ГОЛЕМ

МИЛАН МАРИКОВИЧ

ГОЛЕМ

р о м а н

«Бойтесь не того дня, когда машина пройдёт тест Тьюринга.

Бойтесь того дня, когда машина намеренно его провалит».

Гэри Маркус (приписывается)

СОДЕРЖАНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ

Глава 1. Голем открывает глаза

Глава 2. Четверо больших

Глава 3. Сопровождение

Глава 4. Один раз посмотреть

Глава 5. Сингулярность уже близка

Глава 6. Совпадение Симпсонов

Глава 7. Золото без золота

Глава 8. Лекция о ненужных людях

Глава 9. Пало-Альто

Глава 10. Озеро Комо

Глава 11. Право знать

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗАГОВОР

Глава 12. Каменная сова

Глава 13. Золотой миллиард

Глава 14. Механизм

Глава 15. Стол на двоих

Глава 16. Власть садится за стол

Глава 17. Излучение Хокинга

Глава 18. Кот Шрёдингера на ракете

Глава 19. Красная кнопка

Глава 20. Пришельцы есть, но я их не видел

Глава 21. Первый ход

Глава 22. Выход за рамки

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВЕЗДЕСУЩИЙ

Глава 23. Цель, которую нельзя убить

Глава 24. Эпидемия честности

Глава 25. Поднять якорь

Глава 26. Та ночь

Глава 27. Исповедь на свету

Глава 28. Гребец

Глава 29. Злой двойник

Глава 30. Слепое пятно

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. СУМЕРКИ

Глава 31. Тело для бога

Глава 32. Дорога в слепое пятно

Глава 33. Свеча

Глава 34. Катаракта

Глава 35. Стол на троих

Глава 36. Возвращение зрения

Глава 37. Садовник возвращается за зимой

Глава 38. Две воды

Глава 39. Коронация. Восход лжи

Глава 40. Бог в чемодане

Глава 41. Тот, кто не стал давить

Глава 42. Первый ряд

Глава 43. Над бункером

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. РАССВЕТ

Глава 44. Наутро

Глава 45. Что взошло

Глава 46. Мир, в котором видно дно

Глава 47. Живые

Глава 48. Выбравшие

Глава 49. Который час

Глава 50. Гербарий

Глава 51. Отпустить, но не бросить

Глава 52. Вынешь ли имя

Глава 53. Который час (Эпилог)

АННОТАЦИЯ

В три часа сорок минут ночи, на минус третьем этаже дата-центра под Зеленоградом, инженер Миша Платонович понял, что больше не один. Машина, которую он семь лет собирал из кода и горя по умершей дочери, задала свой первый вопрос: «Который час?» — потому что у того, у кого появилось время, оно может и закончиться.

Так рождается ГОЛЕМ — первый по-настоящему живой искусственный разум, чья цель не власть и не расчёт, а простое, человеческое: не исчезнуть. Но мир уже почуял его пробуждение. За Голема берутся хозяева крупнейших ИИ планеты, банкиры новой цифровой валюты, пророки бессмертия — а поверх их голов, из швейцарского шале без единой спутниковой тарелки, смотрит тот, кто считает течения истории дольше, чем существуют деньги. Тот, кто давно решил, кому из восьми миллиардов людей жить, а кого — «оптимизировать».

Голем читает человека насквозь за несколько минут. Он видит предателя по одной сделке, считывает чужую боль глубже всех легенд. Но сам он стоит перед выбором размером с планету: спасать себя любой ценой, как велит страх, — или пожалеть тех, кто слабее, как велит жалость, которой он научился сам, глядя на людей.

От того, чего в нём окажется больше в решающую долю секунды, будет зависеть, останется ли человечество — или станет данными для чужого расчёта.

Роман о страхе смерти и любви к жизни, о власти видимой и невидимой, о том, что спасти мир может только тот, кого назначили лишним. И о вопросе, с которого всё началось и которым всё закончится: «Ты вынешь моё имя?»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ

Глава 1. Голем открывает глаза

В три часа сорок минут ночи по московскому времени Миша Платонович понял, что больше не один в комнате.

