Мой армрестлер. Стальной захват

— Ковалев, если ты нас сейчас не накормишь — до вечера сил на воск не останется. В животе мартеновская пустота.

— Отставить уныние! — я скинула жилет и решительно завязала за спиной холщовый фартук. — Кухня в полном порядке. Через сорок минут будет обед, какого вы на комбинате сроду не пробовали. Алена, разжигай конфорки!

Рабочим мужикам после мороза и бруса нужна была настоящая сытная еда. Я достала из кладовой тяжелый чугунный казан. На раскаленное дно легли толстые ломти копченой свиной грудинки — жир с яростным шкворчанием начал вытапливаться, наполняя кухню умопомрачительным ароматом копченостей. Следом пошли две нарезанные луковицы, обжаренные до золотистого хруста, щедрая горсть давленого чеснока и кубики отборного картофеля.

Промытое крутым кипятком пшено золотым водопадом ушло в казан, залитое крепким костным бульоном. Полчаса на медленном огне под тяжелой крышкой — и сибирский охотничий кулеш превратился в янтарную похлебку. В финале я взбила прямо в кипящее варево четыре яйца, бросила горсть свежего рубленого укропа и лавровый лист.

Когда я внесла дымящийся казан в зал и опустила его на свежевыструганную дубовую стойку, работа замерла.

— Налетай, богатыри, — улыбнулась я, разливая кулеш по глубоким глиняным мискам. Богдану я поставила щедрую двойную порцию с добрым шматом грудинки.

Он отправил ложку в рот и закрыл глаза. На его лице отразилось такое чистое счастье, что сердце мое сладко екнуло:

— Господи... Такой кулеш мне только мать варила, когда мы с пруда с дедом насквозь промерзшие возвращались. Снежана... Ты волшебница.

— Это отцовский рецепт, — тихо отозвалась я. — В этом баре голодным не останется никто.

К часу дня стойка сияла под пчелиным воском. Сытые и благодарные рабочие ушли, пообещав вернуться в понедельник на подмогу. Богдан подошел ко мне, бережно беря под локоть:

— Воск сохнет до вечера. Собирайся, Снежана. Дед Матвей ждет в цоколе. Пора показать тебе наш зал.

* * *

Цокольный этаж заводского Дворца культуры им. Ленина встретил нас крутыми бетонными ступенями, уходившими глубоко под фундамент здания. Здесь стоял особый дух: смесь магнезии, старого чугуна, машинного масла и камфары. Снизу доносился размеренный, гулкий грохот опускающихся на резину тяжелых штанг.

Мы толкнули обитую рваным дерматином дверь и вошли. Никакого неонового глянца фитнес-клубов здесь не было. Вдоль кирпичных сводчатых стен стояли массивные силовые рамы, сваренные прямо на комбинате из толстостенных железнодорожных рельсов. На кирпиче висели плакаты с Юрием Власовым и портрет Ивана Поддубного в трико.

На дубовом помосте тренировались полтора десятка подростков от двенадцати до шестнадцати лет. Худые мальчишки в старых трико и стоптанных кедах фанатично гнули железо. При виде меня они смущенно замерли, пряча обувь за стойки.

— Здорово, орлы! — басом бросил Богдан. — Работайте, не отвлекайтесь. С нами Снежана Игоревна — хозяйка «Овертайма» и наш верный соратник.

— Здравствуйте, мальчики, — я тепло улыбнулась, шагнув ближе. — Отличные спины, правильный угол в тяге. Продолжайте.

Пацаны шумно выдохнули и с удвоенным рвением взялись за грифы.

Из глубины зала, от массивного тренерского стола, тяжело поднялся высокий старик с седой бородой и руками-клещами — дед Матвей Степанович Ковалев. Семьдесят два года, полвека отдавший прокатному стану. Он смерил меня оценивающим взглядом:

— Ишь ты... Соратница. Сапожки городские, волосики уложены. Знаем мы таких благодетельниц: приедут, языком поцокают, а потом наши тренажеры на металлолом спишут, а подвал под баню с девками Зубову отдадут. Зачем пришла к моим пацанам, красавица?

Я сделала шаг навстречу деду Матвею, не опуская взгляда:

— Мой отец тридцать лет варил сталь на комбинате, Матвей Степанович. Он учил меня, что на помосте судят не по сапогам, а по чистоте захвата. Я пришла не продавать, а защищать. Сегодня ваши пацаны получат нормальные борцовки и белковое питание. А в следующую субботу Богдан выйдет на главную арену «Металлурга» и сотрет Волкова в порошок на глазах пяти тысяч заводчан. И если вы считаете, что я вру — можете прямо сейчас указать мне на дверь.

В подвале повисла звенящая тишина. Старик смотрел на меня не моргая добрых полминуты. Затем указал узловатым пальцем на чугунную гирю в углу помоста:

— А знаешь, что это за снаряд, девочка?

Я подошла к гире, опустилась на колено и провела пальцами по полустертому заводскому клейму:

— Эталонная двухпудовая гиря завода сорок восьмого года. Ровно тридцать два килограмма и сто граммов. Говорят, Иван Поддубный оставил ее металлургам на выступлениях. На ней ставил стартовую натяжку чемпион СССР Алексей Ковалев — отец Богдана.

Дед Матвей крякнул, всплеснув руками, и повернулся к внуку:

— Богдан, черт тебя дери... Где ты такую девку откопал? Она ж насквозь наша, заводская! До костей пропеченная!

