- -
- 100%
- +
– Для жены? – автоматически спросила я, завязывая ленту.
Он мягко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.
– Для племянницы. У неё сегодня первый бал.
В его словах, в этой мужской нежности, было что-то такое… цельное. Неразрушимое. В горле запершило, стало тесно от чужого счастья, которое вдруг обожгло, как укор. Её папа волнуется. А твой?
Я потянулась, чтобы передать букет, и в этот момент что-то внутри меня щёлкнуло — тихо, но с решительностью захлопнувшейся двери. За этим последовала горячая, влажная волна, которая растеклась по ногам, заливая пол и мои дешёвые балетки.
«Ведро», – тупо мелькнула первая, спасительная мысль. Я опрокинула ведро с цветами. Сейчас будет лужа, Галина Ивановна будет ворчать…
Я посмотрела вниз. Лужа расползалась по потрёпанному линолеуму, темная и неумолимая. Я медленно подняла глаза и встретилась взглядом с клиентом. В его глазах промелькнуло недоумение, потом шок, и наконец – мгновенное, кристально ясное понимание.
– У вас… – начал он, и голос его был тихим, но очень твёрдым.
– Да, – выдохнула я перебивая. Звук собственного голоса удивил меня своей странной, ледяной ровностью. – Похоже, началось.
И словно в подтверждение, схватка накрыла с такой силой, что мир почернел по краям. Стальной обруч, туго-натуго стянутый вокруг живота. Я глотнула воздух, но его не было. Пальцы впились в край прилавка, побелели в суставах. Из подсобки выскочила Галина Ивановна.
– Лерка! Дочка! Да ты рожаешь!
В её крике была паника, от которой моя собственная, странным образом, отступила. Я видела всё, как в замедленной съемке: его лицо, собранное и решительное, его руку, уже достающую ключи из кармана.
– Моя машина прямо у входа. Я вас отвезу. Сейчас, – сказал он, и это не было предложением. Это был приказ, но в нём не было нажима, только абсолютная уверенность. – Вы можете идти?
Я, стиснув зубы, кивнула, не в силах выговорить ни слова. Он аккуратно, но без лишней церемонии взял меня под локоть, его другая рука легла на спину. И мы пошли. Шаг. Ещё шаг.
Мир сузился до боли, рвущей тело изнутри, и до этого чужого, но незыблемого плеча. Я помню запах его одежды – дорогой парфюм с нотками дерева и кожи. Помню, как он усадил меня в салон чёрного внедорожника, пристегнул ремень, будто я была хрустальной вазой.
– Держитесь, – коротко бросил он, заводя мотор. – Одна нога здесь, другая там.
Он говорил что-то по телефону, голос ровный, чёткий:
– Да, едем. Воды отошли. Схватки с интервалом в три минуты. Приготовьте приемное. Он назвал мою фамилию, которую, должно быть, увидел на бейджике. Звали его, как я услышала, Вячеслав.
***
Роды были долгим, тёмным тоннелем, наполненным болью и одним-единственным вопросом, выбивавшимся в такт схваткам: «За что?»
За что эта каторга, это раскаленное железо внизу живота, это чувство, будто тебя раздирают на части? Я кусала губы до крови, чтобы не закричать. Не закричать ЕГО имя. Потому что это было бы предательством. Предательством по отношению к себе, к этой маленькой жизни, которая рвалась на свет.
И вдруг в минуту передышки, когда тело обмякло, залитое ледяным потом, пришло озарение, ясное и холодное, как сталь.
“Это не наказание. Это плата. Плата за Аню. За право быть её матерью. За наше будущее, которое я вырву у судьбы сама.”
И с этой мыслью нашлись силы. Последний рывок, последнее нечеловеческое усилие…
И – крик. Тонкий, пронзительный, яростный. Он разрезал тишину и всю мою прежнюю жизнь на «до» и «после».
– Девочка, – устало сказала акушерка, и я почувствовала на груди внезапную тяжесть – влажную, тёплую, пульсирующую. – Здоровая деваха. Поздравляю!
Я опустила глаза.
И всё.
Всё перевернулось, сломалось и собралось заново вокруг этого сморщенного личика, этого тёмного пушка на голове, этого крошечного рта, который уже искал, цеплялся, требовал. Любовь нахлынула не волной, а целым океаном, сметая на пути все страхи, всю горечь, всю боль. Это была не эмоция. Это был закон мироздания.
