Мой армрестлер. Стальной захват

Мой армрестлер. Стальной захват

Милана Седина и Юнона Стангард

Глава 1

Пятничный вечер в Сталегорске пахнет одинаково: сернистым доменным дымом, морозной хвоей с увалов и тяжелым духом ячменного сусла. За витринами моего спортбара «Овертайм» мерцала черная гладь заводского пруда, отражая багровые сполохи плавильных цехов. В зале стоял привычный рабочий гул — полчаса назад во Дворце спорта «Металлург» напротив завершился матч, и полсотни металлургов в куртках с шевронами прокатного цеха шумно праздновали победу, смывая окалину свежим темным элем.

Я стояла у кассы, сверяя вечерние чеки. На мне был плотный шерстяной жилет, на пальцах еще оставался запах сосновой канифоли — утром я сама шлифовала дубовые подставки. Этот бар достался мне ценой трех лет борьбы, кредитов и бессонных ночей. Это была моя крепость среди уральского чугуна и снега.

Колокольчик над дверью не звякнул — его вырвало с мясом.

Дубовая дверь с грохотом распахнулась, и в нагретый зал ворвался ледяной вихрь при минус восемнадцати. Вместе с метелью ввалились четверо. Впереди тяжело переваливался Хрящ — двухметровый подручный криминального авторитета Зубова, державший в страхе весь призаводской поселок. На расстегнутой дубленке темнели пятна машинного масла, а в правой руке, обтянутой кожей без пальцев, поблескивала граненая алюминиевая бита. Следом двигались трое боевиков в серых пуховиках с надвинутыми на брови шапками.

— Гуляем, работяги! — хрипло гаркнул Хрящ, перекрывая музыку.

Он сделал два шага к столу сталеваров и со всего размаха опустил биту на сервировку.

Звон разорванного вдребезги стекла ударил по ушам. Кружки брызнули пеной, тарелка с колбасками разлетелась в крошево, пиво залило штаны опешивших заводчан. Музыка оборвалась — бармен инстинктивно вырубил звук. В зале повисла звенящая тишина.

— Все на выход, если калеками остаться не охота, — осклабился Хрящ, сплевывая на пол. — Бар закрыт на спецобслуживание. Хозяйка забыла заплатить за тишину.

Сердце толкнулось в ребра, но вместо паники поднялась холодная, расчетливая ярость. Рука под прилавком мягко опустилась к скрытой тревожной кнопке охраны комбината. Металлическая пластина щелкнула. Оглянувшись на побелевшую старшую барменшу Алену, я шагнула вперед, заслоняя подругу собой.

— Опусти железо, Хрящ, — мой голос прозвучал сухо и отчетливо. — В этом баре отдыхают металлурги после смены. Кнопка нажата. Заводской наряд будет здесь через три минуты. Пошел вон, пока тебя не упаковали.

Хрящ обнажил гнилой ряд зубов:

— Какая бойкая. Думаешь, Савельев со своими вахтерами тебя спасет? Да Зуб комбинат на пальце вертел.

Он кивнул щуплому парню слева. Тот выдернул нож-бабочку. Лезвие со щелчком описало восьмерку, и бандит метнулся ко мне, выбрасывая руку, чтобы схватить меня за воротник жилета.

Я не стала ждать захвата. На стойке стояла массивная латунная пепельница весом под полтора килограмма. Перехватив холодный ребристый металл, я коротким хлестким движением снизу вверх впечатала его грань в запястье нападающего.

Сухой хруст кости разнесся по залу. Бандит взвыл, нож со звоном полетел на кафель, а сам он согнулся, прижимая перебитую кисть.

— Ах ты дрянь! — взревел Хрящ.

Он вскинул алюминиевую биту обеими руками, целясь мне прямо в висок. Секунда растянулась: я видела летящий металл и понимала, что отскочить не успеваю — сзади была глухая панель стойки.

Но удара не последовало.

