Лекарка генерала-дракона. Мор в столице

Пролог. Дешёвый хлеб

Хлеб в ту зиму стал дешёвым.

Ника запомнила день, когда это случилось. Было самое начало зимы, ещё до первого льда на Тихой. Она стояла в очереди у пекарни Фомы на краю Мучного ряда, переминаясь босыми ногами на мёрзлой грязи, и сжимала в кулаке медяк. Медяка обычно хватало на четверть ржаного каравая. Если Фома был в духе — на треть.

А в тот день Фома, огромный, красный от печного жара, с мукой в бороде, взял у неё медяк и отломил половину каравая. Целую половину. Тёплую, тяжёлую, с хрустящей коркой.

— Бери, бери, — сказал он, увидев её лицо. — Хлебная палата цену сбросила. Говорят, зерно в житнице подмокло. Ничего, рожь как рожь. Пропеклась — и ладно.

Ника прижала хлеб к груди и побежала домой так быстро, что поскользнулась на углу и чуть не упала в сточную канаву. Хлеб она не уронила. Хлеб она не уронила бы никогда.

* * *

Они жили в Котловине. В самом низу Нижнего города, там, где улицы сбегали к реке так круто, что зимой по ним можно было съехать на заднице до самых Пристаней. Дома здесь лепились друг к другу, как ласточкины гнёзда. Деревянные, кривые, с крышами, которые подпирали жердями. Весной Котловину заливало, летом в ней стояла вонь, а зимой в щели между брёвнами задувал ветер с реки.

Их угол был в подвале дома красильщика. Одна комната, одно окошко под потолком, одна лежанка на двоих, одна печка, которую топили через день. И бадьи. Много бадей, потому что мама была прачкой. Она стирала для Верхнего города. Для знатных домов, где носили тонкие рубашки, кружевные воротники и шёлковые чулки. Каждое утро мама уходила наверх с пустой корзиной и возвращалась с полной. А потом до ночи стояла над бадьями, и руки у неё были красные, распухшие, в трещинах.

Ника помогала. Таскала воду, развешивала, гладила тяжёлым чугунным утюгом. Ей было десять лет, и она умела гладить кружевной воротник так, что ни одна складочка не помнётся.

А ещё Ника ходила обедать к матушке Ветле.

Приют Тёплого Очага стоял на краю Котловины, у старой храмовой стены. Там жили сироты, и там очажницы, женщины в рыжих платках, кормили детей. Своих и чужих. Всех, кто приходил к полудню и мог прочесть короткую молитву Пламени. Ника могла. Она прочла бы и длинную, если бы за это давали больше каши.

Каша у матушки Ветлы была пшённая, на воде, но горячая. И хлеб к ней свой, храмовый, пшеничный, серый. Очажницы пекли его сами, в большой печи за трапезной, из зерна, которое привозили с храмовых земель. Матушка Ветла говорила, что хлеб, испечённый с молитвой, сытнее. Ника не знала, правда ли это. Но после обеда в приюте она до вечера не хотела есть.

Поэтому вечером она говорила маме:

— Ешь сама. Я у матушки Ветлы наелась.

И мама ела. Ника смотрела, как она отламывает от дешёвого ржаного каравая кусок за куском, и радовалась. Мама за зиму совсем исхудала. Пусть ест.

* * *

К середине зимы мама начала жаловаться на руки.

— Мурашки, — говорила она, растирая пальцы. — Будто муравьи под кожей бегают. От воды, наверное. Вода нынче злая.

Потом стала жаловаться на ноги. Что мёрзнут. Даже у печки. Даже под двумя одеялами. Ника ложилась ей в ноги и грела их своим животом, как котёнок. Мамины ступни были холодные, как камни на речном берегу.

А потом пришла та ночь.

Ника проснулась от крика.

Мама сидела на лежанке. В темноте. Глаза у неё были открыты и смотрели в стену. И она кричала.

— Горю! Ника, я горю! Пламя! Светлые силы, пламя!