Ты – моя. Я – твоя. И это навсегда.
– Аня, – прошептала я, касаясь губами её макушки. – Анечка. Всё кончилось. И все начинается.
***
Через день, когда боль притупилась и я впервые смогла сама дойти до окна, в палату постучали.
– Можно?
На пороге стоял Вячеслав. В руках у него был небольшой, но изысканный букет – нежные альстромерии и кремовые розы, те самые, что я так любила собирать.
– Я… подумал, что нужно убедиться, – он слегка смутился, что выглядело неожиданно трогательно на фоне его общей сдержанности. – Что вы в порядке. Вы… вы настоящий боец.
– Спасибо, – голос мой был тихим, но уже не надтреснутым. – Если бы не вы… Я даже имени не спросила тогда. Спасибо, Вячеслав.
– Слава, – поправил он легко. Поставил цветы на тумбочку. Его взгляд скользнул к прозрачной колыбели, где, запеленованная, спала Аня. В его глазах что-то смягчилось. – Она прекрасна. Поздравляю.
– Спасибо, – повторила я, и внезапно стало неловко от этой тишины, от его присутствия, оттого, что он видел меня в тот момент полной беспомощности и боли.
Он, словно почувствовав это, сделал шаг назад, к двери, но не ушёл.
– А вас как зовут? – спросил он прямо. Взгляд его был открытым, тёплым и… заинтересованным. Это был уже не взгляд спасателя. Это был взгляд мужчины, который видит женщину. – В суматохе как-то не получилось узнать.
Я посмотрела на него.
На симпатичное, умное лицо. На уверенную осанку. На цветы, которые он принёс – не вычурные, не давящие, а просто красивые. Это была протянутая рука. Шанс. Возможность посмотреть вперёд, а не оглядываться в проклятое прошлое.
В груди что-то дрогнуло – робкая, забытая надежда. А следом – ледяной укол страха.
Я открыла рот.
«Валерия», – уже почти сорвалось с губ. Но в этот миг Аня во сне закряхтела – негромко, но требовательно. А потом её личико сморщилось, она чмокнула губами и издала тот самый тихий, беззащитный звук, который знает каждая мать.
Мгновенно, как по инстинкту, я повернулась к колыбели, заслонив гостя. Весь мир сузился до этого крошечного комочка.
– Извините, – раздался мой голос откуда-то издалека, когда я склонилась к дочери.
Когда я снова обернулась, заглядывая ему в лицо с немым вопросом, в дверном проеме никого не было. На тумбочке лежала его визитка. А на ней, под именем «Вячеслав Игоревич», чётким почерком было написано:
«Если понадобится помощь. С любым вопросом».
___________________________________________________________________
Дорогие мои, позвольте порекомендовать вам новинку нашего Литмоба!
Развод. (не) ищи меня
https://litnet.com/shrt/_l8d
6.
Прошло пять лет
***
Пять лет – это не срок. Это эпоха. Целая жизнь, уместившаяся в новой двушке недалеко от центра, в ароматах цветочного магазина, который я теперь называла своим, и в звонком смехе, разливающимся по утрам.
МЫ с Анечкой переехали от Зои и вернулись в родной город.
– Мам, а у нас сегодня будет лепка? – Аня, моя четырехлетняя Анечка, ёрзала на пассажирском сиденье, её ноги в ярких валеночках не доставали до пола. Я смотрела на неё в зеркало заднего вида и чувствовала знакомый, сладкий укол в груди. Каждый день. Каждый день это чудо.
– Будет, солнышко, будет, – ответила я, паркуя свой дорогой паркетник у тротуара возле детского сада. Зима в этом году была злющей, с колючим ветром и гололедицей, предательски скрывавшейся под первым пушистым снежком.
– Не забудь варежки в шкафчике переодеть, – начала я, выключая зажигание. – И послушай, что Надежда Петровна говорит. И…
– Ма-ам, – застонала Аня, уже отстегивая ремень. – Я всё знаю!
Я знала, что она знает. Она была самостоятельной не по годам. Но материнская тревога – штука неистребимая. Я вышла, обошла машину и открыла ей дверь. Мороз сразу укусил за щёки.
