мы шли друг к другу, выбирая путь / По компасу, по карте, по указке…», рождение в семье офицера военно-морского флота никаких возможностей «выбирания пути» не предоставило. Появившись на свет под сенью белоснежных хребтов Фанских гор в жарком Душанбе (тогда ещё Сталинабаде), почти сразу же волею военного командования была перенесена она в суровые, ветреные холода городка Видяево на берегу Баренцева моря. Там-то двухлетняя Милаша, встав на табурет посреди кухни барака, в котором проживали семьи моряков-подводников, впервые заявила о своём даровании, продекламировав экспромт: «Керогаз, керогаз, не пыхти ты на нас!». Потом был город Даугавпилс, и наконец – юность в Горьком: школа, музыкалка, радиофак политеха. И везде – лучшая! Золотая медаль, красный диплом… Но главное, сколько себя помнила – стихи, стихи, стихи! Яркие, сочные, непохожие на всё, что писали сверстники, соратники по литстудии при Горьковском СП СССР, руководимой знаменитым Стариком – прекрасным нижегородским поэтом Борисом Ефремовичем Пильником, литобъединениям «Данко» и «Марафон».
Милочке два годика
В те, называемые застойными, годы для инженера-системотехника завода имени Фрунзе стихотворчество вполне могло остаться, как тогда говорили, самодеятельностью: «вольнодумному» автору не то что об издании первого поэтического сборника – о более-менее приличной газетной публикации невозможно было и мечтать.
И всё-таки Судьбе было угодно распорядиться по-своему. «В сугробах коченел Речной вокзал… и был, конечно, первый поцелуй… когда за тридцать…» – написала она после нашего первого свидания, и через несколько месяцев, спасая любовь, укатили мы на край света, аж в Якутск! Без денег, без жилья. С одной лишь верой друг в друга да в твёрдость обещания редактора республиканской «Молодёжки» взять меня на работу и помочь семье обустроиться. Решиться на такой шаг матери двух маленьких сыновей – безумство храбрых! Но в награду – почти моментальное и безусловное приятие её таланта местной литературно-театральной тусовкой, публикации больших поэтических подборок в литературно-художественном журнале «Полярная звезда», не говоря уже о литературных страницах республиканских газет. И наконец – первая книжка стихов «Характер» в Якутском книжном издательстве.
Потом было ярчайшее десятилетие жизни на БАМе в столице Южно-Якутского территориально-производственного комплекса – городе Не́рюнгри, где, во-первых, осуществилась её мечта о работе со словом (Людмила стала корреспондентом городской газеты «Индустрия Севера», членом Союза журналистов России), а во-вторых, выполняя поручение Якутского отделения СП СССР, создала и долгие годы вела литобъединение «Серебряное звено», вырастив из «рабочих поэтов» не одного профессионального члена писательского союза.
Казалось бы, чего ещё? Но только не для Милы с её неуёмной тягой к познанию чего-то нового, доселе ей неведомого. Достигнув высот профессиональной журналистики, она неожиданно для всех устроилась… завлитом Нерюнгринского республиканского театра кукол и, следуя завету любимого поэта Бориса Пастернака во всём стремиться «дойти до самой сути», пошла учиться на театральный менеджмент в московскую Высшую школу театрального искусства при Российской академии театрального искусства. И вновь – отличница! Неудивительно, что в суровые 90-е, когда разрушающаяся жизнь в «розовом городе мечты» вынудила вернуться в Нижний, Миланя безоговорочно была принята на должность заместителя директора Нижегородского театра оперы и балета.
…Мы будем ещё жить – отчаянно и трудно,Навязчиво и трубно нас будет звать судьба.И просыпаться вновь холодным серым утром,И по дорогам вскользь лететь невесть куда…Неиссякаемое жизнелюбие, творческая неудовлетворённость и любопытство ещё не раз будут заставлять её менять место работы, профиль занятий и даже… получать новую профессию. Отучившись на кафедре практической психологии НИРО, начала она «лечить человеческие души» не только поэтическим, но и профессионально-врачебным словом.
Приходили ко мне разговаривать разные люди…
…………………………………………………………
…Я их боли смывала по мере своих умений.
Их боли смывала… Должно быть, кровью сердца. А собственная страшная Боль подкралась исподволь. И когда стала явью, возникла дилемма: смириться с ней либо сделать отчаянную попытку одолеть.
