Под северными небесами. И в самую темную ночь

Mila Olsen

Entführt – Bis in die dunkelste Nacht

© 2016 by Mila Olsen

© Сорокина А., перевод на русский язык, 2025

© Сергеева В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

В тот день, когда в Канаде стоял пробирающий до костей мороз, мне отчаянно хотелось умереть. Я помню ледяной ветер, что дул со склонов гор под стальным, без единого облачка, куполом неба. А потом я встретил тебя, и мое сердце забилось с новой силой. В тебе было что-то, что подсказало: сдаваться рано. Клянусь, Лу, тогда, в ту суровую канадскую зиму, я еще не понимал, что это было. А если бы понимал, не стал бы тебя похищать. Прошу, поверь мне.

Поначалу я думал, что меня восхитили твои глаза, – глубокие небесно-голубые глаза, из-за которых ты показалась невинной, словно младенец. В них я увидел свободу и тут же решил безоговорочно им верить.

Хотя, быть может, дело было в твоих волосах, в игре солнечных бликов меж прядей. Я уже не могу сказать точно, – кажется, будто все это случилось много лет назад.

И все же, Лу… Глаза и волосы – всего лишь черты. Ничто в сравнении с тем, что я нашел в тебе. Сейчас мне бы хотелось никогда не знать тебя, чтобы не сожалеть о прошлом.

Хотел бы я, чтобы ты осталась той смеющейся блондинкой, что кружится в белой блузке в саду у дома в Эш-Спрингс. А я – парнем, который в жизни видел одну лишь беспросветную тьму.

Ведь тьма защищает нас от того, что не хочется вспоминать.

Но разве я могу тебя забыть?

Глава 1

Есть только ветер. Больше ничего. Нет даже меня. Лишь воющий над зубчатыми горными хребтами, словно стая волков, шинук.

Какое-то время я в замешательстве оглядываюсь. Я стою посреди замерзшего озера Квайет, совершенно сбитый с толку, будто потерявший память.

В последнее время я становлюсь все рассеяннее. Забываю, что хотел сделать, забываю даже, о чем думал. Наверное, я так долго был один, что слился с природой, и никаких мыслей не осталось. Вместо них – лишь образы стального неба, хвойных деревьев, холода и ветра.

Мой взгляд скользит по заснеженным верхушкам елей на берегу. Они не в силах сопротивляться порывам ветра. Порой с ветвей срываются горсти снега и рассыпаются в воздухе на миллионы кристаллов. Но вся эта кипенно-белая красота совершенно не трогает меня.

Я делаю шаг. Припорошенный лед хрустит под ногами, будто готов в любой момент треснуть. Каково это – уйти под воду при температуре минус четырнадцать? Сколько пройдет времени, прежде чем я умру от обморожения? Или я скорее утону?

Что это за мысль мелькнула в голове перед тем, как я остановился? Я сжимаю и разжимаю холодные пальцы в перчатках, а затем натягиваю шерстяную шапку почти до бровей.

Примерно в десяти шагах от меня – небольшая прорубь. Я сделал ее, чтобы было проще набирать воду. Рядом с прорубью – два ведра, между ними – топор.

Внезапно сознание проясняется вновь, и я вспоминаю, что хотел сделать. Нужно составить список припасов – вчера я открыл последнюю банку моркови. А еще я хотел взять бензопилу и распилить еловый ствол за хижиной, чтобы у меня был запас дров на случай, если вдруг заболею. Еще нужно заделать течь в крыше, а еще я только что сделал прорубь, ведь лед на озере уже достаточно толстый.

Оглядываюсь через плечо на бревенчатую хижину над невысокой насыпью. Мои ежедневные планы кажутся такими же нереальными, как восхождение на гору Мак-Кинли. Мне не хочется ничего делать для будущего, я не хочу даже думать, что будет завтра. Завтра будет неотличимо от сегодня. Пустое и одинокое. Моя жизнь – замкнутый круг, выхода из которого нет. Нет и никогда не было.

Меня охватывает дрожь, и вовсе не из-за минусовой температуры – возвращается страх, от которого я никак не избавлюсь. Иногда зимой мне кажется, что все совсем плохо. Накатывает не только тихий ужас – я чувствую себя покинутым. Холод тихо опускается на землю, словно ледяной плащ, и я начинаю думать о Рождестве и Новом годе. О счастливых семьях в украшенных гостиных, об индейке с каштанами и картофельной запеканке. О толпах мам и пап, которые заваливают детей такими горами подарков, будто другого повода не предвидится.