– Давай шарфик лучше завяжу, – сказала я, наклоняясь к ней. Мои пальцы, привычные к стеблям и лентам, ловко завернули тёплый вязаный шарф повыше, почти до носа.
– Не надо так туго! – запротестовала Аня, мотая головой. – Я как чебурашка!
– Чтобы горлышко не застудить, – настаивала я мягко, но непреклонно, поправляя на ней шапку, съехавшую набекрень. – И шапочку не снимай, даже если в группе жарко, ладно?
– Ла-адно, – вздохнула она с видом великомученицы, хватая свой рюкзачок в виде совы.
В этот момент из-за угла, из-за припаркованного рядом чёрного внедорожника, выскочил маленький мальчик лет трёх. Он нёсся сломя голову, радостно размахивая пластмассовым мечом, и не смотрел под ноги.
– Миша, осторожно! – раздался сзади него мужской голос, напряжённый и властный.
Но было уже поздно.
Аня как раз сделала шаг от машины. Они столкнулись плечом в плечо. Несильно, но неожиданно. Аня ахнула. Мальчик, Миша, отшатнулся, его меч полетел в сугроб. Из моих рук выскользнула сумка со сменной обувью и планшетом, ударилась о бордюр, и всё содержимое рассыпалось по обледеневшему асфальту. Пакет с моим завтраком – яблоко и бутерброд – шлёпнулся рядом.
– Ой! – воскликнула я, инстинктивно сделав шаг к рассыпавшимся вещам. Но под ногами был не снег, а лёд, припорошенный снежной пылью. Нога поехала вперёд, тело резко потеряло равновесие. Полёт был коротким и стремительным. Я зажмурилась, готовясь к жёсткому, холодному удару.
Удар не последовал.
Вместо этого сильные руки схватили меня под локти, резко и уверенно, остановив падение за сантиметр до земли. Меня буквально подняли на ноги и поставили, как куклу. От неожиданности и резкого движения в висках застучало.
– Осторожнее, – прозвучал над головой тот же мужской голос, что звал Мишу. Голос низкий, сдержанный. В нём была привычка командовать. И… что-то неуловимо, до мурашек, знакомое. Но такого не может быть. Это игра нервов, шока от падения.
– Спасибо, я… – начала я, отряхиваясь и поднимая голову, чтобы взглянуть на своего спасителя.
И мир остановился. Как будто Земля, которая неумолимо кружится вот уже несколько миллиардов лет, резко замерла.
Звуки улицы – гул машин, смех детей, крики ворон – исчезли. Осталось только леденящее безмолвие и биение собственного сердца, гулкое, как барабан в пустой комнате.
Передо мной стоял Тимур.
Не призрак. Не игра воображения. Плотный, живой, настоящий. Он был по-другому одет – не в те дорогие костюмы, а в практичную, но явно дорогую зимнюю куртку. Его лицо… оно изменилось. Стало жестче, в уголках губ залегли неизвестные мне прежде морщины, а во взгляде, который был прикован ко мне, бушевал ураган немых эмоций: шок, неверие, радость, боль, ярость. Всё сразу. В его руке он держал маленькую рукавичку, которую, видимо, поднял.
– Лера… – вырвалось у него. Одно слово. Моё имя. Произнесённое его голосом после пяти лет молчания. Оно прозвучало как взрыв, как обвал, как приговор.
Я не могла пошевелиться. Не могла дышать. Кровь отхлынула от лица, оставив ощущение ледяной маски. Где-то рядом Аня, испуганная, звала:
– Мама?
Мальчик, Миша, притих, прижавшись к ноге Тимура. Но всё это было где-то далеко, за толстым, звуконепроницаемым стеклом.
Тимур смотрел на меня так, будто видел привидение. Его взгляд скользнул с моего лица на Аню, которая инстинктивно прижалась к моей ноге, ухватившись за подол пальто. Он посмотрел на неё. Пристально, изучающе. И в его глазах что-то щёлкнуло. Прозрение. Ужасающее, математически точное.
Пять лет. Девочка. Его черты, несомненные, как отпечаток, в её личике, в разрезе глаз, в упрямом подбородке.
– Это… – его голос сорвался, стал хриплым. Он не мог оторвать взгляда от Ани. – Это кто?