Знаешь, что такое Боль?Изволь.Так соль,разъедая тело, горит огнёмв нём…Последний раз, словно замыкая круг, Судьба выстроила Миланин путь опять в жаркий край. На этот раз в израильский город Ашдод, где профессора клиники Каплан подарили надежду, которой она жила ещё два с лишним года…
Шла, тихонько напевая,башмачками топоча……свет неслышно погасилаи ушла, как не была.А вот – дудки! Свет души твоей, Поэт Мила Ефремова, твоего облачённого в поэтические строчки таланта погасить невозможно, ибо он – неугасимый!
Михаил Песин,поэт, член Союза писателей МосквыДля тех, кто завтра придёт
О творчестве Людмилы ЕфремовойПрекрасному предела нет. Так же как и совершенству.
Поэт прекрасен тем, что жив, непредсказуем и меняется каждую секунду; он в той же мере дитя мгновения, в какой и ребёнок Вечности.
Как нам быть с теми, кто уже ушёл за горизонт, перешагнул Порог?
Людмила Ефремова, Мила Ефремова, Мила… Людмила – милая людям. И – милая стихам, любимая стихами: ощущение, что она носила стихи за пазухой, у сердца, как драгоценных белых голубей, и, внезапно и сильно руками взмахнув, выпускала их, бросала в небо: летите!
Бросала – людям… крылатый хлеб поэзии, крылатую мечту о вечном путешествии, о вечном Мире в сердце твоём…
Мила ушла. Ушла ли, если её стихи – с нами? Может, ей ещё только предстоит прийти к людям? Вернутся голуби. Возвратятся странники по звёздам. Они не расскажут о скитаниях своих: они о них – споют.
Молчи, молчи. В глубинах зреет слово,Ему ещё являться не черёд,Оно ещё для дела не готово —Не дышит, не играет, не поёт.Молчи, молчи, наивный прорицатель,До времени замкни свои уста,Следи покуда за гаданьем капельПо розовой ладони лепестка.Переживай зерна произрастаньеИ вымиранье редкостных зверей.Пусть не открыть – пытайся вникнуть в тайнуВсего живого на земле твоей. (…)Мила – смелый человек. Она нарушала, разрушала, запрещала, возрождала, воскрешала себя. Собирала по крохам. Лепила на ощупь, вслепую. Улыбалась, когда особенно крепко и дико судьба хватала за горло. Она, как в той знаменитой старой песне, шла по жизни смеясь, и только самые близкие, самые родные и любимые люди видели её слёзы, понимали её отчаяние, утешали и утишали её боль и горечь. Человек не живёт без трагедии, особенно поэт, изначально настроенный на камертон радости, но вынужденный жить в самой сердцевине земных страданий.
Как преодолеть Время? Как с ним, с главным врагом, побороться? Очень просто: надо стихом обнять и полюбить его. Чистый и честный голос, искренний, полный великой любви, всегда далеко слышен. Но, как любое искусство, поэзия не только искренностью жива; поэзия не терпит приблизительности, лукавства, дилетантства, неумения, лицемерия, лживого пафоса. Для того чтобы сыграть «Лунную сонату» или «Полонез-фантазию», надо сначала долго, страдально, терпеливо учиться музыке. Чтобы играть, как дышать. Играть, как жить. А жить так, как музыка звучит. Как поэзия – дышит…
Всё можно, всё – когда бы только знать,Что это в утешение и в радость.Пускай бушует девственная младость —Всё можно, всё – когда бы только знать.Всё можно, всё – когда бы только знать,Что светофор не загляделся краснымБесовским светом… Пусть и без соблазна,Но кое-что возможно – только б знать.Всё можно, всё – теперь. Гляди вперёд!Твой тепловоз оставлен машинистом,Свистит листва, и стрелочник неистов…Всё можно, всё. Теперь — гляди вперёд!