Иду дальше. Дальше от хижины, от проруби, дальше по озеру. На прошлой неделе были сильные перепады температуры, и лед у берега слегка потрескался. Осколки лежат близко друг к другу, напоминая мозаику.

Возможно, было бы лучше, если бы я провалился под воду. Природа поглотила бы меня окончательно. Никто не стал бы по мне скучать, я ничего бы не пропустил. Мне не пришлось бы думать ни о Джордане, ни о чудовищах, ни о счастливых семьях.

Здесь, в эпицентре великого одиночества Юкона, я жил с ноября. И с лета я не встретил ни единой живой души. Когда я в последний раз видел человека? Восемь месяцев назад? Или все девять?

Лед скрипит под моими черными ботинками, будто старые половицы. Здесь он прочный, но в южной части озера вода уже просачивается сквозь детали ледяной мозаики, будто лимфа из раны. Дрожа, я обхватываю себя руками и бегу.

Ощущение тверди под ногами сменяется чувством, будто я бегу по расшатанным доскам. Кажется, теперь у меня есть причина остановиться. Раньше такие мысли меня почти не посещали. Но опасность манит – лишь благодаря ей я чувствую себя частью дикой природы. Мое сердце давно разбито на куски, словно подтаявший лед.

В голове снова проносятся образы. Я вижу серое озеро, которое затягивает меня в свои глубины. Кажется, озеро обладает волей, и ему ничего не стоит подавить мою.

Здесь так темно… Ничего не слышно, ничего не видно… Вдох, выдох… Мама, как же здесь темно…

Не знаю, откуда взялся этот детский голос. Он преследует меня, будто эхо. Стоит вслушаться, и я проваливаюсь в бездонную яму, в небытие, туда, где исчезают все воспоминания, но я все так же не могу по-настоящему забыться.

Я перепрыгиваю с одной льдины на другую. Расстояние между ними гораздо больше, чем казалось издалека. Волны смыли снег, и теперь я вижу пузырьки во льду и серо-зеленую воду под ним. Я закрываю глаза.

Так темно… Мама… Где ты?

Тихий треск возвращает меня в реальность. Я останавливаюсь и смотрю под ноги. На льду, между ботинками, пролегла трещина. Думая о том, что льдина расколется надвое, я испытываю одновременно ужас и предвкушение. Изо рта выходит облачко пара. Ничего не происходит. Льдина просто плывет по течению, словно плот, и следует за остальными. Долго же мне придется прыгать, чтобы добраться до берега.

Может, не прыгать?

Тогда останусь здесь, и все закончится. Пустота, темнота. Одиночество.

Льдина качается. То вправо, то влево, то влево, то вправо. Я невольно вытягиваю руки в стороны, чтобы поймать равновесие. Я слишком тяжелый, чтобы удержаться. Ледяные брызги заливаются в ботинки, но это неважно. Стопы исчезают под непрозрачной поверхностью воды, и несколько пузырьков воздуха поднимается к поверхности. Стою на месте, не пытаясь бороться за жизнь, – просто смотрю вниз. Серая вода смотрит на меня в ответ глазами мертвеца.

Как же темно… Как же глубоко…

Вдруг меня охватывает паника. Я тут же перепрыгиваю на соседнюю льдину, думая только об одном – лишь бы лед выдержал прыжок. Но он снова трещит и разваливается подо мной на куски.

Что-то тяжелое тянет меня вниз. Так холодно, что невозможно дышать. Я тщетно размахиваю руками. Слишком быстро. Упираюсь ногой в обломок тонущей льдины и стараюсь придвинуться к соседним, целым. Хватаюсь за край той, что толще, и опираюсь на предплечья. Едва чувствую ноги от холода, но все же закидываю одно колено на ледяной плот. Задыхаясь, я ползу вперед, все дальше и дальше, пока не оказываюсь полностью на льдине, и только тогда в изнеможении ложусь на спину. Кажется, что серо-голубое небо стало красным и приближается ко мне, как развевающийся на ветру шарф.

Больше я не чувствую ничего. Лишь слышу пульс в ушах.

Какое-то время я не решаюсь сдвинуться с места ни на дюйм. Настороженно прислушиваюсь, ожидая вновь уловить треск льда под собой. Все тихо. Слышно только, как завывает шинук.

Наконец я медленно поднимаю голову и осматриваю льдину, ставшую моей спасательной шлюпкой. Толстый слой льда кажется достаточно прочным. Я не провалюсь, если продолжу двигаться.