Воздух позади меня словно сжался. Из глубокого полумрака углового столика у окна — где весь вечер молча сидел одинокий крупный гость в темной толстовке за кружкой кипятка, — метнулась тень. Колоссальная фигура выросла между мной и Хрящом с молниеносной стремительностью бросившегося медведя. Огромная ладонь, шире чугунной сковороды, перехватила биту Хряща прямо на замахе, в пяти сантиметрах от моего лба.

Звук был такой, словно лом ударил в гранитный утес. Хрящ дернулся, пытаясь продавить удар, но бита замерла намертво. Пальцы незнакомца сжались. Толстостенный алюминий затрещал, с глухим хрустом сминаясь в лепешку под давлением живых человеческих связок.

Передо мной стоял Богдан Ковалев. «Молот». Легенда уральского спорта, чемпион по армрестлингу, вычеркнутый из списков после заказного скандала и ушедший тренировать пацанов в заводской цоколь. Спина шириной в дверной проем, плечи как литые валуны, предплечье толщиной с бедро взрослого мужчины.

— В моем городе женщин не трогают, гнида, — произнес Богдан. В его низком голосе вибрировал такой металл, что бокалы на полке отозвались дрожью.

Одним плавным движением кисти он вывернул биту из пальцев главаря, скрутил ее в узел и швырнул под ноги бандитам.

Двое оставшихся боевиков, схватив тяжелые стулья, ринулись на Ковалева с флангов. Богдан даже не шелохнулся. Короткий шаг вперед — и два поршневых удара открытыми ладонями в основание грудины. Звук удара напомнил падение многотонного пресса. Обоих сорвало с пола: пролетев пять метров, они смели столы, проломили перегородку и рухнули у дальней стены.

Хрящ отшатнулся к выходу, выхватывая из-под полы травматический пистолет «Оса»:

— Назад, сука! Завалю!

Я схватила со стойки углекислотный огнетушитель, но Богдану не требовалось оружие. Он шагнул прямо на ствол. Ребром левой ладони сбил прицел вверх — грянул выстрел, пуля выбила штукатурку из потолка. В следующее мгновение правая ладонь Ковалева сомкнулась на горле Хряща, а левая вцепилась в его кожаный ремень.

Стодвадцатикилограммовое тело главаря оторвалось от пола. Богдан поднял его над головой, шагнул к витрине и с выдохом швырнул вперед.

Огромное двойное стекло лопнуло с грохотом. Миллионы каленых осколков брызнули на тротуар. Хрящ проломил раму и покатился по обледенелому граниту прямо в сугроб у набережной. В разгромленный зал хлынул обжигающий мороз, закручивая снежные вихри над битым хрусталем. Оставшиеся боевики, подвывая, бросились в пролом, волоча оглушенных подельников к машине.

Я стояла среди осколков, глядя на тяжелое дыхание Богдана. От его плеч сквозь разорванный ворот поднимался белый пар.

Из сугроба донесся кашель Хряща. Бандит сплюнул кровь вместе с выбитыми зубами:

— Зуб узнает, Ковалев! Он вызовет Волкова! «Дробитель» переломает твои кости прямо на помосте! Связки с мясом вырвет! А бар этой суки мы сожжем дотла!

Богдан подошел к краю пролома:

— Передай Зубову: пусть сам приходит. А Волкова твоего я заставлю жрать магнезию прямо на сукне. Пошел вон из моего района.

Джип взвизгнул шипами и скрылся в темноте. Трое сталеваров дернулись к выходу:

— Богдан, давай догоним уродов!

— Мужики, стоп! — я вышла вперед, подняв руку. — Богдан защитил нас чисто. Не давайте Зубову повода завести уголовку через карманных ментов. Допивайте пиво за счет заведения и по домам. Нам нужно закрыть контур и спасти документы.