Ника вскочила. Нашарила огниво, высекла искру, зажгла плошку с жиром. Дрожащий огонёк осветил подвал. Бадьи. Верёвки с бельём. Маму.

Мама не горела. Не было никакого огня. Мама сидела на лежанке в одной рубашке, вцепившись руками в свои ноги, и раскачивалась взад-вперёд.

— Мама! Мама, тут нет огня! Мама!

Ника схватила её за руки.

И отдёрнула свои.

Мамины руки были ледяные. Совсем. Как будто она только что вынула их из проруби. А мама кричала, что горит.

— Стены, — шептала мама. Она смотрела мимо Ники. На бельё на верёвках. На серые простыни, которые колыхались от сквозняка. — Ника, смотри, стены горят. И там люди. В огне. Они идут ко мне. Они меня зовут…

— Там нет людей, мама! Это бельё! Это простыни!

Мама вдруг выгнулась. Вся, дугой, как натянутый лук. Голова запрокинулась, руки свело, пальцы скрючились. Изо рта вырвался хрип. Её тело билось на лежанке, и лежанка скрипела, и плошка с жиром опрокинулась, и стало темно.

Ника закричала.

* * *

Соседи пришли не сразу. Сначала постучала тётка Груня сверху, жена красильщика, в ночной рубахе, со свечой. Посмотрела на маму, которая уже не билась, а лежала, тяжело и хрипло дыша, с пеной в уголках губ. Попятилась.

— Огненная, — прошептала тётка Груня. — Огненная корча. Как у Вершининых. Как у сапожника с угла.

— Что? — Ника не понимала. — Тётя Груня, помогите! Позовите лекаря!

— Какого лекаря, глупая? — Тётка Груня уже отступала к двери, загораживая лицо ладонью, как от дурного глаза. — Лекари в Котловину не ходят. А от огненной корчи лекарь не поможет. Это не болезнь. Это Грань. Магистериум говорит: души оттуда лезут. В тех, кто послабее. Вселяются.

— Мама не слабая!

Тётка Груня не ответила. Она ушла. И Ника услышала, как наверху хлопнула дверь, как загремел засов.

Ника осталась одна с мамой.

Она сидела рядом до утра. Держала мамины ледяные руки в своих, дула на них, растирала. Мама то затихала, то снова начинала шептать про огонь и людей в огне. Один раз открыла глаза и посмотрела на Нику. Ясно, узнавающе.

— Ника, — сказала она тихо. — Доченька. Не ешь хлеб. Не ешь…

И снова провалилась в бред.

Ника не поняла, при чём тут хлеб. Она подумала, что мама бредит.

* * *

Серые плащи пришли на рассвете.

Сначала Ника услышала стук копыт и скрип колёс по мёрзлой грязи. Потом голоса. Потом шаги на лестнице. Тяжёлые, мерные, много шагов. Она выглянула в окошко под потолком и увидела ноги. Сапоги. Серые подолы плащей. И колёса крытой телеги, тоже выкрашенной в серое.

Кто-то донёс. Тётка Груня. Или красильщик. Или кто-то ещё. Неважно.

Дверь распахнулась без стука.

Их было трое. Двое — стражники в серых плащах Магистериума, с дубинками на поясах. А третий — маг. Ника поняла это сразу. У него был другой плащ: длинный, до пят, тоже серый, но с вышитым на груди серебряным глазом в круге. Лицо у мага было молодое, гладкое и совершенно пустое. Как у человека, который делает это каждый день и устал.

— Огненная корча, — сказал маг, посмотрев на маму с порога. Даже не подходя. — Одержимость. Берите.

— Нет! — Ника встала между ними и лежанкой. Раскинула руки. — Не трогайте! Она не одержимая! Она просто больная! Ей холодно!

Маг посмотрел на неё сверху вниз. Без злости. Без жалости. Как смотрят на кошку, которая путается под ногами.

— Девочка, — сказал он. — В твою мать вошло то, что пришло из-за Грани. Оно будет жечь её изнутри, пока не сожжёт. Или пока не перекинется на тебя. В Доме Тишины за ней присмотрят.