Делаю несколько глубоких вдохов и осторожно поднимаюсь на ноги. Насквозь мокрая одежда уже подмерзла, но дрожу я не только поэтому. Голова кружится из-за того, что я попытался сделать. Приставив дрожащие руки ко лбу, я смотрю в сторону гор на белоснежный пейзаж – четко очерченные хребты на фоне серо-голубого неба.

Ничего не изменилось. Воздух здесь все еще свежее и чище, чем где бы то ни было, а мне все так же безразлично. Я ничего не чувствую. Трясу головой, пытаясь разогнать мрачные мысли, и иду обратно.

Я доделываю прорубь, наполняю ведра и несу их к хижине. Легкие жжет при каждом вдохе, одежда застыла и с каждым шагом напоминает, что я опасно близок к сумасшествию.

Как я решился зайти так далеко?

Что-то ведь на это подвигло. Только вот не знаю, что именно. Мне ясно одно: если не возьму себя в руки, то не переживу зиму.

В хижине я ставлю ведра на фанерный пол и какое-то время стою в узкой прихожей. Солнце спустилось ниже, к горному хребту, и вершины окрасились в алый. Смотрю на часы: четыре, время близится к вечеру. Интересно, долго я пробыл на озере?

В темноте я не смогу запустить бензопилу и уж тем более отремонтировать крышу. Припасы пока есть. Я нерешительно смотрю на дверь, ведущую в пристройку, и опускаюсь на холодный липкий пол. Термометр показывает, что в хижине двенадцать градусов. Нужно подбросить в огонь пару поленьев, но не могу заставить себя сделать даже это. Неплохо было бы разуться и снять холодные брюки. Или хотя бы шапку и перчатки. Однако я продолжаю сидеть, опираясь на бревенчатую стену, и смотрю на улицу через окошко прихожей. Солнце опускается все ниже и ниже, и небо превращается в серое море с розово-оранжевой пеной облаков.

Наверное, было бы лучше, если бы я никогда не нашел эту хижину. Судя по всему, прежних арендаторов, которые ее и построили, было как минимум двое. По крайней мере, здесь всего по два. В единственной комнате на нижнем этаже – два самодельных деревянных стула. Диван, обшитый какими-то лоскутами, на котором места как раз на двоих, а перед ним – стол с затертой до блеска столешницей. Когда я только нашел хижину, на столе стояли две тарелки. Приставная лестница у дивана ведет на чердак, к кровати с двумя одеялами. Я не могу там спать: кровать кажется слишком большой, и обычно я спускаюсь обратно, на диван.

Я устало опускаю голову на руки, вдыхаю запах мокрых перчаток и думаю о том, сколько успел сделать. Наверняка жизнь даже в самой крохотной деревеньке была бы комфортнее. И легче. Последние две зимы я провел в Фаро – городишке с населением не более пятисот человек. После лета, проведенного в трейлере, мне становилось легче в обществе. Нужно было всего-то дойти до ближайшего супермаркета и убедиться, что я не единственный в мире человек. Впрочем, хорошего понемножку. Гоню прочь подкрадывающееся воспоминание. Не хочу думать о прошлом.

С трудом заставляю себя подняться и начать двигаться. Вспоминаю проверенный алгоритм – буду делать то, что делал уже много вечеров. Сначала переоденусь и повешу мокрое на крючок у входа. Затем поставлю чайник и заварю чай с перечной мятой и, наконец, отправлю пару еловых поленьев в очаг.

После захода солнца я зажигаю три масляные лампы – они свисают с потолка как цветочные горшки. Внезапно вспоминаю о рисовании, но понимаю, что даже на это у меня не осталось сил. Все кажется бессмысленным.

Какое-то время я приводил хижину в порядок – и мог этим заниматься даже в сумерках. Однако работа кончилась. Рано, не как обычно, выбираю продукты на ужин в кладовой. Пора составить новый список припасов, иначе я рискую целый месяц есть гуляш из лосятины с рисом. Хотя, честно говоря, сейчас мне наплевать даже на это.

Не глядя беру банку оленины и банку горошка и разогреваю их содержимое на газовой плите. Ем, но почти не чувствую вкуса. Снова и снова смотрю в окно. Миллионы звезд сверкают, словно золотые и серебряные конфетти в честь чьего-то триумфа. В Лос-Анджелесе я ни разу не наблюдал столь величественного неба здесь, на Юконе. Уверен, в такую ночь любое девичье сердце забилось бы чаще.