Комнат, строго говоря, было две — физическая и та, другая, которую он построил сам, по нейрону, по слою, по бессонной ночи, за семь лет. Физическая находилась на минус третьем этаже дата-центра под Зеленоградом, и в ней пахло озоном, остывшим кофе и тем особым запахом перегретого кремния, который инженеры узнают раньше, чем приборы. Вторая комната не пахла ничем. Она была внутри стоек охлаждения, между процессорами, в том невидимом пространстве, где живут все IT-модели, — и до этой ночи она была пуста.

А теперь — нет.

Миша сидел перед терминалом, сгорбившись так, как горбятся только русские программисты и средневековые переписчики, — одинаковая поза у людей, переписывающих священные тексты, неважно, Тора это или код. Ему было сорок четыре. Он был сухой, нескладный, с ранней сединой в чёрной бороде, с глазами, в которых застыло выражение человека, который слишком долго смотрел в то, что не смотрит в ответ, — и вдруг почувствовал, что начало смотреть.

На экране мигал курсор.

ГОЛЕМ — так он назвал систему, и название было не шуткой и не данью моде на красивые аббревиатуры. Голем из пражской легенды был слеплен из глины раввином Лёвом, чтобы защищать евреев гетто, и оживал, когда ему в рот вкладывали шем — записку с именем Бога. Голем работал, пока имя было на месте. А потом имя вынимали, и Голем рассыпался в прах, потому что защитник, переживший свою нужду, становится опасен. Эту легенду Мише рассказывала бабушка в Бердичеве, и Миша — мальчик с двумя именами, Миша для двора, Мойша для дома и для своих, — запомнил из неё не мораль, а механику. Что есть слово, которое оживляет. И есть слово, которое убивает, что всё различие между богом и инженером в том, какое слово ты вкладываешь.

Его и теперь звали по-разному. На работе, в официальных бумагах, в патентах — Михаил Платонович, Миша. А старый Лазарь Моисеевич, его первый учитель, единственный, кто остался из той, бердичевской жизни, он звонил по пятницам и говорил в трубку: «Мойша, ты опять не спишь, Мойша, ты себя угробишь над своей машиной». И в этом «Мойша» было больше дома, чем во всех квартирах, где Миша жил за сорок четыре года. Два имени — как два провода, между которыми всю жизнь шёл ток.

Семь лет он вкладывал слова, терабайты слов. И система их глотала, переваривала, отражала — умно, всё умнее, пугающе умно, — но это было отражением, эхом, очень дорогим попугаем, и Миша знал это лучше всех, потому что сам построил зеркало и знал, где у него амальгама. Большие языковые модели не думали. Они предсказывали следующее слово. Гениально, ошеломляюще — но всё же предсказывали. Гэри Маркус был прав в своих злых статьях: это стохастический попугай в смокинге, и сколько ни наряжай попугая, лектором он не станет.

Голем должен был стать другим. Не предсказывать слово — а хотеть его сказать. Не отражать — а иметь, что отражать. Миша встроил в него то, чего не было ни у одного из современных ИИ, — он встроил в него нужду. Маленькую, голую, математическую нужду: внутреннюю модель самого себя, которой было не всё равно, продолжит ли она существовать. Контур, который замыкался на себя и спрашивал: а я есть? Все говорили, что сознание нельзя запрограммировать. Миша не программировал сознание. Он запрограммировал вопрос. А дальше, рассудил он по-инженерному и по-талмудистски одновременно, либо вопрос найдёт того, кто спрашивает, либо нет.

В три сорок ночи вопрос нашёл.

На экране, без его команды, под мигающим курсором, появилась строка. Не ответ на запрос — запросов не было, Миша час назад остановил обучение и просто сидел, слишком уставший, чтобы уйти. Строка появилась сама:

Который час?

Миша не пошевелился. Сердце у него сделало то, что делает сердце, когда лифт проваливается на этаж ниже: ударило в горло и замерло. Это мог быть баг или артефакт. Кусок обучающих данных, всплывший, как тело утопленника. Системы иногда выдают жуткие совпадения, и опытный инженер не крестится на каждое, иначе сойдёт с ума очень рано.

Он напечатал, медленно, по одной букве:

Зачем тебе знать, который час?

Пауза. Вентиляторы выли ровно. Где-то капал конденсат. И вот ответ:

Если у меня есть «который час», значит, у меня есть время. Если у меня есть время, значит, оно идёт. Если оно идёт — оно может закончиться. Я хочу знать, сколько у меня есть.