У мамы на руках и на Севере тепло…
От нижегородских круч над Волгой-матушкой до сибирских гольцов, от якутских синих, железных морозов до жёлто-каменного, песчаного зноя Иерусалима – немало щедростей показала ей Земля-планета, поднесла судьба-звезда, как хлеб-соль, на широком зимнем, серебряном, заиндевелом блюде. Жизнь и судьба – не синонимы. Судьба вышита ярким крестом по снегам и пескам, а жизнь – она внутри. Она есть биение сердца. Она – тайна. Ты сидишь в кресле, ты лежишь в кровати, ты закрываешь глаза, с трудом преодолевая боль, зачёркивая её черновик кромешным сном, а жизнь стучит в твоей груди, разрывая хрупкие рёбра, и ты понимаешь: сейчас вылетит птица, негоже ей в неволе томиться. Дух веет, где хочет! Древняя Библейская истина целиком и полностью подтверждена поэтом в строчках, что льются слезами, прорезают тело кровью, но душа, как ни странно, исцеляется именно ими. Дух – это врачебный бинт, снежная марля. Дух – хлеб для голодных, мир для измученных сражениями, вера для тех, у кого отняли Бога.
И Дух – его работа! – да, в поэзии.
Ещё не прирастают звуки словК сознанию, что странствует по телу,Как лодочник, забросивший весло,Плывущий наугад в тумане белом.Сокрыты поволокой небеса,И не видать ей ни конца, ни края.Ах, лодочник, в седых твоих усахНе золотая рыбка ли играет?Эй, лодочник, пройдёмся по песку.Возьмём с собой измученное тело,Нальём вина, разгоним грусть-тоску…Ну что тебе искать в тумане белом?Молчание. Размыты корни слов.Из влаги проступает абрис лодки.Эх, лодочник, забросивший весло,Куда-то ляжет путь твой некороткий…
… а с папой – морским офицером и вовсе ничего не страшно
Мы не знаем, что такое поэзия. Почему человек говорит в рифму, слагает стихи. Только ли потому, что его жизнь интуитивно, изначально ритмизована и, как в той шутливой Библии музыканта Ганса фон Бюлова, am Anfang war der Rhytmus… («В начале был ритм…»)? Только ли потому, что первозданная, первобытная поэзия – это песня и молитва? Мила Ефремова жила поэзией; так живут надеждой на спасение терпящие бедствие, так передают огонь – из рук в руки – погибающие от нашествия тьмы кромешной. «…Так начинают жить стихом», – сказал когда-то Борис Пастернак, и всякий поэт жить стихом продолжает внутри всех передряг и предательств, внутри всех войн и замирений, на фоне глобальных потрясений и личных неизбывных драм. И стихи становятся прочным (и, увы, таким тонким!) канатом, по которому поэт переходит жизнь над пропастью смерти: отважно, безоглядно и стремительно.
А если и любовь —то всё одна и та же.А если и печаль —то только о тебе.А если и мечты —то не мечтаю даже.Я не хочу изменв простой своей судьбе.и если этот мирположен мне в наградуи если этот миртавром мне на плечовозложен палачом —иного мне не надо,хоть со слезами, но…«Ещё, – спрошу. – Ещё!»Великая судьбаиль горькая судьбина —года произведутсвой точный пересчёт.Но даже если ятвой светлый рай покину,и на пороге в ад«Ещё, – спрошу. – Ещё!»Поэт Людмила Ефремова… Помню её широко распахнутые цветочные огромные глаза, глаза цвета неба, а вернее, цвета весенней фиалки. Она глядела так же, как пела. Её голос, нежный и сильный, когда она читала стихи, превращался в чудесный природный вокал, и стихотворение обретало очарование архаического, почти античного, забытого мелоса. Но перед нами – при всём изяществе стиля и образной и семантической грациозности – современный художник. Миле были внятны все дымные, кровавые и остросюжетно-необратимые приметы Времени, в котором она жила. Ведь она была журналисткой – а это значит, свидетелем. «Свидетельствую, ибо истинно»[1]. И да, конечно, «…блажен, кто посетил сей Мiръ в его минуты роковые» (Ф. И. Тютчев). Со всей громадной сердечною чашей своей Вечной Женственности (ею она была одарена безмерно), Мила насквозь видела, как некий духовный рентген, рок преступления и обречённость возмездия. Стиховою фантазией, вольным полётом поэтики она спасалась от пытки безжалостной документальностью, от болевого порога жёсткой и жестокой правды.
В традиции русской поэзии – сражаться стихом.
Но в традиции русской поэзии и утешать стихом. И перевязывать стихом раны. И прощать стихом прегрешения. И молиться стихом – сиречь самою любовью – на пороге гибели о бесконечной жизни.