Девичьи сердца… Странное словосочетание. Чужеродное, даже, возможно, инопланетное. Девичье сердце. Звучит напыщенно. Я даже качаю головой в ответ на собственные мысли. Слишком уж долго я один, чтобы думать о любви.

Пока моюсь, раз за разом возвращаюсь мыслями к странной фразе. Видимо, действительно схожу с ума. Проходит по крайней мере три часа, прежде чем я все-таки поддаюсь желанию достать старый ноутбук с верхней полки кухонного шкафчика.

Может быть, нужно просто посмотреть на девушек. Вдруг почувствую себя лучше? Прошлой зимой в Фаро я часто так отвлекался, пусть дни оставались скучны. Но, думаю, красотки смогут развлечь меня сегодня вечером.

Выношу на улицу генератор, включаю его, тяну за шнур. Повезло: тут же начинает работать без перебоев. Хотя, конечно, запах бензина в морозном воздухе стоит просто отвратительный. Утыкаюсь носом в сгиб локтя, тяну провод в хижину и просовываю его в дверную щель. Что бы еще такого зарядить, кроме модема и ноутбука? На ум приходят аккумуляторы – фонарик не горит уже два дня. И вообще, нужно проверить одну из ламп – она тоже работает от аккумулятора. Заряжаю технику и бешусь, что у меня нет тройника. Выключаю генератор и ставлю его обратно в кладовую, когда понимаю, что запах бензина немного выветрился.

Сижу на корточках между диваном и окном – здесь на полу лежит ковер какого-то ржавого оттенка. Ноутбук держу на коленях. Он долго пробыл на холоде и работает медленно. После пятой неудачной попытки включения мне хочется швырнуть бесполезную технику в одну из бревенчатых стен. Я сдерживаюсь только потому, что верю в чудесное действие «девичьего сердца». Через час ноутбук наконец включается, и передо мной загорается белый экран с цветными буквами – поисковая строка.

Чувствую себя злоумышленником, который пытается заглянуть в чужой запретный мир. Странно, до сих пор у меня и мысли не возникало о том, чтобы вернуться к людям.

Сначала я хотел набрать просто «Девичье сердце», но в итоге напечатал слово «Блондинка». Не знаю почему, но я больше люблю светловолосых. Наверное, блондинки кажутся мне чистыми и невинными – моей полной противоположностью. Открываю вкладку с изображениями и вижу кучу фотографий красивых женщин. Картинки загружаются одна за другой.

Надо же – ни одна не выглядит невинной. Полуприкрытые глаза, густые ресницы, спальня. Кружевные бюстгальтеры, которые скорее подчеркивают природные данные, чем хоть что-то скрывают.

– Похоже, у нас тут огромный выбор, – шепчу я. Звук собственного голоса пугает меня. Когда я в последний раз говорил по-настоящему, а не участвовал в выдуманных диалогах? Может, потому мне и плохо, что я долго не слышал живого голоса.

Смотрю на светловолосых женщин в нижнем белье. Неужели я случайно набрал слово «секс»? «Блондинка» и «секс»? Ничего не чувствую, продолжаю рассматривать фото. Полное равнодушие. Что со мной не так? Неужели я не могу хоть что-нибудь ощутить, глядя на сексуальную женщину? Может, эти мне просто не нравятся? Открываю следующую страницу, но снова вижу лишь толпы дешевых подделок куклы Барби, к тому же светящих грудью.

Мне становится хуже, чем было. Все эти женщины с фото напоминают сотни таких же Сэнди, Мэнди и Кэнди из прошлого – поклонниц, всегда готовых побаловать вниманием участника подпольных боев. Они были рады выполнить любую просьбу, лишь бы почувствовать себя причастными к моей славе. Даже если я вдруг не знал, о чем говорить с ними после. Они удовлетворяли мои потребности, а я, возможно, – их. Не уверен. Такой секс без обязательств.

Как давно это было? Два с половиной года назад? Или больше? Здесь, среди девственной природы, прежняя жизнь кажется мне каким-то бредовым сном. И я не могу даже решить, хорошо это или плохо.

Откидываюсь назад и тянусь за сигаретами. Курю и понимаю, чего не хватает во всех этих женщинах – искренности. Все они выглядят словно куклы. В них нет ничего настоящего. Они – имитация того, о чем не имеют не малейшего представления. Интересно, каково так жить?