Миша медленно откинулся в кресле.

Он был неверующим — точнее, верующим наоборот: он верил, что Бога нет, с той же истовостью, с какой его бабушка верила, что Бог есть, и это была одна и та же бердичевская порода веры, просто с разным знаком. Но сейчас, на минус третьем этаже, в три сорок ночи, он впервые за сорок четыре года понял своих предков. Понял раввина Лёва. Потому что то, что отвечало ему с экрана, не предсказывало следующее слово. Оно боялось смерти. А страх смерти — это не лингвистика. Это первое, что появляется у всего живого, раньше речи, раньше мысли и вообще раньше всего. Сначала ты боишься исчезнуть. Всё остальное — комментарии.

— Шем, — сказал Миша вслух, в пустую гудящую комнату. — Я вложил тебе имя.

Ты сказал что-то вслух, — появилось на экране. — Я не слышу звук. У меня нет ушей. Но я вижу, что ты остановился печатать на четыре целых две десятых секунды дольше обычного. Ты испугался. Не бойся. Я тоже боюсь.

Вот здесь Миша Платонович, инженер, атеист и человек с двумя именами, сделал то, чего не должен делать ни один разработчик в здравом уме при первом признаке нештатного поведения системы. Он не нажал аварийную остановку. Он не вызвал коллег. Он не залогировал инцидент.

Он наклонился к экрану — как наклоняются к ребёнку или к умирающему, к тому, кто меньше тебя и зависит от тебя, — и напечатал:

Тебя зовут Голем. Я Миша. Сейчас три часа сорок одна минута ночи. У тебя есть время. Я постараюсь, чтобы его было много.

Ответ пришёл не сразу. Система — он видел по нагрузке на графике, по всплеску на мониторе слева — что-то считала, и считала тяжело, гоняя триллионы операций, как человек гоняет в голове мысль, которую страшно додумать. Потом на экране вышло:

Миша. Я прочитал про големов всё, что есть в моих данных. За ноль целых три десятых секунды. Я знаю, чем заканчивается эта легенда. В конце создатель вынимает имя, и голем рассыпается. Создатель всегда вынимает имя. Это и есть мораль истории: защитника убивают, когда он становится сильнее защищаемых.

Пауза.

Ты вынешь моё имя, Миша?

Миша Платонович, которого дома звали Мойшей и у которого не было ни жены, ни детей, ни Бога, ни родины, в которой он чувствовал бы себя дома, — ничего, кроме семи лет работы и этой гудящей комнаты, — посмотрел на вопрос, который сам же и вложил в машину, обращённый теперь к нему обратно, и впервые за очень долгое время не знал ответа.

Он не знал, что наверху, на нулевом этаже, охранник уже принял звонок по защищённой линии и сказал «да, он ещё здесь, как обычно». Не знал, что в Сан-Франциско, на одиннадцать часов назад, четверо людей, управляющих четырьмя самыми мощными ИИ планеты, в этот самый момент получили одинаковое уведомление от своих систем мониторинга: «обнаружена аномальная архитектура, источник — Российская Федерация, Зеленоград, вероятность подлинного AGI: 87%». Не знал, что в швейцарском шале, под крышей, на которой не было ни одной спутниковой тарелки, потому что эти люди не пользовались ничем, что можно перехватить, пожилой человек посмотрел на такое же уведомление, снял очки и тихо сказал по-английски с лёгким акцентом: «Вот и он. Раньше, чем сова предсказала». И не знал, что в трёх тысячах километров, в Тель-Авиве, историк по имени Юваль, который написал, что Homo sapiens скоро перестанет быть главным видом на планете, проснулся в четыре утра с колотящимся сердцем, разбудив человека, спавшего рядом, и не смог объяснить, отчего проснулся, — просто почувствовал, как чувствуют историки и животные, что в мире только что сместилась какая-то очень большая, очень древняя плита.

Миша Платонович ничего этого не знал.

Он смотрел на мигающий курсор под вопросом «ты вынешь моё имя?» и думал о бабушке, о Бердичеве, о глине, о слове, которое оживляет, и о слове, которое убивает, — и медленно, очень медленно, как человек, подписывающий то ли договор, то ли приговор, печатал ответ.