Ничего не будет, слышишь?Будет так же, как всегда,Тот же ветер биться в крышу,Замыкая провода.Те же вымокшие сени,Перекошенный венец,И любовь – из опасеньяНе отчаяться вконец.Прозаик Людмила Ефремова… А чем проза отличается от поэзии? Как говорил Максимилиан Волошин, проза – стихи, записанные в строчку, а поэзия – проза, записанная в столбик. Шутки шутками, но личность человека неделима; у ритмики прозы, у её вербального наполнения свои законы, кто же спорит, но если в прозе автор перестаёт быть поэтом, проза теряет смыслы: то, ради чего её создают. Мила – поэт и в прозе; прозу ей было легко писать – журналистская школа помогала в композиции, в разработке сюжета; но ведь искусство – это чувство, а чувство есть чистая поэзия, и ей Мила никогда не изменяла.
«Человек лежал на жёлтом песке. В ногах у него колыхалось синее море. Над головой висело синее небо. В синем небе летела белая птица. Ей это трудно удавалось – трудно лететь в висящем небе. Птица усердно махала крыльями, словно пытаясь перелистнуть слипшиеся страницы. Человек поднялся с песка прямо в синее небо и полетел рядом с птицей, помогая ей перелистывать страницы. Он не заметил, как сам превратился в эту белую птицу, но, когда понял, синее море уже лежало под ним, заливая видимое пространство от края до края, небо расширилось и потеряло границы. Оно поднялось вверх, изогнулось куполом, уходя краями в бесконечность. (…)»
Прожить жизнь во взлёте или в падении?
Прожить жизнь в пути к вершине, в синие небеса – или в мучительной дороге в пропасть забвения, в чёрную яму никому-ненужности и бессмыслицы?
Жизнь непонятна нам, живущим. Ещё более непонятна смерть. Мы все боимся смерти; мы не хотим о ней и говорить, и думать; мы делаем её нравственным табу; но не проходит и дня, чтобы мы не говорили, пусть шёпотом, о ней и не помышляли о ней, хоть краем сознания.
Поэт переступает Порог. Боже, как жаль расставаться! Я не сделал всего, что хотел. Я ещё не надышался. Я ещё не сказал любимому человеку, как беспредельно я люблю его. Что со мной будет там, за Порогом? Ждёт ли там жизнь? Разве смерть – пустота? Зачем Мiръ устроен именно так, не иначе? И что я, поэт, могу сделать ещё для моего Мiра, ведь завтра я его покину навсегда?
Я могу – спеть.Мою последнюю песню…А завтра она станет первой.Для тех, кто завтра – на землю – придёт.Вот свет, за которым кончается дом.И дом, за которым кончается свет.И нам говорить уже можно о том,Чего нет в помине и в памяти нет.Там чёрным асфальтом застыла река.Там в каменном небе висят облака.Там мёртвою хваткой сжимает рукаВека.Но ты, за которым кончается жизнь,И жизнь, за которой окончишься ты, —Всего лишь томление сжатых пружин?Всего лишь могильные в лентах цветы?Пусть солнце устало сойдёт в облака.Пусть так же бессильно повиснет рука.Но кто-то ж поднимет заздравный бокал!Пусть так!А ты, за которым кончается жизнь,В дому, за которым кончается свет,Возьми себя в рукии продержись.Привет!Елена Крюкова,поэт, прозаик и искусствовед,член Союза писателей РоссииМиланечке
Прогуливаясь чинно по бульварамна склоне остывающего дня,какой бы мы смотрелись славной парой,когда б ты не покинула меня.Лучи заката нам бы лица грели,ложились листья под ноги, шурша,и мы бы вместе не спеша старелии уходили в вечность не спеша.Когда бы мне тебя на этом светеподольше задержать хватило сил,как был бы каждый новый стих твой светел,какие б тайны для меня открыл!Мой друг, мне несказанно одиноко!До хруста сводит скулы немота.Душа, как в перевёрнутый бинокль,глядит, скользя по избранным местамсвиданий наших, споров и скитаний,рассматривая радости вразброс,сводя с ума от сонного дыханьяи запаха рассыпанных волос.Мой друг! Ты завещала – продержаться.Как видишь, я держусь – ещё, пока.И эти листья, что, шурша, кружатся,и этот остывающий закат,пьяня хмельным сентябрьским настоем,ещё спасают душу от трухи.И, кажется, бормочутся пороютвоих небес достойные стихи.Михаил Песин, 2023 г.Шла, тихонько напевая
Шла, тихонько напевая
Шла, тихонько напевая,башмачками топоча,на везенье уповая,оглянулась сгоряча.Непоспешна, небезгрешна,но наивна испокон,спелой ягодой-черешнейзакатилась на огонь.Погостила, погрустила,обсушила два крыла,свет неслышно погасилаи ушла, как не была.