Вопрос повис в морозном воздухе, острый как лезвие. И в его тоне была не просто просьба об информации. В нём была тихая, сметающая всё на своём пути, ярость. Ярость человека, которого как будто жестоко, нагло обманули. Которому только что вернули его жену. Живую. С его ребёнком.
Мне нужно было что-то сказать. Двинуться. Убежать. Но ноги были ватными, а легкие отказывались вдыхать этот воздух, которым дышал он. Всё, что я смогла сделать, – это инстинктивно прижать Аню ещё ближе, закрывая её собой, как щитом. Этот жест не ускользнул от его внимания. В его глазах вспыхнула молния.
– Моя дочь, – спокойно ответила я, хотя внутри бушевал ураган эмоций, – моя. И больше ничья.
_______________________________________________________________
Хорошие мои, еще одна рекомендация и еще одна новинка нашего Литмоба!
После развода. Прощу и (не) вернусь
https://litnet.com/shrt/mRUi
– Это она? - шиплю не своим голосом, глядя любимому в глаза. - Та, с кем пару раз за спиной у жены? Ответь ей, вдруг что-то срочное. Вдруг она опять тебя хочет!
И Егор мне на зло принимает звонок, рычит:
– Альбина, я занят. Перезвоню.
Но из динамика вполне отчётливо слышится:
– Игнатов, я беременна от тебя!
…
Спустя шесть лет у меня новая жизнь: сын, любимый мужчина, интересная работа. Под Новый год я решаю помочь потерявшейся в торговом центре девочке.
– Меня зовут Валя Игнатова. У меня только папа. Мамы у меня нет! - признаётся малышка.
А потом я вижу бывшего мужа, и некрасивый пазл складывается сам собой: синеглазая Валя - плод его измены.
Наша встреча вскрывает старые раны, а судьба-злодейка вновь и вновь сталкивает нас вместе.
Но какой в этом смысл, если “мы” остались в прошлом, а бывший муж даже не знает, что мой сын - и его тоже?
7.
Пять лет назад
Тимур Барсов
– Это… кто? – слова прозвучали, но в них не было силы, только хриплый выдох, наполненный яростью, болью и воспоминаниями о пяти годах ада. Но её ответ оборвал всё. Холодный, чёткий, как удар ножа:
– Моя дочь. Моя. И больше ничья.
Дочь?
Это слово пронзило мозг, и в нём что-то щёлкнуло. Не память – нет, память была уже целой – а понимание. Понимание масштаба лжи. И за этим пониманием хлынула волна – не мысли, а образы.
Живые, яркие, обжигающие, как будто все произошло вчера.
… я не любил эти поездки в детдом. Обязанность благотворительного фонда. Пустые глаза, заученные слова благодарности.
Я не сразу ее заметил. Она не стояла в строю как все, а мыла окна в холле, стоя на табуретке. На ней было старенькое, но чистое платье, которое подчеркивало ее стройные ноги. (Возможно, сначала я влюбился в эти ноги, а уже потом во все остальное). Так вот, окна она мыла сосредоточенно, яростно, будто хотела стереть не грязь со стекла, а саму эту реальность.
Внезапно она обернулась и посмотрела на меня. В её глазах не было сиротской покорности, только вызов. Взгляд был глубоким, тёмным, наполненным недетской тоской и такой силой, что я застыл на месте.
– Кто эта девочка? – спросил я у директора.
– Валерия. Наша строптивица. Мечтает стать ландшафтным дизайнером, – медленно, по слогам повторила заведующая. Похоже, она долго запоминала название профессии, но так и не смогла удержать в памяти.
Я подошёл. Спросил, почему она моет окна? Она пожала плечами и улыбнулась:
– Чтобы видеть улицу. Через грязное стекло мир кажется ещё грязнее.
… я дарил ей мир.
Квартиру с видом на парк. Поездки туда, где она никогда не была – в Париж, к морю, в горы. Её первый восторг при виде самолёта. Как она, уже моя жена, в отеле с видом на Эйфелеву башню, сказала, прижавшись ко мне:
– Это всё сон. Я боюсь проснуться.
Я клялся, что это наяву. Навсегда. Её смех, когда я неумело пытался готовить ей завтрак. Её тихие слёзы, когда она нашла в шкафу альбом с фотографиями своих погибших родителей, который я разыскал по крупицам. «
– Теперь у тебя есть я, – сказал я тогда. – И у нас будет своя семья».