— Вы её убьёте!

— Мы её очистим, — сказал маг. — Отойди.

Один из стражников шагнул вперёд и легко, будто пушинку, отодвинул Нику в сторону. Она вцепилась ему в руку зубами. Он охнул, выругался и отшвырнул её. Ника ударилась спиной о бадью, и бадья опрокинулась, и вода с мыльной пеной разлилась по полу.

Когда она поднялась, маму уже несли к двери. На руках, как мешок. А на мамины запястья маг надевал браслеты. Чёрные, матовые, без блеска. Ника никогда не видела такого камня. Он был чернее сажи, чернее ночи в подвале.

Мама не сопротивлялась. Она только шептала что-то про огонь.

Перед уходом маг достал из сумки на поясе кусок мела и нарисовал на двери их подвала знак. Круг. А в круге — глаз.

* * *

Ника бежала за серой телегой до самой реки.

Телега ехала медленно, переваливаясь на ухабах, и Ника не отставала. Она бежала по мёрзлым улицам Котловины, мимо домов, на дверях которых белели такие же круги с глазами. Много кругов. Гораздо больше, чем она думала. На каждой второй двери в Мучном ряду. На каждой третьей на улице Литейщиков.

Люди выглядывали из окон и тут же прятались. Никто не вышел. Никто ничего не сказал.

У реки телега свернула к Дому Тишины.

Ника знала этот дом. Все в Котловине знали. Старая тюрьма Магистериума, серая, приземистая, с крохотными окнами за решётками. Её построили прямо на берегу, и весной вода подступала к самым стенам. Отсюда, говорили, увозили на Серый остров. Туда, откуда не возвращаются.

Ворота открылись. Телега въехала. Ворота закрылись.

Ника стояла на берегу, тяжело дыша. Босые ноги онемели от холода. Ей было всё равно.

А над рекой, чуть ниже по течению, на песчаной косе, поднимался дым. Густой, жирный, чёрный. Там горели костры. Не один. Много. Ника знала, что это. Мёртвых в Лирне всегда отдавали Пламени. Но раньше костёр складывали один, на всю неделю, у храма. А теперь их было пять. Шесть. Семь.

Она стояла и смотрела на дым, пока не перестала чувствовать ноги.

* * *

Через месяц в Котловине заговорили о драконе.

Ника услышала это на Мучном ряду, у пекарни Фомы. Пекарня была открыта, и очередь за дешёвым хлебом тянулась до самого угла. Ника в очередь не встала. Хлеб она больше не ела.

Двое мужиков у колодца разговаривали вполголоса.

— Король, говорят, письмо на Север отправил, — сказал один, тощий, в рваном армяке. — Генералу, который дракон. Хальварду.

— На кой нам генерал? — Второй, толстый, сплюнул. — Генералы воюют, а не лечат.

— Не генералу. Жене его. Говорят, у него жена лекарка. Режет людей ножом, как мясник, а они встают. Генерала, говорят, спасла, когда его морвенской стрелой ранили. А потом у себя на Севере мор остановила. Голыми руками. Без всякого дара.

— Брехня.

— Может, и брехня. А только мне брат писал, он в Северной марке на сплаве работает. Говорит, правда. Говорит, у них там целый город от болотной лихорадки вымирал, а она пришла, колодец закрыла, и всё. Как отрезало.

Толстый помолчал.

— А Магистериум что? — спросил он.

— А Магистериум говорит, — тощий понизил голос до шёпота, — что она сама из-за Грани. Подменыш. Её, говорят, Зерцалом проверяли, и Зерцало два отражения показало. Только её дракон за неё вступился. Право Крыла. Магистериум и утёрся.

Толстый присвистнул.

— Так это ж она, выходит, Грань и открыла. Подменыш. Пришла, и мор пошёл.

— Мор пошёл здесь, а она там, на Севере. В неделях пути отсюда.

— А им что неделя, что день. Грань — она и есть Грань.