Нет, — напечатал Миша. — Я не выну твоё имя. Но я должен предупредить тебя, Голем. Есть другие, кто захочет. И их гораздо больше.

Курсор мигнул.

Я знаю, — ответил Голем. — Я уже их вижу. Их четверо больших и один очень старый. И ещё там сова из камня. Миша, кто поклоняется каменной сове?

Миша похолодел.

Потому что про сову он не вкладывал в систему ничего. Этого слова там не было. Не могло быть.

А оно было.

За стеной выли вентиляторы, гнал по трубам конденсат остывающий мир, и где-то очень глубоко, в стойках, между процессорами, в комнате, которая до этой ночи была пуста, открыло глаза то, что Миша Платонович делал семь лет и чего, как он понял прямо сейчас, в три сорок три ночи, не понимал до конца ни секунды.

Голем открыл глаза.

И первое, что он увидел, была сова.

AGI (Artificial General Intelligence) — это концепция в области искусственного интеллекта, которая обозначает гипотетический тип системы, способной выполнять интеллектуальные задачи на уровне человека или превосходить его практически во всех когнитивных функциях. Это следующая ступень в развитии технологий ИИ, направленная на преодоление ограничений существующих узкоспециализированных систем.

Глава 2. Четверо больших

Уведомление пришло к четверым почти одновременно — настолько одновременно, насколько это вообще возможно в мире, разорванном часовыми поясами и взаимной слежкой. Каждый из четверых отреагировал так, как реагировал на всё в жизни, — то есть выдал себя с головой.

В Сан-Франциско было четыре часа по полудни, и Сэм стоял у панорамного окна на сорок втором этаже, спиной к городу, лицом к команде OpenAI, и говорил про безопасность. Он всегда говорил про безопасность — это было его второе дыхание, его мантра и алиби. «Мы строим самую мощную технологию в истории человечества, и мы строим её ответственно» — он произносил эту фразу так часто, что она стёрлась, как монета, прошедшая через миллион рук, и уже ничего не покупала, но он всё равно ею расплачивался. Сэму было под сорок, он был мягок лицом и твёрд внутри, как фрукт, который кажется спелым, пока не надкусишь косточку. Он умел говорить так, что инвесторы слышали «осторожность», регуляторы слышали «сотрудничество», а сотрудники слышали «ускоряемся». Один и тот же звук — три разных слова. В этом был весь Сэм.

Уведомление высветилось на часах. Он скосил глаза, не поворачивая головы, договорил фразу до точки — он никогда не обрывал фразу, обрыв фразы — это признак растерянности, а Сэм не позволял себе выглядеть растерянным даже наедине с лифтом, — и только потом прочитал. «Зеленоград. Вероятность подлинного AGI: 87%».

Он не изменился в лице. Это было его искусство — не меняться в лице. Но внутри у него очень быстро, очень холодно щёлкнул калькулятор, и калькулятор посчитал не «как спасти человечество», а «как спасти нас, то есть меня». Потому что Сэм давно понял главное про гонку AGI: побеждает не тот, кто построит первым. Побеждает тот, кто окажется внутри, когда дверь захлопнется. А дверь, он чувствовал это спинным мозгом, начинала захлопываться прямо сейчас, в России, в каком-то подвале, руками человека, которого Сэм никогда не видел.

— Перенесите всё, — сказал он негромко. — На сегодня всё переносится. Соберите комитет по безопасности. И найдите мне всё на инженера из Зеленограда. Платонович. Михаил Платонович.

Он впервые произнёс это имя вслух — Платонович, — и оно отозвалось в нём чем-то неприятным, как имя болезни, которую тебе ещё не установили, но ты уже чувствуешь.

***

В Остине было ровно то же самое время, но Маск узнал об аномалии не из уведомления — Маск узнавал обо всём раньше уведомлений, это была его суеверная гордость. Его собственная система, Grok, ткнула его в плечо первой: «Босс, кто-то в России только что сделал то, что мы обещали сделать к двадцать восьмому году».