… потом была свадьба.
Лера была в простом платье, но выглядела королевой. Сказала «да» голосом, полным такой уверенности, что у меня сжалось сердце от счастья. Мы хотели ребёнка. Сразу. Я мечтал о сыне, но представлял себе дочку – её копию. Каждый месяц она с надеждой смотрела на тест, а когда видела одну полоску, старалась улыбаться. Я держал ее в объятиях и шептал:
– Ничего, солнышко. Мы будем ждать столько, сколько нужно.
… а потом настал тот самый проклятый день.
Я был на другом конце города, на сделке. Валерия должна была заехать в офис. Я ждал её звонка, чтобы узнать результаты её анализов. Но звонка не было. Я не дождался.
Я заскочил в головной офис вечером. В приёмной плакала Нина, моя помощница. Лицо заплаканное, в глазах паника.
– Тимур Аркадьевич… Валерия… Она была здесь.
– Где она? Что случилось?! – почти крикнул я, понимая, что нервы на пределе.
– Ей стало плохо. Она… Она что-то увидела в вашем кабинете и убежала. Я пыталась её остановить, но она…
«Плохо?» Сердце упало. Беременность. Осложнения. Где Арсений? Брат должен был быть здесь. Но его не было.
– Что она увидела? – спросил я, но Нина только мотнула головой всхлипывая. Я ворвался в кабинет. Всё было на месте. Только… красная шелковая лента на полу. И странное чувство, как будто воздух был заряжен чем-то постыдным, грязным.
Я набрал Валерии. Звонок пошел, а потом резко – абонент недоступен. Я помчался домой. Квартира была пуста. Её вещей не было. Только запах её духов и моё нарастающее безумие.
Я продолжал ее ждать, искать и медленно сходить с ума.
Через несколько дней пришла повестка. Развод. Без объяснений. Я снова и снова набирал заветный номер ее телефона. Но абонент все так же был недоступен.
Она исчезла. Я был в ярости, в отчаянии.
Я носился по городу, по всем её знакомым, которых было раз-два и обчёлся. Полиция разводила руками: взрослая женщина уехала по собственному желанию, документы в порядке. Мне говорили:
– Остынь, бросила и бросила.
Но я знал, что не бросила. Не могла. Что-то случилось. Что-то ужасное, чего я не понимал. Я чувствовал, что теряю рассудок.
… был ливень. Ночь.
Я ехал за город, к детдому. Это было последнее место, которое, как мне казалось, она могла посетить. Мысли путались: красная шелковая лента, слёзы Нины, исчезновение брата, её слова «плохо»...
Я понял. Не до конца, но ощутил ужасную правду. Она что-то увидела. Возможно, не то. Не могла она... Это была ошибка! Я должен был всё объяснить. Рука сама набрала её старый, уже нерабочий номер.
– Лера, пожалуйста… ответь.
В этот момент, из-за поворота на мокрый асфальт вылетела фура. Я резко вывернул руль, но потерял управление. Удар был ужасающим, словно мир вокруг рушился. Металл скрежетал, сминался, все вокруг казалось нереальным. Последнее, что я увидел, прежде чем стекло покрылось трещинами, был её образ в лобовом стекле. Не реальный, а из памяти: она улыбалась, держа на руках воображаемого ребёнка. Потом наступила темнота.
… какие-то обрывки памяти.
Больница. Трубки. Голоса.
Женский голос, настойчивый, чужой:
– Тимур, ты попал в аварию. Я Люда. Твоя… твоя девушка. Всё будет хорошо. Путаница в голове. Провалы. И главная пустота – там, где должна была быть она. Где было её имя, её лицо. Врачи говорили об амнезии. Люда шептала:
– Ты любил другую. Но она… она погибла. В аварии. Ты не справился с управлением. Ты винил себя. Но теперь всё кончено».
Я цеплялся за эти слова, как утопающий. Потому что в голове была только чёрная и болезненная пустота.
Потом я женился на Люде. Родился Миша. Я пытался любить жену. Но чувствовал себя актёром в чужой пьесе. Но однажды в парке на аттракционах с сыном увидел, как маленькая девочка упала.
И в голове вспыхнуло:
Лера! Я не удержал!