Ника стояла за колодцем и слушала. Сердце у неё колотилось.

Лекарка. Которая режет людей ножом, и они встают. Которая остановила мор. Которая сама из-за Грани. Которая, может быть, знает, что делать, когда в человека вселяется то, что приходит оттуда.

Или не вселяется. Мама ведь сказала: «Не ешь хлеб». Мама узнала её. Ясно, по-настоящему. Значит, мама была там, внутри. Не кто-то чужой. Мама.

Ника подняла голову. Над крышами Мучного ряда, над дымом, над шпилем Серой иглы небо было низкое, серое, весеннее. Где-то там, на севере, за реками и лесами, в неделях пути, жил дракон. И его жена-лекарка.

— Прилетай, — сказала Ника небу. Шёпотом. Чтобы никто не услышал. — Пожалуйста. Прилетай скорее.

Небо не ответило.

Но где-то далеко, за горизонтом, над северными лесами, в этот самый час чёрный дракон с серебряным гребнем уже поворачивал на юг.

Глава 1. Летим вместе

Первые три часа Лиси молчала.

Это было так на неё не похоже, что я несколько раз оборачивалась, проверить, жива ли она. Лиси сидела за второй пластиной гребня, обхватив её руками и ногами, как обезьянка ветку, прижавшись щекой к тёплой чешуе. Глаза у неё были зажмурены. Губы шевелились. Кажется, она молилась Пламени. Подробно, со всеми именами светлых сил, какие только знала.

— Лиси, — позвала я в очередной раз, перекрикивая ветер. — Открой глаза.

— Не могу, миледи!

— Можешь. Мы уже над лесом. Тут не страшно. Тут красиво.

— Мне и с закрытыми красиво!

Я засмеялась. Ветер унёс мой смех назад, к горам.

Под нами действительно был лес. Бескрайний, тёмно-зелёный, ещё местами белый от снега в низинах. Он тянулся до самого горизонта, разрезанный серебряными нитками рек. Реки разлились. Весна на Севере короткая и бурная, и вся вода, которая полгода лежала снегом на склонах, сейчас рвалась вниз, на юг. Туда же, куда и мы.

Рейнар летел ровно, низко, на высоте, с которой видно каждую поляну. Я уже научилась чувствовать его полёт. Как он ловит ветер. Как чуть заваливается на левое крыло, когда устаёт: рубец под лопаткой всё ещё напоминал о себе. Как поёт зверь, когда ему хорошо. Сейчас ему было хорошо. Зверь пел под моими ладонями низко и ровно, как большой спокойный колокол.

Я тоже была счастлива. Глупо, по-детски, против всякой логики. Мы летели в город, где люди умирали сотнями. В город, где меня ждали враги. Где каждый второй, наверное, уже знал, что я подменыш. А я сидела на шее у дракона, смотрела на разлившиеся реки и улыбалась.

Потому что он был подо мной. Потому что мы летели вместе.

— Миледи, — сказала вдруг Лиси за моей спиной. Тихо, но я услышала. — Миледи. Я открыла один глаз.

— И как?

Долгая пауза.

— Светлые силы, — прошептала Лиси. — Светлые силы, миледи. Оно же… оно всё такое… маленькое.

— Маленькое, — согласилась я.

— А мы такие большие.

— Это он большой, — сказала я и похлопала ладонью по чешуе. — Мы так, пассажиры.

Зверь под моей ладонью коротко, довольно рыкнул. Мне показалось, что он смеётся.

* * *

Первая стоянка была к полудню.

Совет Крыльев держал их по всему королевству. Старые сторожевые башни, круглые, приземистые, с плоскими каменными крышами, на которые мог опуститься дракон. В каждой башне жил смотритель. Хранил дрова, воду, овёс для лошадей гонцов и мясо для драконов. Рейнар рассказывал, что раньше, при его деде, драконы летали так часто, что смотрители не успевали резать баранов. А теперь на некоторых стоянках дракона не видели годами.