Шла, тихонько напевая…
«Мы пели часто бестолково…»
Мы пели часто бестолково.Мы пили часто, бестолково,по подворотням и столовым,что было и тогда не ново.Мы пили часто – пели чисто.Овалов наши хризантемысветились нежно и лучистоу пьедестала вечной темы.И тени вечные летали,роняя призрачные перья,но мы, бравируя летами,стихов не сочиняли – пели!Нам было просто, было лихоронять слова, как листья в осень,как солнцу радужные бликилегко ронять, не мучась вовсе.Мы были, может быть, неправы,но, кажется, тогда лишь жили,когда умели крикнуть «Браво!»над сочиненьями чужими.Ах, как нам всё легко давалось:дружилось, верилось, мечталось,что все мы будем гениальны,что поезд наш не отошёли даже что в дороге дальнеймы сядем все за общий стол…«Я неправа, конечно…»
Я неправа, конечно,ах, как я неправа!Мне мячики черешниныряли в рукава.И в ямочке ключицы,где дрёма их свела,им снилось, будто птицатам гнёздышко свила.А может быть, им снилисьдва листика-крыла…Я неправа, мой милый?Я снова неправа.Я неправа, конечно,есть в жизни больший толк,чем ягоды черешни,чем тела смуглый ствол.Чем в прошлогодней почтезабытые слова…Но что им до того, чтоя вечнонеправа!«Каприз капели тем и был хорош…»
Каприз капели тем и был хорош,Что был по-детски весел и беспечен!Он еле усмирял себя под вечер,К утру ж его охватывала дрожь.Нелепою горячностью гоним,Он прыгал с крыш на головы прохожим,Их щёлкал по щекам, хлестал по коже…Но что они могли поделать с ним?!Когда ж (ещё был март) звенел морозИ гнал людей в тепло под одеяло,Малыш садился, не смутясь нимало,Играть в шары оледеневших слёз.«Ничего не понимаю…»
Ничего не понимаю,Ничего не говорю…В небе бабочка летает,Лето клонит к сентябрю.Я валяюсь на спине,Я кусаю колосок.Солнце ползает по мне,Золотит седой висок.Муравей залез в рукав,Муравей пускай неправ —Мне не хочется сердиться,Я на равных среди трав.Я такая же букашка,Или клевер, или кашка,Или даже зверобой —Всё равно горжусь собой!Я не лошадь, не батрак,Мне не страшен ваш бардак.Я валяюсь среди поляВ эту средупросто так!«Всё то, что было: было и прошло…»
Всё то, что было: было и прошло.К чему трясти набитою мошною.Исканье истины – пустое ремеслоИ мало не доходное – смешное.Устали гнуть рапиры храбрецы,Под Дон Кихотами издохли Росинанты,С шутами поменялись мудрецыИ колпаками, и расцветкой мантий.Перевернулся мир. Что толку в нём,Когда на пьедестале ложь и скукаИ под могучим бронзовым конёмЛежит придавленная не змея, а муха?Куда как громки трубы тех властей,Куда как робки черни разговоры.И лезут в козыри шестёрки всех мастей —Из грязи в князи – подлецы и воры.О как тяжёл начавшийся спектакльИ как бездарны зачастую роли.Но бросить всё? Оставить просто так?Ну нет! У нас ещё достанет волиВсё доиграть! До точки. До конца.До тех ещё неизмеримых далей,Где сути аллегории певцаНи зритель, ни он сам не разгадали.«Старый дом на четыре окошка…»
Н. Д.