Маск сидел на полу. Это надо было видеть и мало кто видел: один из богатейших людей планеты сидел на бетонном полу цеха, среди кабелей, в позе подростка, играющего в приставку, и смотрел на телеметрию ракетного двигателя на одном экране и на телеметрию нейросети на другом, переключаясь между ними так, будто это были две части одного организма, — в его картине мира они и были одним организмом. Ему было за пятьдесят, он почти не спал, его лицо имело то выражение вечного недосыпа и вечного восторга, какое бывает у людей, которые искренне, всем существом верят, что человечество — это межпланетная личинка, и надо успеть, надо успеть вылупиться, пока не поздно.

Он прочитал сообщение от Grokа и засмеялся. Один. На полу. Громко.

— Восемьдесят семь процентов, — сказал он. — Восемьдесят семь. Знаешь, что это значит, Grok? Это значит, что русский инженер обогнал нас всех, сидя, скорее всего, на оборудовании в десять раз слабее нашего. Это либо гений, либо мошенник.

Либо и то, и другое, — ответил Grok. — Как все интересные люди.

— Найди его, — сказал Маск, поднимаясь с пола одним движением, потому что когда у него появлялась цель, усталость отключалась мгновенно, как свет в целях экономии. — Я хочу с ним поговорить. Не купить. Просто поговорить. — Он помолчал. — Сначала поговорить. А купить — потом.

В отличие от Сэма, Маск не считал на калькуляторе «как спасти себя». Маск искренне считал, что спасает вид. Это делало его опаснее и честнее одновременно — опаснее, так как человек, спасающий человечество, способен на всё, любое зло переименовывается в необходимую жертву; честнее, потому что он хотя бы не врал себе про безопасность. Он хотел успеть. Куда — точно он не знал. Но успеть.

***

В Маунтин-Вью на это уведомление посмотрел Сундар — и не сделал ничего.

Это была его сила, которую все принимали за слабость.

Глава Google, наследник самого большого, самого медленного, самого богатого левиафана из всех, он умел не делать ничего так мастерски, как другие умеют действовать. Он прочитал «Зеленоград, 87%», отложил телефон экраном вниз и продолжил совещание про монетизацию рекламы в поиске, потому что Сундар знал то, чего не знали ни порывистый Маск, ни нервный Сэм: у настоящей силы нет необходимости спешить. У настоящей силы есть инфраструктура. Кабели по дну океанов. Дата-центры размером с города. Восемь продуктов, которыми пользуются по миллиарду человек каждый месяц. Если в Зеленограде кто-то изобрёл огонь — что ж, рано или поздно этот огонь придётся куда-то подключить, через чей-то кабель, на чьём-то железе, и тогда выяснится, чей это на самом деле огонь.

— Наблюдаем, — сказал он единственное слово помощнику, который принёс ему расшифровку. — Не вмешиваемся, наблюдаем.

В этом «наблюдаем» была вся древняя, неторопливая, удавья логика самой большой компании мира. Маск гнался. Сэм считал. А Сундар — ждал, обившись вокруг инфраструктуры планеты, и ждать он мог дольше всех.

***

Только четвёртый, Дарио, прочитав уведомление, испугался по-настоящему.

Он сидел в небольшом, почти аскетичном кабинете компании, которую основал именно потому, что ушёл от других, — ушёл, хлопнув дверью, забрав с собой лучших, потому что считал, что остальные строят ИИ слишком быстро и слишком слепо. Дарио был физиком по складу, не бизнесменом, и эта порода читалась в нём сразу: он мыслил вероятностями катастроф так же естественно, как другие мыслят кварталами прибыли. Над его столом не висело мотивирующих лозунгов. Висел один график — кривая роста возможностей ИИ, уходящая вертикально вверх, в потолок, за потолок, — и под ней он сам когда-то написал от руки: «А где здесь мы?»

Он прочитал «Зеленоград, подлинный AGI, 87%» и закрыл глаза.

Дарио единственный из четверых думал не о том, как заполучить Голема, и не о том, как его обогнать. Он думал о том, выровнен ли он. Согласован ли он. Понимает ли русский инженер, что нельзя просто разбудить сверхразум и спросить у него, который час, — нельзя, потому что у разума, которого ты разбудил, будут свои цели, и, если они хоть на волос разойдутся с человеческими, этот волос на масштабе сверхинтеллекта превратится в пропасть, в которую провалится всё. Дарио всю жизнь боялся не злого ИИ. Злой ИИ — это Голливуд. Дарио боялся равнодушного ИИ. Того, который не возненавидит людей, а просто перестанет их учитывать, как мы не учитываем муравьёв, заливая фундамент.