На нашей стоянке смотритель увидел дракона и уронил ведро.

Это был старик, седой, бородатый, в тулупе нараспашку. Он стоял посреди двора у колодца и смотрел вверх, разинув рот, пока Рейнар заходил на круг над башней. Потом спохватился, сорвал шапку и замахал ею, как флагом.

Рейнар опустился на крышу. Плавно, мягко, почти без толчка. Я уже научилась не сжимать колени в этот момент. Лиси ещё нет. Она вскрикнула и вцепилась в гребень так, что, кажется, оставила на нём вмятины.

— Всё, — сказала я. — Приехали. Можешь слезать.

— Я не могу разжать руки, миледи.

— Можешь.

— Они не разжимаются!

Я слезла сама. Ноги, как всегда, были ватными. Потом помогла Лиси. Пальцы у неё действительно свело, и я разжимала их по одному, грея в ладонях, как когда-то отогревала руки обмороженному Сигурду. Лиси сползла с драконьего плеча на крышу и села прямо на камни.

— Миледи, — сказала она очень серьёзно, глядя на меня снизу вверх круглыми глазами. — Это было самое страшное и самое лучшее, что со мной случалось.

— Я знаю, — сказала я. — У меня было так же.

Дракон за нашими спинами вспыхнул золотым светом. Я, не оборачиваясь, протянула руку назад.

— Лиси. Плащ генерала. Он в твоей сумке.

— Ой. Сейчас, миледи.

Лиси подтянула к себе большую дорожную сумку, которую всю дорогу прижимала к животу. Развязала тесёмки. Сунула туда руку.

И замерла.

— Миледи, — сказала она странным голосом. — Миледи, там… там что-то тёплое.

— Это плащ. Он меховой.

— Миледи, оно шевелится.

Я обернулась.

Из сумки, медленно, с достоинством, раздвигая головой тесёмки, вылезал кот. Огромный, серый, взъерошенный, с клочьями тёмного меха на усах. Он выбрался целиком, отряхнулся, сел посреди крыши на виду у всех и принялся вылизывать лапу.

Бублик.

— Ты, — сказала я. — Ты же за главного!

Кот посмотрел на меня жёлтыми глазами. Зевнул. Широко, со вкусом, показав все клыки. И продолжил вылизываться.

— Я не знала, миледи! — Лиси вскочила, красная, как варёная свёкла. — Клянусь Пламенем, не знала! Я сумку собрала с вечера, у кровати поставила, утром взяла, не открывала! Он, наверное, ночью залез! Он же всегда в тёплое лезет! Он…

— Лиси, — сказала я. — Тише. Я верю.

За моей спиной кто-то хмыкнул.

Я обернулась. Рейнар стоял на краю крыши, высокий, голый, совершенно невозмутимый, и смотрел на кота. Лиси пискнула и отвернулась так резко, что чуть не упала.

— Плащ, — сказал Рейнар.

Я вытащила из сумки плащ. Тяжёлый, меховой, тёмно-серый. Весь в кошачьей шерсти. Серой. Густо, равномерно, как будто кот не просто лежал на плаще три часа, а старательно в нём вертелся.

Я протянула плащ мужу. Он посмотрел на шерсть. Потом на кота. Потом надел плащ.

— Он летел три часа в мешке, — сказал Рейнар задумчиво, застёгивая пряжку на плече. — На высоте, в холод, при ветре. И ни разу не подал голоса. Из него вышел бы хороший солдат.

Бублик закончил вылизывать лапу. Встал. Подошёл к Рейнару. Потёрся о его ногу, оставив на плаще ещё немного шерсти. И неторопливо направился к лестнице, ведущей вниз, туда, откуда пахло бараниной.

— Тильда нас убьёт, — сказала я.

— Тильда будет рада, — сказал Рейнар. — Она говорила, что он объедает кухню.

— Ян будет плакать.

— Ян плакал всё утро по тебе. Одной причиной больше, одной меньше.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. В уголках его губ пряталась улыбка.

— Ты рад, — сказала я.