Заводчане понимающе загудели, крепко пожали руку Богдану и покинули бар. На тротуаре затормозил заводской наряд — позже обещанных трех минут, но все-таки приехал. Я показала охранникам запись с барной камеры, попросила вызвать полицию и оставить двоих у входа. Только после этого мы остались среди свистящего на ветру стекла.

* * *

Морозный сквозняк уже пробирал до костей. Температура в зале стремительно падала к нулю.

— Алена! — позвала я, перешагивая через обломки стула.

В служебном шкафу за стойкой, за ящиками с напитками, на корточках сидела Алена. Она обхватила колени и судорожно дрожала, уткнувшись лицом в фартук.

— Аленка, все кончилось, — я опустилась рядом на колени, крепко сжав ее ледяные пальцы.

— Снежка... — прошептала она в слезах. — Зубов весь город держит. Они сожгут нас... Завтра приедут с канистрами! Надо бежать в Екатеринбург...

— Посмотри на меня, — я взяла ее за подбородок, заглядывая в расширенные зрачки. — Никуда мы не побежим. Этот бар — наша жизнь. За нас встал Богдан Ковалев. Пока Молот здесь — ни одна тварь не посмеет подойти. Дыши. Помоги мне вскрыть сейф. Там выручка за три дня и наш договор аренды.

Алена вытерла щеку фартуком и кивнула. Я помогла ей подняться; прежде чем лезть к сейфу, она сохранила копию записи с барной камеры:

— Договор... Копия у юриста есть, но оригинал с подписью Савельева надо сохранить. Не дадим Зубову объявить его подделкой.

Мы бросились к кассовой нише под стойкой. Но лицевая панель несгораемого ящика была вмята: во время драки в нее врезался тяжелый стул. Я вставила ключ в паз — латунь застряла на четверти оборота.

— Заклинило кулачковый механизм, — выдохнула я, закусив губу. — Надавить сильнее — сломается ключ.

— Отойди, Снежана.

Богдан подошел неслышно и опустился на колено рядом со мной. От него пахло морозной шерстью, раскаленным металлом и горячим потом.

— Там листовая сталь, Богдан, три миллиметра...

Ковалев ничего не ответил. Нащупав взглядом узкую щель в месте перекоса, он завел туда кончики пальцев правой руки. Костяшки были содраны до мяса, из трещин сочилась кровь, но лицо оставалось гранитным.

Он зафиксировал хват. Я услышала глубокий вдох. Мышцы спины натянулись под тканью толстовки, дельты вздулись чугунными шарами. Сталь застонала. Сварочные швы лопнули с сухим треском пистолетных хлопков. Дверца сейфа выгнулась дугой, заклинивший штырь срезало, и ящик с лязгом распахнулся.

Я замерла. Этот нечеловеческий сухожильный хват вызывал благоговейный трепет.

— Богдан... пальцы... — прошептала я.

— Железо мягче костей, если уметь тянуть, — коротко бросил он, стряхивая окалину.

Внутри лежал холщовый мешок с деньгами и пластиковая папка. Пакет с выручкой пробило заусенцем, но сложенный втрое гербовый лист аренды с синей печатью комбината и подписью директора Савельева был абсолютно цел.

— Алена, забирай мешок, пересчитай на кухне и спрячь в сумку, — я отдала выручку подруге, а договор спрятала во внутренний карман жилета, ближе к сердцу.

В этот момент сквозняк из служебного коридора усилился. Я насторожилась, прошла в глубь помещения и похолодела: навесной замок на тяжелой металлической двери черного хода был аккуратно перекушен гидравлическими клещами. Дверь стояла приоткрытой, на свежем снегу чернели рифленые следы сапог. Бандиты готовили тыловую засаду.

Я захлопнула дверь, загнала массивный стальной засов до упора и набросила якорную цепь на проушины, стянув ее винтовым карабином:

— Периметр закрыт. С тыла не войдут.