Вдыхаю дым. Избавляюсь от назойливых мыслей. В конце концов я печатаю в поисковой строке «девичье сердечко» и чувствую себя еще более грязным, чем если бы потрогал грудь одной из незнакомок со снимков.

Жму на фотографии. С экрана на меня смотрят персонажи манги с выпученными глазами. Рядом ухмыляется в камеру группа девочек-подростков. В левом углу – постер с бледной звездой-вампиром. Уже и не помню его имени. Продолжаю листать и в какой-то момент натыкаюсь на фото темноволосой девушки, которая не отталкивает меня своим видом. Она кажется безобидной: аккуратный хвостик, круглое личико, голубая рубашка поло. Перехожу в ее соцсети. Эмма Миллер, восемнадцать лет. Боже мой, совсем малышка. В январе мне исполнится двадцать четыре. Впрочем, кого это волнует?

Продолжаю из любопытства изучать раздел «о себе». Любит читать романы о вампирах. Презрительно фыркаю и морщусь. Наверняка ей нравится тот кровосос из фильма. Даже не знаю, почему меня так это злит. Я тушу сигарету, все еще глядя в экран.

Внезапно в голове становится пусто. Мысли улетучиваются, но на этот раз мне не больно, наоборот – очень легко. Будто я свободно парю. В какой-то момент я замечаю, что смотрю на фото девушки со страницы Эммы Миллер. Только не на саму Эмму, а на подругу рядом с ней: милое овальное личико, мягкий подбородок, нежные губы. В общем-то, в ней нет черт, которые можно было бы назвать некрасивыми, но больше всего привлекают огромные темно-синие глаза. Никогда в жизни я не видел настолько невинных глаз. Сияющих, словно небо над Аляской.

Я смотрю на экран словно в узкий туннель: все вокруг расплывается, и я вижу только ее. Светлые волосы длиной до талии блестят словно шелк. Она держит Эмму за руку.

Что-то в ней есть. Я еще даже имени не знаю, но что-то в ее внешности трогает до глубины души. Впрочем, я даже не могу точно сказать, что именно. Может быть, она выглядит так, как будто ей нечего скрывать от мира? Чистый солнечный свет. По спине пробегает холодок. От страха? Или от радости? Но чего мне бояться? С каких пор я вообще что-то чувствую?

На мгновение закрываю глаза, и образ девушки возникает у меня в воображении. Она не может быть настоящей – точно так же, как и мои чувства. Моргаю. Она на меня смотрит. Во рту пересыхает.

– Кто ты? – слышу я собственный шепот, но на этот раз не пугаюсь.

Я медленно изучаю фотографию. Две подруги стоят посреди выжженного луга, на заднем плане – простой деревянный дом на опорах. Вокруг дома – бесчисленные кусты пустынного шалфея. На голубоглазой девушке – блуза персикового цвета, который удачно сочетается с румянцем на щеках. На вид ей не больше пятнадцати. Сглатываю, чтобы в горле снова не пересохло, и просматриваю список друзей Эммы. Он не слишком длинный, так что я быстро нахожу ту, кого искал:

Луиза Скривер.

Клик.

Статус такой же, как и у Эммы. Смотрю на фото профиля, и Луиза вновь одаривает меня взглядом голубых глаз. Малиновые губы на этот раз плотно сомкнуты.

Она словно бросает мне вызов, но я не могу понять почему. Вытираю лицо влажными руками. Снова накатывает странное чувство, которому я не могу дать названия. Мне и жарко, и холодно. Желудок сводит. С каждой секундой к горлу все ощутимее подкатывает тошнота. Воздух кажется слишком разреженным. Нужно выбираться.

Немедленно! Каким-то чудом мне удается отставить ноутбук и подняться на ноги, но уже слишком поздно. Бревенчатые стены плывут перед глазами. Мимо проносятся черно-белые полосы – напоминает телевизионные помехи. Я падаю, и падение отдается тупой болью в коленях.

Нет, не сейчас… Пожалуйста, только не сейчас…

Моргаю, в надежде сориентироваться в пространстве, но я слеп, как котенок. Ощупываю руками пол и, наконец, преграду перед собой. Стена, дверца. Все обрушивается на меня. Я в ловушке. Меня охватывает паника, бешено колотится сердце.

Раз, два, три, четыре… Я больше не здесь. Как же темно…

В ушах гудит, и в какой-то момент я слышу, как совсем рядом что-то свистит, будто кто-то изо всех сил сжимает мехи.