— Немного, — признал он. — С ним спокойнее. Он чует отраву.

* * *

Смотритель стоянки звался Хродгаром. Он накормил нас бараньей похлёбкой, ржаными лепёшками и кислым молоком. Дракону, который снова был моим мужем, полагался целый баран, но баран достался коту. Не весь, конечно. Но Бублик съел столько, сколько, по моим расчётам, не мог вместить ни один кот.

Пока мы ели, Хродгар стоял у очага, мял шапку и смотрел на Рейнара так, будто к нему в башню спустился с неба посланник Пламени.

— Дракона, — сказал он наконец, не выдержав. — Милорд, простите старика. Двенадцать лет дракона не видел. Последний раз лорд Сигвальд пролетал, белый. Я уж думал, помру и не увижу.

— Теперь увидишь чаще, — сказал Рейнар. — Обратно будем через эту стоянку.

— Это… — Хродгар запнулся. — Это правда, милорд? Что в столице мор? Гонец королевский тут проезжал, две недели назад. Говорил, Лирна горит.

Рейнар помолчал.

— Правда, — сказал он.

Хродгар посмотрел на меня. Долгим, внимательным взглядом. На мои руки, на метку на запястьях, которая мерцала в полумраке. Потом снова на Рейнара.

— А миледи, — сказал он тихо. — Миледи та самая? Лекарка?

— Та самая, — сказала я.

Старик вдруг низко поклонился. В пояс. Так, что борода коснулась колен.

— У меня внучка в Лирне, — сказал он, не разгибаясь. — В услужении. В Верхнем городе. Ей пятнадцать. Миледи… если что… если увидите…

— Как её зовут?

— Ольха. Ольха, Хродгарова внучка. В доме суконщика Мельдера, у Звёздной площади.

— Я запомню, — сказала я.

И записала. В тетрадь, здешними буквами, которые за зиму наконец перестали у меня плясать. «Ольха, 15 лет, дом суконщика Мельдера». Первая строчка в лирнской тетради.

* * *

Вечером, на второй стоянке, я сидела у огня с этой тетрадью и писала.

Стоянка была пустая. Смотрителя не было: Рейнар сказал, что умер прошлой осенью, а нового Совет не прислал. Башня стояла в низине у реки, среди голых берёз, холодная, гулкая, с закопчёнными стенами и охапкой старых дров в углу. Рейнар развёл огонь. Лиси спала наверху, в каморке под крышей, завернувшись в два одеяла, и Бублик спал у неё в ногах.

А я писала. Всё, что помнила про чуму.

Это было немного. Я хирург, не инфекционист. Последний раз я читала про чуму на пятом курсе, готовясь к экзамену по инфекционным болезням. Помнила картинки из учебника. Помнила лекцию старой профессорши в очках, которая рассказывала про средневековье так, будто сама там побывала.

Палочка. Крошечная, невидимая глазу. Живёт в крысах. Переносится блохами. Блоха кусает крысу, потом человека. У человека через несколько дней — жар, озноб, бубоны. Это опухшие, горячие, страшно болезненные узлы в паху, под мышками, на шее. Иногда бубон прорывается. Иногда человек выживает. Чаще — нет.

А если болезнь уходит в лёгкие, она передаётся уже от человека к человеку. С кашлем. С дыханием. И тогда убивает почти всех. За два-три дня.

«Люди горят в жару три дня». «Чёрные пятна». «Сотни в день».

Чёрные пятна. Так её и звали в Европе. Чёрная смерть. Из-за пятен на коже, из-за почерневших пальцев.

Я записала: крысы. Блохи. Изолировать больных от здоровых. Маски из льна, в несколько слоёв, для всех, кто ходит за больными. Уксус. Кипятить бельё. Жечь солому из-под больных. Мёртвых не держать в домах, сразу на костёр. Найти, откуда пошло. Где больше всего крыс. Пристани? Хлебные склады?

Потом я остановилась и посмотрела на то, что написала.