В зале мороз уже подбирался к трубкам пивной магистрали под стойкой — еще полчаса, и лед разорвал бы медные охладители. Богдан уже волок из подсобки двухсантиметровый лист фанеры.

— Держи с того края!

Я навалилась на тяжелый щит всем телом, закрывая собой пролом от ледяного ветра с пруда, пока Богдан обухом топора загонял стомиллиметровые гвозди прямо в массив рамы. Пять сокрушительных ударов — и фанера встала намертво, отсекая метель. Я включила промышленные тепловые пушки на максимум. Горячий воздух ударил в зал, возвращая тепло.

В начале первого ночи бар был запечатан. Я уложила успокоенную Алену на диван в комнате отдыха, укрыв пледом и прикрыв дверь. Полицейские уже записали наши объяснения и забрали копию видео; заводские охранники остались снаружи.

Вернувшись на кухню, я увидела Богдана. Он сидел на низком табурете, ссутулив широкие плечи и спрятав правую руку в карман. Услышав шаги, он поднялся:

— Контур держит. Я пойду, Снежана. Тебе нужно отдохнуть.

Я шагнула вперед, преграждая дорогу, и решительно положила ладонь ему прямо на середину широкой, твердой как броня груди:

— Сядь обратно, Ковалев. Ты спас мой бар. Но ты истекаешь кровью. И никуда ты не выйдешь, пока я не обработаю твою руку.

Богдан посмотрел на мою ладонь на своей груди, шумно вздохнул и опустился на табурет.

Глава 2

На кухне под жестяным абажуром разливался теплый янтарный свет. Пахло сушеной мятой, кипятком и остывающим металлом.

Я достала большую аптечку. До открытия бара я четыре года работала спортивным врачом в молодежной хоккейной системе и травмы связок знала досконально. На лоток легли перекись водорода, марля, широкий льняной бинт и баночка с густым бальзамом деда Матвея на пихтовой живице, камфоре и медвежьем жире.

Я придвинула табурет вплотную к Богдану:

— Руку.

Он помедлил, затем медленно вынул правую кисть из кармана и положил на бумажную салфетку.

Костяшки указательного и среднего пальцев были содраны о край сейфа. В ранах темнела ржавчина и металлическая стружка, а тыльная сторона ладони угрожающе наливалась синевой.

— Это царапины, Романова, — угрюмо буркнул он. — На прокатном стане и не такое бывало. Помоем водой, само затянется.

— Замолчи, Ковалев, — я взяла его огромную, тяжелую кисть обеими руками. Мои пальцы едва смыкались вокруг его ладони. — Ты профессиональный атлет. Грязную рану нельзя бросать. Не хватало тебе еще инфекции перед турниром. Терпи.

Я щедро плеснула перекись на содранные костяшки.

Жидкость закипела яростной белой пеной, выталкивая грязь и запекшуюся кровь. Желваки на челюсти Богдана окаменели, жилы на шее вздулись, но он не издал ни звука. Я осторожно склонилась над его рукой и стала мягко дуть на раны, стараясь отвлечь его от боли, слой за слоем снимая пену стерильной марлей.

Зачерпнув пальцами темно-янтарный пихтовый бальзам, я принялась втирать его в неповрежденную кожу предплечья, не касаясь ран. И в этот момент, скользнув пальцами вверх к запястью, я ощутила анатомию этого человека.

Даже его запястье казалось вдвое шире моего. Настоящая порода уральских кузнецов. Сухожилия пальцев залегали под кожей монолитными стальными тросами. Но острее всего поразил первобытный, сухой жар, исходивший от его мышц, словно от остывающей печи.

Мои пальцы задержались на внутренней стороне запястья, на ровном, редком пульсе — сорок пять ударов в минуту.

Я подняла глаза. Богдан смотрел прямо на меня с расстояния сорока сантиметров. Темные зрачки с золотыми крапинками, шрамик над бровью, обветренные губы. Воздух между нами загустел.