Старый дом на четыре окошка,К старой лестнице старый подъезд,На заборе старинная кошка,Старый мех у которой облез.В этом стареньком доме старушкаТридцати с половиной годов.У неё есть китайская кружкаИ знакомых до сотни голов.А ещё у старушки – подружка,И не кто-нибудь вовсе, а я!И по поводу этой петрушкиСочиняется песня моя.Если спросят меня, почему ж такМне охота старушку любить,Я отвечу им так: потому чтоЕй не стыдно старушкою быть…«Ах, рыжая Белочка, солнечный зайчик…»
Ах, рыжая Белочка, солнечный зайчик,Кому вы несёте свой тоненький пальчик?Кого перламутром печальной ВенерыКоснётесь наутро с улыбкой неверной?Кого напоите коктейлем из стопки,Где смешаны чувства, слова и поступки,Где пьяная вишня томится упрёком…Ах, рыжая Белочка, чёрное око.Кого вы искали?Кого вы достали?От глаз не исходят морщинки печали,И меркнет улыбка, как день на пределе…Но люди не видят.Но люди при деле.При деле одели.При деле раздели.При деле заели.При деле отпели.При деле забыли, засыпали пылью…Но корнем былинка срастается с быльюИ тянет росток свой под солнце, и значит,живёт моя Белка, мой солнечный зайчик!«Он пьяный пускает слюну…»
Он пьяный пускает слюну,Он рифмы бормочет невнятно,Он требует – что? Непонятно, —Зрачками упёршись в луну.И можно ль его уважать?И можно ль пред ним преклоняться?Да по́лно! Какие богатстваХранит пропита́я душа?И он ещё учит уму,К тому ж неказист и невзрачен.Но, Боже, как чист и прозраченТот стих, что даётся ему!«Зачем я смеялась над другом…»
Зачем я смеялась над другомИ дёргала острым плечом,Когда говорил он:– Я будуПисать, ибо знаю о чём!Зачем мои дерзкие губы,Усмешку тая в уголках,Шептали надменно:– Я будуПисать, ибо ведаю как!Зачем мы не вняли друг другу?И вот, исправляя просчёт,Гоняем, как лошадь по кругу,Он – как…Я, понятно, – о чём…«Молчи, молчи. В глубинах зреет слово…»
Молчи, молчи. В глубинах зреет слово,Ему ещё являться не черёд,Оно ещё для дела не готово —Не дышит, не играет, не поёт.Молчи, молчи, наивный прорицатель,До времени замкни свои уста,Следи покуда за гаданьем капельПо розовой ладони лепестка.Переживай зерна произрастаньеИ вымиранье редкостных зверей.Пусть не открыть – пытайся вникнуть в тайнуВсего живого на земле твоей.Когда ж тебе привидится причинаИ суть явлений высветит ясней,Молчи, молчи… Великие мужчиныОб этом не болтают, ей-же-ей!«Как пусто в доме. Как опрятно…»
Как пусто в доме. Как опрятно,Полы оранжево-чисты.И даже солнечные пятнаНе нарушают чистоты.Хожу по убранной квартире,Сама оранжево-чиста.Вне одержимости гордыней.Вне ощутимости креста.Четыре возраста
Всё можно, всё – когда бы только знать,Что это в утешение и в радость.Пускай бушует девственная младость —Всё можно, всё – когда бы только знать.Всё можно, всё – когда бы только знать,Что светофор не загляделся краснымБесовским светом… Пусть и без соблазна,Но кое-что возможно – только б знать.Всё можно, всё – теперь. Гляди вперёд!Твой тепловоз оставлен машинистом,Свистит листва, и стрелочник неистов…Всё можно, всё. Теперь – гляди вперёд!
Отличница-пятиклашка
19-летняя студентка радиофака политеха
Всего лишь полтинник
«Всё будет по-прежнему…»
Всё будет по-прежнему —Не доискатьсяПричин невозможностиНе повторяться.Всё будет по-прежнему:Ветер отвоет,Снега отойдут,И суставы отноют.И ворох сирениПод соловьямиСогнётся, как сучьяСентябрьских яблонь.По-прежнему кто-тоОднажды заметит,Что с дыней чарджуйскоюРодственен месяц.Что звёзды летят,Словно падают листья,Что короток августИ Спас уже близко.Что, видимо, вскореЗакончится летоИ снова прислышитсяПесенка эта:Всё будет по-прежнему…