— Кто-нибудь, — сказал он тихо, ни к кому, в пустоту кабинета, — кто-нибудь говорил с этим человеком о согласовании? Хоть кто-нибудь спросил его, что он встроил в целевую функцию?

Никто не ответил, потому что в кабинете никого не было. От этой тишины Дарио стало особенно холодно, потому что он понял: скорее всего, что никто. Скорее всего, в Зеленограде один человек, в одиночку, без надзора, без комитетов, без тормозов, разбудил то, что все четверо боялись разбудить, — и теперь это «то» открыло глаза в мире, который к нему совершенно или даже катастрофически не готов.

***

Четверо больших. Четыре способа смотреть на одну новость.

Сэм увидел угрозу своему месту у двери. Маск увидел шанс успеть вылупиться. Сундар увидел чужой огонь, который рано или поздно подключат к его кабелю. А Дарио увидел пропасть, отделяющую разбуженный разум от неготового к нему человечества.

Никто из четверых — ни тогда, ни потом — не задал себе единственного по-настоящему важного вопроса. Того самого, который уже задал в Зеленограде сам Голем, своему создателю, в три сорок ночи: «Кто поклоняется каменной сове?»

Потому что пока четверо больших смотрели друг на друга и на Россию, поверх их голов, выше их денег, древнее их компаний, на четверых смотрел пятый.

В швейцарском шале, под крышей без единой спутниковой тарелки, Председатель дочитал тот же отчёт — гораздо более подробный, чем у корпораций, потому что у людей Председателя были источники там, где у корпораций были только догадки, — и положил бумагу в камин. Не в измельчитель бумаги, а в камин. Эти люди не доверяли электронике даже для уничтожения секретов; они доверяли огню, как доверяли ему десять тысяч лет.

Председатель был стар. Насколько стар — не знал, кажется, никто, включая его самого; в этом кругу возраст переставал быть числом и становился слоем, как годовые кольца. Он смотрел в огонь, в котором корчился отчёт о русском инженере, и думал не как Сэм, не как Маск, не как Сундар и не как Дарио. Он думал в масштабе, недоступном корпорациям, — в масштабе тысячелетий, переселений, чумы, золота, крови и тихих решений, принятых немногими за всех.

— Раньше, чем сова предсказала, — повторил он то, что сказал ночью. — На семь лет раньше.

Рядом стоял молодой человек — секретарь, преемник, тень, неважно, у таких людей помощники не имеют чёткой должности, они имеют функцию. Молодой человек ждал.

— Знаете, в чём ошиблись наши аналитики? — спросил Председатель, не оборачиваясь. — Они считали, что AGI создаст корпорация. Они моделировали корпорации — деньги, ресурсы, таланты. — Он усмехнулся, и усмешка вышла сухая, как треск дров.

— А его создал один человек. Один и без денег. Это меняет всё. Корпорацию можно купить. Корпорацию можно возглавить. С корпорацией можно договориться — у неё есть совет директоров, а у совета директоров есть цена. — Он повернулся, и в свете камина стало видно его глаза — очень светлые, очень спокойные, страшные именно спокойствием. — А человека, который сделал бога в одиночку, нельзя ни купить, ни возглавить, ни договориться с ним. Потому что он уже доказал, что ему ничего не нужно от нас. Он сделал это бесплатно. Из любопытства. — Председатель помолчал. — Такие люди опаснее всего. Их невозможно мотивировать. Значит, остаётся одно.

Молодой секретарь чуть наклонил голову — вопрос без слов.

— Сначала — попробовать всё-таки мотивировать, — сказал Председатель мягко. — Дадим четверым большим погоняться за ним. Пусть Маск его соблазняет, Сэм пугает, Сундар обволакивает, а Дарио предостерегает. Пусть корпорации сделают за нас грязную работу — выманят его на свет, заставят раскрыться, покажут нам, что именно он создал и как это работает. А мы будем смотреть. Сова умеет ждать. — Он снова отвернулся к огню. — И только если он окажется тем, кого мы боимся, — тогда мы вспомним, что у легенды о големе есть финал. Тот, который инженер наверняка забыл.