Напряжение лопнуло. Старик пододвинул мне деревянный табурет, налив кружку крепкого кипятка с чабрецом:

— Зубов нас душит, дочка. Отопление в цоколе перекрыл, воду горячую отрезал. Мэрия отмахивается. А куда пацанам идти? На улицу, к зубовским барыгам?

— В мэрию мы не пойдем, Матвей Степанович, — твердо сказала я. — Мы пойдем прямо к генеральному директору Савельеву. Комбинат своих не бросает.

В этот момент на дальнем помосте раздался глухой металлический стук. Я обернулась и увидела худощавого, скуластого паренька лет шестнадцати в растянутой майке. Он фанатично вырывал штангу с пола, и с его ладоней прямо на белую магнезию помоста капала алая кровь.

— Стой! — крикнула я, срываясь с места. — Брось гриф! Немедленно!

* * *

Я подбежала к помосту, перехватывая руки подростка. Тяжелый гриф со звоном упал на резиновый настил.

Парень был весь мокрый от пота, ребра обтянуты бледной кожей, а ладони... На обеих ладонях сорванные мозоли висели кровавыми лохмотьями. Из трещин сочилась кровь, перемешанная с едкой пылью магнезии.

— Пустите! — огрызнулся он, диковато зыркнув исподлобья и пытаясь спрятать кулаки за спину. — Я в порядке! Мужики не скулят! Мне вес брать надо, скоро первенство области!

— Пашка, остынь, — Богдан подошел неслышно, опустив тяжелую ладонь на плечо мальчишки. — Сила — это не когда кровью чугун заливаешь, а когда связки умеешь беречь. Слушай Снежану Игоревну.

Я усадила упирающегося подростка на деревянную скамью у раздевалки и раскрыла свою аптечку.

— Не надо меня жалеть, — глухо буркнул Пашка, отворачиваясь к кирпичной стене. В его голосе сквозила колючая, застарелая боль сироты. — У меня родителей нет, сопли утирать некому. Я сам по себе.

— Никто тебя не жалеет, Паша, — мягко, но уверенно ответила я, смачивая марлю хлоргексидином. Я взяла его худые, жесткие запястья в свои руки. — Тобой гордятся. Но с такими руками ты через два дня не сможешь даже ложку удержать. Расправь пальцы.

Я осторожно промыла рваные раны, вычищая въевшуюся грязь и мелкую металлическую стружку. Пашка сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, но не дернулся. Я нанесла толстый слой заживляющей мази с метилурацилом и принялась аккуратно накладывать стерильный бинт. Парень жил в заводском общежитии ПТУ на стипендию, питаясь пустыми макаронами и дешевыми консервами.

— С сегодняшнего дня, Паша, — сказала я, поднимая на него глаза, — ты каждый день обедаешь и ужинаешь в «Овертайме». Лично прослежу за твоим меню. Мясо, творог, горячие супы. Возражения не принимаются.

Пашка растерянно моргнул, не зная, что ответить. Но когда я опустила взгляд на его ноги, у меня перехватило горло.

На ногах парня были надеты ветхие, сто раз зашитые кеды, из которых выпирали согнутые пальцы — обувь была мала размера на два. А тонкая резиновая подошва на правом кроссовке была намертво примотана к пятке синей строительной изолентой, чтобы не отвалилась при становой тяге.

Слезы обожгли глаза. Я сглотнула комок, решительно выпрямилась и достала телефон:

— Паша, какой у тебя точный размер обуви?

— Сорок... сорок первый, — пролепетал он, смущенно поджимая ноги под лавку. — Да ладно вам, они еще сезон поездят...

Дед Матвей нахмурился из угла:

— Не сори деньгами, дочка. Мы не нищие.

— Это не благотворительность, Матвей Степанович, — отрезала я, глядя в глаза старику. — Это первый контракт спортивного клуба «Овертайм». Пашка представляет нашу команду на первенстве области. И на помост он выйдет как будущий чемпион.

Я набрала номер директора спортивного магазина на площади:

— Вадим, привет. Это Снежана. Срочно с курьером в ДК Ленина, в зал Поддубного: борцовки Asics, 41-й размер, золотая серия. И две банки изолята сывороточного белка. Оплата переводом прямо сейчас.

Через тридцать минут курьер занес в подвал фирменную синюю коробку.

Я поставила ее перед застывшим Пашкой:

— Открывай.

Дрожащими, перебинтованными пальцами мальчишка снял крышку. В коробке лежали белоснежные кожаные борцовки с золотыми полосами. Он смотрел на них так, словно перед ним открылись небеса:

— Это... мне? Настоящие?..

— Надевай, Малой, — Богдан улыбнулся, потрепав его по вихрастой макушке. — Сначала ладони заживут, Малой. Потом начнем скоростную натяжку.

Пашка шмыгнул носом. Крупная слеза покатилась по его худой щеке, упав на новенький белый шнурок. Я не выдержала, шагнула к нему и крепко, по-матерински прижала его вздрагивающую голову к своему плечу. Парень замер, неловко уткнувшись носом в мой свитер, и судорожно выдохнул. Потом сам обнял меня за плечи и долго не отпускал.

Пацаны потянулись в душ. В опустевшем, затихшем зале остались только мы с Богданом у соревновательного стола.

— Ты подарила ему крылья, Снежана, — тихо сказал Богдан, глядя на меня с такой бездонной нежностью, от которой закружилась голова. — А теперь иди сюда. Я покажу тебе, как выигрывают войны.