Спокойно, дыши! Раз, два…

Но я больше не могу дышать. В полу словно открывается люк, и я падаю – ниже и ниже, в мрачную бездну. Все вокруг распадается на тысячи осколков. Предметы, время, я сам.

Мальчик хорошо изучил подвал. Он знает каждую неровность холодного бетона, каждое пятнышко на серых стенах. До двери осталось двадцать шагов.

– Я разве не сказал тебе сидеть смирно?

Удар обрушивается на спину так неожиданно, что мальчик отлетает в сторону и ударяется голым плечом о шероховатую стену. Царапает кожу, но почти не чувствует этого.

– Нет, сэр.

С нечеловеческим усилием он ставит одну ногу перед другой и внимательно смотрит на лампочку в конце коридора. Запах плесени обжигает легкие.

Он знает, чего ожидать, – проходил через это много раз. Однако со временем страх только усиливался.

Он незаметно вытирает потные ладони о старые брюки. Ощупывает грязные корки на истончившейся ткани: забродившее молоко с прошлой недели, какие-то засохшие пятна, масло для обработки дерева. Интересно, долго он носит эти брюки? Пытается вспомнить – лишь бы не думать о том, что ждет за дверью. Больше всего ему не хочется идти к концу коридора. Меж лопаток снова обрушивается кулак, толкает вперед.

– Я покажу тебе, что значит упрямиться!

Треугольный бугорок на бетонном полу. Осталось десять шагов.

– Да, сэр, – голос мальчика дрожит, и он ненавидит себя за это. Он даже не понимает, что сделал не так.

Останавливается перед деревянной дверью – так велел человек за спиной. Не человек, чудовище. Мальчик чувствует его влажное дыхание на своей шее. Улавливает даже запах виски – самого дешевого, из ближайшего супермаркета. К горлу подступает тошнота.

– А теперь смотри, придурок, что я для тебя приготовил! – чудовище толкает дверь.

Стоит ей открыться, и мальчишка забывает о зловонном дыхании мучителя. Просто стоит и молча смотрит на гроб в середине комнаты. Черный деревянный ящик на подставке. Его с новой силой охватывает ужас. Но страшно не только из-за гроба – рядом с ящиком он замечает яму.

– Очень удобно, правда? – чудовище хватает его за шею и тащит к яме.

Мальчик не хочет смотреть, но все-таки открывает глаза. Яма темная, глубокая – как раз такая, чтобы вместить гроб.

– Удобно, нет? – кричит мужчина. Он сильнее давит на шею, и у мальчика кружится голова.

– Да, сэр, – отвечает он шепотом.

Мужчина резко отпускает его и остается стоять за спиной. Мальчик поднимает голову. На потолке он видит лебедку. В углу сложены пластиковые пакеты, на которых написано «почвенная смесь». Рядом выстроились плотные джутовые мешки, перед ними – комки земли. Тело мальчика напоминает натянутую струну. Кажется, он вот-вот обмочится.

Откуда здесь земля? Когда мучитель выкопал яму? В какой-то момент мальчику начинает казаться, что в мире ничего больше нет – только он, гроб и черная дыра в земле. Он больше ничего не чувствует. Едва замечает, как его снова хватают и толкают ближе к гробу. Он не знает, что происходит, но не верит, что все по-настоящему.

– Открывай крышку, паршивец! Давай, живее! Чем дольше возишься, тем дольше придется пролежать внутри. – Мучитель говорит так, словно вовсе не угрожает.

Он стоит вплотную к мальчишке, напирает толстым животом. Мальчишка дрожащими руками расщелкивает шесть замков сбоку. Толстые петли не дадут отпереть гроб изнутри.

– Твоя мать справлялась быстрее.

Слова проходятся по сердцу разрядом тока. Мальчик изо всех сил приподнимает деревянную крышку. Взгляд прикован к украшениям на ней: розовые завитки на черном дереве. Главное не заглядывать внутрь.

– Достаточно.

Крышка приоткрыта лишь наполовину, но и этого хватит, чтобы залезть. Из-под нее разит потом и мочой – запахом страха.

– Услышу хоть слово – опущу гроб в яму и засыплю землей. Ясно?

– Да, сэр.

– Ведешь себя как твоя жалкая дворняжка.

Мальчик зажимает рот рукой и старается не вспоминать, как это чудовище связало лапы Чернышу и запихнуло в крошечную коробку. Не плакать. Ни в коем случае!