— У тебя запястье как у кузнеца, — тихо сказала я.

— Порода, — отозвался он. — Дед Матвей до семидесяти рельсы руками кантовал.

Пальцы двинулись к локтевому сгибу, нащупав плотный послеоперационный рубец длиной в десять сантиметров.

— Разрыв медиальной связки?

Богдан чуть заметно напрягся:

— Три года назад, в финале. Стол тоже был с подвохом: подлокотник смещен. Локоть слетел, связку оторвало с костью.

— Рубец жесткий, — я осторожно провела пальцами рядом с ним. — Ты бережешь этот угол, я вижу. После операции ты проходил восстановление?

— Проходил. Врач разрешил вернуться к столу. Только голове не прикажешь.

— Значит, не будем ломать через боль. И эти раны завтра покажем в травмпункте.

Богдан замолчал, глядя на мои руки:

— Ты первая женщина, которая прикасается к моим шрамам без брезгливости, Снежана. Все остальные видели во мне только вышибалу или быка для тотализатора.

— Они дураки, Ковалев. А я вижу чемпиона, которому сломали судьбу, но не сломали хребет.

Я взяла льняной бинт. Спортивная фиксация: тугая восьмерка через большой палец, крестообразный замок на запястье, мягкая поддержка запястья, без пережима.

Завязав узел, я замерла, не отнимая ладоней от его перевязанной руки.

Богдан шевельнулся. Медленно и бережно он поднял здоровую левую руку, накрыл мои пальцы своей широкой ладонью и прижал мою кисть к своей груди. Под моей ладонью сквозь ткань гулко и мощно билось его сердце.

— Ты бесстрашная, Снежана, — глухо произнес он. — Встать перед Хрящом... закрыть девчонку... Я таких женщин не встречал. Но знай: Зубов не простит разбитой витрины. Он пойдет до конца. Сожжет бар, искалечит любого, кто встанет со мной.

Я посмотрела ему прямо в глаза:

— Значит, мы уничтожим его первыми, Богдан. По закону, по правилам и на глазах у всего города.

Его пальцы чуть крепче сжали мою кисть. В этом жесте была древняя клятва верности.

— Мне нужен воздух, — тихо сказала я. — Пойдем к плотине. Там простор. Нам нужно решить, как жить дальше.

Богдан поднялся и бережно набросил мне куртку на плечи:

— Пойдем. На ветру думается чище.

* * *

Ночь звенела от мороза. Около двух часов мы вышли на гранитную набережную к плотине комбината.

Огромный пруд, скованный полуметровым панцирем льда, уходил к черным силуэтам хребтов. Перед нами вздымалась циклопическая стена старой плотины из гранитных глыб. У водосброса чернела полынья, над которой клубился густой белый пар, и с непрерывным рокотом падала вниз тяжелая вода. На том берегу багрово тлели трубы доменных цехов.

Морозный ветер обжег лицо. Я оперлась на чугунные перила, жадно вдыхая колючий воздух. Богдан встал рядом, опираясь здоровым локтем на гранит. Забинтованную руку он держал у груди.

— Расскажи мне про Волкова, — нарушила я молчание. — Хрящ орал о нем, как о приговоре.

Черты Богдана заострились:

— Артем Волков. «Дробитель». Сто сорок килограммов сухого мяса на фарме. Кисть — шестьдесят два миллиметра. Зубов выкупил его из колонии и держит как цепного пса. Волков не борется по правилам — он ломает лучевые кости и отрывает связки ради забавы. На закрытых боях в области он искалечил пятерых. Если они подкараулят меня в переулке — Волков переломает мне руки, пока меня будут держать сзади с ломами.

Он повернулся ко мне:

— Продавай бар, Снежана. В понедельник. Забирай Алену и уезжай в Екатеринбург. Этот город перемалывает людей в шлак. Зубов не остановится.