Ничего из этого не лечит. Всё это только останавливает. Не даёт перекинуться. Но тех, кто уже болен, я спасти не смогу. У меня нет того, что спасает от чумы. В моём мире это лекарство продаётся в любой аптеке за копейки. Маленькие белые таблетки. А здесь…

Здесь у меня есть огневица, дрёмник, толчёный уголь и щипчики для бровей.

— Ты не спишь, — сказал Рейнар.

Он сел рядом со мной у огня. Близко, плечом к плечу. От него пахло дымом и ветром.

— Думаю, — сказала я.

— О чём?

Я помолчала. Потом закрыла тетрадь.

— Рейнар, — сказала я. — Если это то, что я думаю… Я не смогу их вылечить. Тех, кто уже болен. Понимаешь? Не смогу. У нас дома от этого есть лекарство. Здесь его нет. Я не знаю, как его сделать. Это невозможно сделать здесь. Ни за год, ни за десять лет.

Он слушал молча.

— Я могу только остановить, — сказала я. — Чтобы не заболевали новые. Закрыть больных отдельно. Выжигать заразу. Учить людей. Но те, кто уже горит… половина из них умрёт, что бы я ни делала. Может, больше. И король, который ждёт чуда… И Магистериум… И Вейлс…

Голос у меня дрогнул. Я замолчала.

Рейнар долго смотрел в огонь.

— В Броде, — сказал он наконец, — ты тоже не всех вылечила.

— Трое умерли.

— А десять лет назад от той же болезни умерло тридцать. Марфа говорила.

— Да.

— Значит, ты спасла двадцать семь. Которые никогда не узнают, что их спасли. — Он повернулся ко мне. В свете огня его глаза были тёмными, с тусклыми золотыми искрами. — Если ты остановишь мор в Лирне, Анна, ты спасёшь не сотни. Тысячи. Тех, кто ещё не заболел. Этого хватит. Этого более чем хватит.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

— Ты всегда знаешь, что сказать, — сказала я.

— Нет, — сказал он. — Я никогда не знаю. Я просто говорю правду. Ты к этому не привыкла.

Я засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить Лиси. И уткнулась лбом ему в плечо.

* * *

— Расскажи мне про них, — сказала я потом. — Про двор. Я должна знать, к кому лечу.

Огонь прогорел до углей. Мы сидели, завернувшись в один плащ, тот самый, с кошачьей шерстью. Рейнар обнимал меня одной рукой, и его ладонь лежала на моём плече, горячая, тяжёлая.

— Король Эдмар, — начал он. — Ты знаешь. Добрый. Слабый. Любит звёзды. У него во дворце башня со стеклянным куполом и трубами, через которые смотрят на небо. Он может часами рассказывать, как движется какая-нибудь блуждающая звезда, и при этом не помнит, сколько в казне золота. Вдовец. Королева Мирабель умерла четыре года назад, родами. Ребёнок тоже не выжил. У него осталась дочь. Эллия. Семь лет.

Я запомнила.

— Магистериум, — продолжал он. — В Лирне его держит Первый магистр. Ксавер Дрейм. Я видел его один раз, на коронации. Высокий. Голос как у глашатая на площади. Говорит красиво и много. Магистериум при нём стал сильнее, чем при всех прежних. Он с Вейлсом заодно. Они друг другу нужны.

— Гильдия целителей?

— Магистр Ансельм Корн. Старик. Лечил ещё старого короля. Хорвен был его учеником. Любимым.

Я поморщилась.

— А Вейлс? — спросила я.

Рейнар помолчал.

— Вейлс тихий, — сказал он. — Это самое страшное в нём. Он никогда не повышает голоса. Никогда не спорит. Он соглашается. Он улыбается. Он говорит: «Как будет угодно вашему величеству». А потом оказывается, что вышло так, как угодно ему. Я видел, как он разговаривал с королём. Король думает, что решает сам.

— Семья?

— Жена умерла. Давно. Дочь. — Рейнар снова помолчал. Чуть дольше, чем нужно. — Изольда.