И меня словно накрыло лавиной. Память вернулась. Вся. С любовью. С болью. С тем днём. Я набросился на Люду с вопросами. Правда выплыла, грязная и мерзкая. Ложь. Сплетня, которую она растиражировала, пользуясь моим беспамятством. Я кинулся искать Леру. Мне сказали: она умерла.
Мне сказали: она умерла.
Кажется, в тот день – я снова умер.
Пока… сегодня не увидел Леру и ее дочь.
– Это… кто? – спросил на выдохе, стараясь держать себя в руках.
– Моя дочь. Моя. И больше ничья, – тихо произнесла и ее голос, тот самый, любимый, родной, который мне казалось, я больше никогда уже не услышу, пронзил до глубины души. И меня накрыло. Так сильно, что я пошатнулся. Схватился рукой за дверь рядом стоящей машины и выдохнул.
Я смотрел на неё – на свою Леру, которую считал мёртвой, которая теперь смотрела на меня с ледяным вызовом, прикрывая мою дочь. Смотрел на девочку – мою кровь, мои черты, глаза.
– Больше ничья? – мой голос прозвучал тихо, но с такой металлической решимостью, что она невольно отступила на шаг. – Уверена?
Я шагнул вперёд. Не угрожающе, но воздух между нами сгустился. Наполнился током боли и обжигающим гневом.
– Тимур, не подходи, – прошептала она, голос её дрожал.
– Валерия, родная моя, – я остановился, стараясь говорить спокойно, но слова давались с трудом, – может, объяснишь, где ты была все эти чертовы пять лет?
__________________________________________________________
Хорошие мои, еще одна замечательная книга нашего Литмоба!
Развод. Снова (не) влюблюсь
https://litnet.com/shrt/uIyZ
8.
Его слова, этот голос, просящий объяснений, – они вонзились в меня, как стекло.
«Где ты была все эти чертовы пять лет?»
Какая наглость. Какая циничная, оглушительная наглость. У него хватает духа спрашивать? После той сцены в кабинете? После того, как он даже в суд не пришёл? После пяти лет полного, тотального молчания?
Я вынырнула из оцепенения, как из ледяной воды. Вдохнула – и воздух обжёг лёгкие. Аня робко тянула меня за подол.
– Мама, холодно…
– Да, солнышко, прости, – мой голос прозвучал неестественно высоко. Я наклонилась, подняла рассыпавшиеся вещи, запихнула их в сумку, не глядя. Главное – не смотреть на него. Не видеть его лица, в котором теперь читалось не только прежнее высокомерие, но и какая-то новая, чужая боль. Мне нет до неё дела. Он сам ее заслужил.
– Идём, Анюта, – твёрдо сказала я, беря дочь за руку. Её маленькая ладошка была такой тёплой и доверчивой в моей ледяной. Мы повернулись и пошли к яркому зданию садика. Шаги отдавались в висках.
И тут, краем глаза, я увидела, как он, почти зеркально, тоже наклонился к мальчику – Мише. Схватил его за руку. Его движения были резкими, порывистыми. Он что-то сказал сыну, и они пошли той же дорогой, параллельно нам, в два шага сбоку. Как два корабля в одном проклятом море.
Мы шли синхронно. Он – сжимая маленькую руку своего сына, я – сжимая руку дочери. Между нами зияла пропасть из пяти лет, лжи и одного увиденного когда-то предательства. Я смотрела прямо перед собой, на разноцветные двери сада, чувствуя его взгляд на своём профиле. Он жёг кожу, внутренности, добирался до сердца.
– Лера, – позвал он, низко, чтобы не слышали дети. – Мы должны поговорить.
Я промолчала. Ускорила шаг.
– Валерия, чёрт возьми! – в его голосе прорвалось отчаяние, которое я отказалась признавать.
Анюта испуганно прижалась ко мне. Мы дошли до двери. Я нажала кнопку звонка, почти вонзив в неё палец.
– Заходи, родная. Я за тобой приду.
Я втолкнула её в тёплый, пахнущий кашей и детством вестибюль, даже не наклонившись для поцелуя. Дверь захлопнулась. Я развернулась, чтобы бежать. К машине. К безопасности.
Он сделал то же самое. Быстро договорился с воспитательницей, буквально втолкнул Мишу внутрь и догнал меня за два шага до моего паркетника.