Я резко развернулась к нему:

— Ты за кого меня принимаешь, Ковалев?! За комнатную фифу?! Мой дед строил этот прокатный стан! Отец тридцать лет отдал мартеновскому цеху! Я выросла под заводские гудки, вложила в «Овертайм» каждую копейку и собственными руками выкладывала плитку! И ты предлагаешь мне сбежать, потому что уголовник решил, будто город принадлежит ему?!

Богдан ошеломленно замер.

— Никуда я не побегу, — отчеканила я. — И ты не будешь прятаться по подвалам. Зубов силен, пока все играют по его понятиям — в темноте и по подворотням. Мы вытащим эту войну на свет!

— Как? — спросил Богдан. В его глазах вспыхнул острый интерес.

Я достала блокнот и ручку:

— Мы не дадим им устроить резню в подворотне. Мы организуем открытый, грандиозный турнир по армрестлингу прямо в Сталегорске. «Стальной Захват»!

— В цоколе Поддубного? Туда влезет человек сто...

— К черту цоколь! — перебила я с торжествующей улыбкой. — На главной арене Дворца спорта «Металлург»! На пять с половиной тысяч зрителей!

Ковалев онемел:

— На арене?.. Да кто нам ее отдаст? Дворец на балансе комбината!

— Мы заставим комбинат отдать его, — уверенно продолжала я. — Идем прямо к генеральному директору Савельеву. Он металлург старой закалки, сам занимался у твоего деда Матвея и ненавидит бандитов. Мы предложим турнир рабочей чести! Официальная санкция Федерации армрестлинга России. Судьи международной категории. Жесткий допинг-контроль WAF. Прямая трансляция на область! Билеты для рабочих — через профсоюз!

Я шагнула к нему, глядя прямо в глаза:

— Ты выйдешь против Волкова в центре арены под софитами перед глазами пяти тысяч металлургов! Зубов будет сидеть в ложе и бессильно скрежетать зубами: при камерах и тысячах свидетелей никто не посмеет достать ствол или нарушить правила! Ты сломаешь Волкова на помосте, Федерация вернет тебе лицензию, а зал Поддубного получит статус школы олимпийского резерва!

Богдан молчал. Его грудь тяжело вздымалась, а на губах появилась хищная, волчья усмешка:

— Пять тысяч металлургов... Весь город на трибунах... Битва на глазах у всех.

— Именно. Но если ты проиграешь — Зубов заберет зал под автосервис, а бар раздавит долгами. Ты готов поставить на кон все?

Богдан медленно стянул варежку со здоровой руки. Его открытая ладонь зависла над парапетом:

— Я три года ждал этого шанса. Ждал честного стола. Я порву Волкова. Вколочу его пальцы в подлокотник так, что он стакан поднять не сможет.

— А возвращением допуска займусь я, — добавила я. — Без решения Федерации никакая арена тебя не спасет.

Я сняла кожаную перчатку, протягивая голую руку в мороз.

Богдан бережно, но с монолитной стальной силой обхватил мои пальцы. Его забинтованная кисть коснулась моего запястья. Это была древняя клятва соратников, вставших плечом к плечу перед бурей. Тепло его руки мгновенно прогнало холод, проникая в самое сердце.

— По рукам, Снежана Романова, — веско произнес он. — С этой ночи мы бьемся вместе. Завтра в восемь утра я приеду к бару на пикапе. Привезу сухой дубовый брус из запасов деда — поставим новую стойку. А потом поедем в цоколь. Познакомлю с дедом Матвеем и покажу зал Поддубного. Ты должна увидеть, за что мы сражаемся.

— Договорились, Молот, — я сжала его пальцы в ответ.

Мы пошли обратно по заснеженной набережной. Над Уральскими горами стлалась холодная сизая дымка, в воздухе плыл низкий гул просыпающегося комбината.

Я шла рядом с Богданом, слушая хруст снега, и впервые за долгие месяцы чувствовала не страх, а пьянящую уверенность. Впереди была война, но рядом шагал человек из стали, а в моем сердце разгорался огонь, который не смогла бы затушить ни одна уральская метель.

Глава 3

Субботнее утро встретило Сталегорск тихим, плотным снегопадом. Крупные влажные хлопья ложились на заснеженный тротуар перед «Овертаймом», припорашивая мелкие стеклянные осколки, которые мы с Аленой сметали с семи утра. Мороз отпустил до минус десяти, но от широкого заводского пруда все еще тянуло студеной влагой, пахнущей глубинным льдом, талой водой и тяжелым дыханием близких металлургических цехов.

Ровно в восемь утра на набережную тяжело вывернул старый синий пикап Богдана. Двигатель басовито урчал, перемалывая снежную кашу, а в открытом кузове, надежно укрытый просмоленным брезентом, лежал пятиметровый брус мореного уральского дуба сечением сто пятьдесят на сто пятьдесят.

Хлопнула дверца. Богдан спрыгнул на снег — в расстегнутом бушлате, в кожаных рукавицах, с забинтованным запястьем, спрятанным под манжетой фуфайки.

— В травмпункт заехал, как обещал, — сказал Богдан, заметив мой взгляд на повязке. — Раны обработали. Велели беречь и показываться на перевязку.

— Доброе утро, хозяйка, — его низкий, ровный голос прогрел морозный воздух лучше любой печки. — Заждались?

Я вышла на крыльцо с дымящейся кружкой горячего кофе, зябко поводя плечами под шерстяным жилетом:

— Я уже прикидывала, сколько сотен тысяч уйдет на заказной пластик из Екатеринбурга. Ждать две недели доставки, а мы без барной стойки как без рук.

Богдан тепло усмехнулся, ловко стягивая брезент с кузова:

— Забудь про пластик, Романова. В Сталегорске строят из того, что стоит веками. Дед Матвей этот дуб десять лет на чердаке сушил. Сегодня сделаем стойку, которую не пробьет даже танковый снаряд.

К девяти подошли металлурги из вчерашних гостей — Серега с прокатного и вальцовщик Витя. Мужики взялись за брус с двух концов, натужно крякнули, но тяжелый дубовый брус лишь накренился, опасно угрожая соскользнуть на обледенелый кафель порога.

— Отойдите, мужики! Не рвите жилы! — скомандовал Богдан.

Скинув бушлат прямо на перила, он подсел под центр тяжести, подвел монолитное плечо под дубовый массив и с коротким выдохом поднял бревно на широчайшие трапеции. Мышцы его спины вздулись буграми, словно упрятанные под кожу гранитные валуны. Без единого перекоса, размеренным шагом он занес монолит в зал и уложил на стальные опоры. Я замерла с метлой, пораженная его несокрушимой силой.

Когда парни закрепили массив мощными анкерами, Богдан достал из инструментального ящика широкий старинный фуганок с наборной деревянной колодкой.

Его движения внезапно потеряли всякую тяжеловесность, сделавшись удивительно плавными, текучими и точными. Из-под остро заточенного лезвия с мягким шелестом винтом вылетала тончайшая, прозрачная золотистая стружка, пахнущая медом, дубильной корой и вековым лесом. Широкая ладонь бойца вела инструмент с чуткостью скрипичного мастера, выглаживая волокна до зеркального шелка.

Я подошла ближе, не удержавшись, и провела пальцами по теплому дереву:

— Богдан... У тебя золотые руки. Это настоящее искусство.

Он смущенно потер шею запястьем, пряча улыбку в усах:

— Дед Матвей с семи лет топор в руки дал. Дерево — оно как живое, ласку чует. Если с душой подойти, оно сто лет простоит и тепло держать будет.

К полудню мужики выбились из сил. Четыре часа шлифовки и подгонки пазов выжали парней досуха. Серега опустился на перевернутый ящик, шумно переводя дух: