«С французской книжкою в руках…». Статьи об истории литературы и практике перевода
- -
- 100%
- +
Рессон не только дает рекомендации по сочинению книг в разных жанрах, но и описывает выгодные литературные и окололитературные профессии. Первый в этом ряду – литературный маклер, человек, который «имеет право зваться литератором, хотя не написал ни единой строчки» (сейчас мы бы назвали его литературным агентом). Исследователи сходятся на том, что этой фигуре автор «Кодекса литератора», кто бы он ни был, придал черты Рессона, настоящего литературного импресарио. Это, кстати, может служить доказательством причастности реального Рессона к сочинению данной книги если не в роли автора, то уж наверняка в роли прототипа и вдохновителя. Появление такой профессии – тоже следствие коммерциализации и «индустриализации» словесности:
Прежде литератор занимался сочинительством; сегодня этим дело не ограничивается: мало закончить сочинение, нужно еще отыскать способ его продать, а в этом деле человеку, у которого нет ничего, кроме таланта, успеть нелегко. Книгопродавец без большой охоты решается на спекуляцию, которая наверняка потребует от него немалых трат, но совсем не наверняка принесет барыш; если воспользоваться выражением тривиальным, но принятым среди профессионалов, книгопродавцы всегда опасаются остаться на бобах.
Литературный маклер – это <…> посредник между двумя классами: литераторами и книгопродавцами; он сводит их друг с другом и дает им возможность заключать сделки, от которых и сам получает барыш. Он может не уметь писать, но обязан уметь говорить – говорить долго, говорить много и соблазнять покупателей. Он должен заводить связи с редакциями всех газет, обедать с главным редактором, завтракать с сотрудниками, а порой даже пить с приказчиками. Он подчинил себе листки всех направлений, а это, естественно, сводит его с книгопродавцами всех классов, всех рангов, а также и с большинством литераторов. В глазах первых он слывет выдающимся журналистом и литератором; в глазах вторых – книгопродавцем-маклером, который хоть и не имеет патента, но умеет находить деньги для оплаты талантов: каждый из них ищет его помощи, все они зарабатывают благодаря ему, а он зарабатывает благодаря им [Ibid.: 38–40].
А вот литератор-негоциант, чье ремесло «состоит не в том, чтобы создавать произведение, но в том, чтобы сбывать то, что уже произведено; его капитал заключается не в уме и не в идеях, но в ловкости и расторопности» (Ibid.: 48). Методы его работы Рессон демонстрирует на примере некоего Робера, который, приехав в Париж из провинции учиться праву, не примкнул ни к одной из противоборствующих партий, но завязал сношения с представителями каждой из них; не остановился он и на определенном жанре литературы; он зарабатывает на всех сразу:
Стоит разгореться интересной полемике по поводу последних политических событий, как Робер резюмирует ее в брошюре, а поскольку читатели брошюр все сплошь либералы, он окрашивает свое сочинение в либеральные тона; стоит войти в моду некоей методе обучения, он излагает ее основы в учебнике, а чтобы ее одобрил Университет, сообщает ей религиозную и монархическую форму, способную привлечь людей благомыслящих. Вообще начиная с философического трактата и кончая поваренной книгой нет такой темы, которую бы Робер не обработал и на которой бы не заработал. Редко какое из его сочинений не выходит несколькими изданиями, и слава его только ширится [Raisson 1829: 50–51].
Но ремесло литератора-негоцианта не ограничивается сочинением книги, способной принести большой доход. Успех надо готовить, и Рессон опять-таки объясняет, как это делается:
Не успеет Робер вычитать последние гранки своей новой книги, как у него уже готовы три десятка более или менее длинных статей о ней. В них новый шедевр расхваливают на разные лады, в зависимости от его направления. Для монархического успеха Робер именует себя полным именем, для успеха либерального пользуется инициалами. Приготовившись к делу таким образом, он отправляется к журналистам; он знает слабую сторону каждого из них. Одному нужно польстить, другого – долго упрашивать, третий смягчается, только когда выпьет: Робер идет навстречу любым вкусам; он добивается от каждого журналиста согласия написать статью – и тотчас вручает каждому ту, какую заблаговременно приготовил сам. Все они возвещают о выходе сочинения одного из наших самых выдающихся юных литераторов; но, если речь идет о брошюре, «Конституционная» станет превозносить ее за патриотизм и талант, а «Ежедневная», напротив, станет сожалеть о том, что даровитый автор не разделяет ее убеждений; зато если дело идет об учебнике, «Ежедневная» примется расхваливать набожность и благонравие автора, а «Конституционная» признает, что люди, подобные г-ну Роберу, делают честь той партии, к которой принадлежат [Ibid.: 52–53]56.
И далее Рессон продолжает перечень ухищрений, на которые идет «негоциант» ради того, чтобы увидеть в печати желаемые похвалы своему творению: например, покидает в полночь приятную компанию и бежит в редакцию прочесть гранки и вписать в них еще несколько лестных слов, которых номинальному автору рецензии видеть не следовало, поскольку они могли бы показаться ему чересчур хвалебными. «Вот как добиваются успеха, вот как взращивают собственную репутацию, вот как превращают литературу в прибыльное ремесло», – нравоучительно резюмирует автор «Кодекса литератора и журналиста» [Ibid.: 54]. Притом Робер – человек скромный; он поставил своей целью зарабатывать в день 30 франков, и если видит, что цель достигнута, дальше не идет, но и заработать меньше тоже себе не позволяет. «Берите пример с этой четкой организации труда, юноши, и успех вам обеспечен!» [Ibid.: 55].
Рессон описывает выгоды литературной работы в разных жанрах и указывает для каждого из них особые плюсы и минусы, особые «маленькие хитрости». Он приводит рецепты, могущие пригодиться творцам мелодрам и нравоописательных романов, авторам остросюжетных романов и романов исторических, сочинителям поддельных мемуаров и скандальных биографий, парламентским журналистам и театральным критикам; подсказывает, как переиздавать одно и то же сочинение пять раз под разными названиями, как торговать своим знаменитым именем и как зарабатывать выпуском маленькой литературной газеты57.
Рекомендации для каждого жанра и каждой отрасли литературы особые, однако Рессон специально подчеркивает, что вообще литератор, пишущий для заработка, не должен ограничиваться каким-либо одним жанром; при необходимости он может и должен использовать их все до единого:
Кому не случалось читать в газете объявлений о том, что мадемуазель Жюли или г-н Бастьен ищут места прислуги за все? В тех же самых словах следовало бы объявлять о своих притязаниях господам такому-то и такому-то, если бы литераторы начали предлагать свои услуги через газету объявлений [Raisson 1829: 36].
Рессон даже предполагает (правда, не без издевки), что
в наш век безостановочного совершенствования очень скоро мы увидим на дверях наших гениев элегантные таблички, на которых будет выведено золотыми буквами: Г-н ***, литератор, изготавливает газеты, романы, исторические труды, театральные пьесы, учебники, биографии, стихи для конфетных оберток, песни для свадеб и крестин, а также все остальное по требованию; цены самые умеренные.
По приведенным цитатам нетрудно увидеть, что Рессон почти постоянно балансирует на грани между похвалами торговой литературе и сатирическими выпадами против ее представителей58; однако похвалы все-таки перевешивают, и насмешки не мешают Рессону завершить свой кодекс настоящим гимном сочинениям, изготовленным на продажу:
Мы исследовали один за другим разные классы литераторов и показали, какие возможности открывает им современное состояние общества. В этом и состояла наша цель. Быть может, найдутся восторженные поэты или щепетильные литераторы, которые сочтут, что мы унижаем первое из искусств, сближая его с оплачиваемым ремеслом; но многочисленный разряд почтенных господ, которые обеспечивают себе порядочное существование литературным промыслом, будет нам благодарен за то, что мы указали ему некоторые новые возможности и, можно сказать, облегчили дорогу к законному обогащению. И если верно, что священник питается от алтаря, разве не будет еще вернее применить эту аксиому к литературным профессиям? Жрец муз, литератор передает их дары жадной до них публике: разве не справедливо, чтобы он получил за это часть того золота, которое публика растрачивает на удовольствия менее благородные и менее великие?
Всякая продукция, какова бы ни была ее природа, обретает истинную ценность в тот момент, когда ее покупают. Поэтому пора перестать думать, что компилятор, чья компиляция хорошо продается, – не более чем паразит, живущий чужими трудами. Он производит товар куда более ценный, чем поэт, все творения которого расходятся на обертки. Его компиляция – это ценность, ценность, которую он создал и которая принадлежит ему одному. Похожий на пчелу, он составил свое творение из всего самого совершенного, что нашлось в творениях других; тем не менее все, что он произвел, является его собственностью.
Конечно, бескорыстие – вещь хорошая, и не нам ее бранить; но каждому надлежит жить своим трудом, и мы стремились лишь к одному – указать тем, кто избрал себе самую благородную профессию, способ сделать ее также и профессией самой доходной [Ibid.: 251–253].
И, чтобы читатели хорошо усвоили его главную мысль, Рессон приводит в конце книги «Общее правило»:
В наш век деньги есть вещь необходимая, а потому не следует пренебрегать талантом… зарабатывать их в большом количестве [Raisson 1829: 254].
Разумеется, рессоновский «Кодекс» можно прочесть исключительно как сатиру на развращенные литературные нравы и даже как протест против несправедливой ситуации, при которой гений голодает, а ловкая бездарность купается в деньгах; именно так его интерпретирует в предисловии к новейшему переизданию Патрисия Бодуэн [Raisson 2008: 41–44].
Однако, как мне представляется, гораздо интереснее другое прочтение «Кодекса литератора и журналиста», позволяющее увидеть, что в иронической и ернической форме Рессон предугадывает то оправдание литературы как профессии и средства заработка, которым в последующие десятилетия занялись мыслители основательные и степенные.
«Кодекс литератора и журналиста» – реплика в споре, высказанная в тот момент, когда спор этот, в сущности, еще не начался, и именно поэтому, вероятно, его редко упоминают исследователи этого спора59; серьезные люди не принимали в расчет буффонаду Рессона, панегирик презренной «промышленной литературе», выполненный в полном соответствии с заявленными там принципами – ради того, чтобы заработать деньги. Должно было пройти полвека, чтобы манифест великого Эмиля Золя во многом повторил тезисы глумливого компилятора Ораса-Наполеона Рессона.
УДАЧНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ НЕУДАЧНОГО СВАТОВСТВА
Н. И. ТУРГЕНЕВ В АНГЛИИ (1829–1830)
Николай Иванович Тургенев (1789–1871), экономист и политический мыслитель, был в 1810‐х – начале 1820‐х годов не только чиновником высокого ранга, но и членом тайных обществ – Союза благоденствия (в 1818–1822 годах) и Северного общества (1822–1823). В конце марта 1824 года он взял отпуск и выехал на лечение за границу. Во время восстания 14 декабря 1825 года он находился в Париже; в январе 1826 года, будучи в Эдинбурге (см.: [Тургенев 2001: 87]), он узнал, что привлечен к следствию по делу о восстании. Вице-канцлер Нессельроде от имени императора потребовал от Тургенева явиться на суд «в качестве обвиняемого в участии в восстании» (Там же). Тургенев явиться отказался, сначала устно, а потом, по требованию поверенного в делах России в Англии И. А. Потемкина, письменно. Поверенному между тем предписывалось, в случае отказа, известить английский кабинет о том, «каким людям предоставляет он убежище!». И в самом деле, впоследствии Тургенев узнал, что его выдачи в мае 1826 года просили у государственного секретаря Великобритании по иностранным делам Джорджа Каннинга, но тот в ответ на ноту, требовавшую выдачи Тургенева, лишь подтвердил получение этой бумаги, никак не ответив на ее содержание (см.: [Тургенев 2001: 88, 678]); до этого российский посол в Англии Х. А. Ливен конфиденциально просил Каннинга о выдаче Тургенева, сначала устно, а потом письменно, но всякий раз получал письменный отказ.
В России Тургенев был заочно приговорен к смертной казни, которая была императором конфирмована в пожизненные каторжные работы; поэтому он остался в Англии и всячески убеждал своего брата Александра Ивановича и самого себя, что с Россией у него отныне нет ничего общего и возвращаться туда он не хочет и не намерен. 20 июля 1826 года он пишет из Лондона брату Сергею, предвидя, что тому иметь брата, осужденного в России, «будет, конечно, неприятно»:
В жизни есть много других гораздо важнейших причин печалиться. И между сими причинами одна покрывает все прочие: несчастное положение крепостных людей в России! [Тургенев 1901: 239].
14 мая 1826 года из Эдинбурга уверяет брата Александра:
…для меня все кончилось, и я должен расстаться с Россиею. Объявленный однажды преступником, что я могу делать в России во всех возможных обстоятельствах? Ничего и никогда [Тургенев 1901: 244–245].
21 августа 1826 года обращается к нему же из Лондона:
Я расстался с Россиею и, судя по предубеждению против меня, не могу туда возвратиться ни в каком случае. Где нравственная обязанность возвратиться туда, где меня почитают злодеем? [Тургенев 1901: 251].
31 августа 1826 года продолжает из Чельтенгама:
На всякое оправдание мне будут говорить: чего он хочет? Он не явился к суду и тем добровольно лишил себя и средств оправдания, и всякого права на милость. Итак: qu’on n’en parle plus!60. На это мне отвечать нечего. Я не явился. Болезнь, в столь теперь важном деле, не может быть достаточною причиною неявки. И как мне кажется, что в сем отношении conditio sine qua non61 всякого оправдания есть: предложение с моей стороны явиться немедленно на каторгу [Тургенев 1901: 253].
9 ноября 1826 года Николай пишет Александру из Лондона: «Я едва ли даже желаю милости. Справедливости не ожидаю. Условий никаких не приму» ([Тургенев 1901: 259]; здесь и далее слова, выделенные авторами, набраны курсивом), а 22 января 1827 года продолжает оттуда же:
Я бы и при возможности возвратиться в Россию не поехал бы туда. А предлагать явиться или делать то, вследствие чего могут требовать моего возвращения, я и не могу и не хочу. Мне и здесь хорошо [Тургенев 1901: 262–263].
Николай Тургенев и в объяснительных записках, касающихся его причастности к тайным обществам, и в письмах к брату Александру постоянно настаивал на том, что свое участие в обществе ограничивал разговорами, а в момент «возмущения» вообще уже более года как жил вне России; больше того, он подчеркивал, что вообще вся деятельность общества сводилась исключительно к разговорам и потому он мало ею интересовался, поскольку его главной и единственной целью оставалось уничтожение крепостного рабства. В письме к Александру из Лондона от 7 июля 1826 года он сформулировал это так:
Дело освобождения крестьян было для меня всегда священнейшим. Оно было единственною целью моей жизни. И даже до такой степени, что не будучи, конечно, врагом конституций, я никогда не думал, что сии последние могут быть нашею потребностию прежде важного, святого и неизбежного рано или поздно освобождения крестьян. Я помню, что некоторые весьма добрые и почтенные люди, почитая меня большим либералом, удивлялись, что либеральность моя ограничивалась пожеланием свободы гражданской <а не политической. – В. М.> [Тургенев 1901: 247].
Виновным Тургенев себя ощущал только в неявке на суд. Однако в 1826–1827 годах он постоянно убеждает самого себя и брата Александра Ивановича, что являться ему ни в коем случае не следует:
…могут отвечать: явись. А я, если б и хотел, не должен являться. Это противно нравственному достоинству человека. Покоряться добровольно несправедливости по крайней мере так же противно нравственности, как и быть самому несправедливым (22 января 1827 года; [Тургенев 1901: 265]);
Самое вероятное из ваших предположений есть: «явись». Этот ответ необходимо предупредить, ибо я не могу и точно не должен являться ни в каком случае (26 марта 1827 года; [Тургенев 1901: 273]).
Тем не менее Жуковский и Александр Тургенев продолжали делать попытки добиться для Николая хотя бы права безопасно проживать на континенте. Они активизировали свои усилия весной – летом 1829 года; реакция императора поначалу казалась благоприятной, затем через Бенкендорфа Александру Ивановичу был передан решительный отказ, а затем внезапно ситуация по видимости вновь изменилась к лучшему. 30 января 1830 года Жуковский триумфально сообщил Александру Тургеневу, что государыня «именем государя» передала ему, что, если его брат «se trouve innocent, qu’il vienne lui-même se livrer à la générosité de l’Empereur; il saura lui rendre justice»62 [Дубровин 1902: 71]. Александр Иванович получил письмо только 29 марта 1830 года [см.: Дубровин 1902: 83] и тотчас сообщил его текст брату, который 6 апреля отвечал, что в таком случае он обязан явиться, ибо в противном случае считал бы себя обесчещенным [см.: Дубровин 1902: 83]. Однако довольно скоро выяснилось, что Жуковский неверно понял слова императора и что речь идет не о вызове на суд и возможности оправдания, а только об «изменении участи без уничтожения осудившего его приговора» [Дубровин 1902: 94]; в позднейшем пересказе П. А. Вяземского Николай I отвечал Жуковскому: «Если спрашиваешь меня как императора, скажу: нужно. Если спрашиваешь меня как частного человека, то скажу: лучше ему не возвращаться» [Вяземский 1882: 413]. Итак, хотя братья готовились к поездке Николая Ивановича в Россию и даже заказали французскому юристу О.‐Ш. Ренуару записку с анализом пунктов обвинения и их опровержением (она была окончена в мае 1830 года), в конечном счете поездка не состоялась и Николай Тургенев остался в Англии. Тем временем в июле 1830 года во Франции произошла революция, и если прежнее правительство эпохи Реставрации непременно выдало бы «государственного преступника» России, то правительство Луи-Филиппа, как довольно скоро выяснилось, относилось к изгнанникам, в том числе и из России, гораздо более благосклонно, и в сентябре 1831 года Николай Тургенев перебрался во Францию (см.: ПД. Ф. 309. № 231. Л. 38; далее все ссылки на этот фонд даются с указанием только единицы хранения и листа), а российский император этому не препятствовал.
Такова в максимально кратком изложении внешняя канва этого периода биографии Н. И. Тургенева63. Разумеется, стремление Тургенева вернуться в Россию на суд объяснялось прежде всего желанием избавиться от тяготившего его клейма государственного преступника, которое позорило его и представляло для него огромную психологическую проблему. Сам он был уверен, что ни в чем не замешан, но другие этой уверенности разделить не могли. Я имею в виду даже не декабристов, которые продолжали считать Тургенева членом тайных обществ и потому впоследствии были недовольны картиной, нарисованной им в книге 1847 года «Россия и русские» (см.: [Тургенев 2001: 647–648]), но современников-европейцев. Уже переехав во Францию, Николай, в отличие от своего брата Александра, знакомого едва ли не со всеми сколько-нибудь заметными литераторами, философами и политическими деятелями Европы, не общался почти ни с кем. Конечно, этому способствовал его замкнутый характер, о котором дает представление, например, отрывок из письма брату из Парижа от 2 февраля 1832 года:
Газеты говорят, что весь Париж об этом64 толковал сегодня. – Я этого не заметил, ибо ни с кем не толковал. Говорят, что заговорщики хотели ворваться во дворец во время бала [Архив 1921: 406].
Под пером Александра Ивановича такие слова представить совершенно невозможно; он бы «потолковал» непременно, и не с одним собеседником. Но уединенный образ жизни Николая Ивановича имел и другую причину: изгнанник боялся, что люди провластной направленности сами не захотят иметь с ним дело, а оппозиционные республиканцы, напротив, захотят его причислить к своим сторонникам, хотя этого вовсе не хочет он сам. 13 февраля 1832 года он писал брату из Парижа:
Я предпочитаю Париж Лондону только потому, что здесь здоровье мое лучше, нежели там. Мои привычки, вкусы скорее заставили бы меня жить в Англии, нежели во Франции. Заманки Парижские, для молодых людей сильные, для меня не существуют. Знакомств, связей я никаких здесь не имею. К тому же мое политическое положение здесь для меня затруднительнее, нежели в Лондоне. Там, ежели бы я хотел делать знакомства, я мог бы. Здесь – с кем? Здесь две партии: с одною для меня было бы невозможно, en ma qualité de réfugié65, быть знакому, ибо сия партия réfugiés не знает; с другою, которая знается с réfugiés, я знакомиться не хочу. Обществ, как в Англии, где политика ни во что не входит, здесь нет. И куда бы я ни явился – я попал бы в список разных родов Réfugiés: Итальянцев, Поляков, Гишпанцев, кои забавляют от времени до времени разного рода декламациями и публикациями в газетах на счет Правительств и даже иногда содействием в смешных свалках (émeutes) на улицах. Думая об этом сериозно, я даже вижу для себя совершенную необходимость не только не ездить здесь в общество, но даже не делать индивидуальных знакомств. Vous êtes Réfugié? – Oui. – Donc vous êtes des nôtres? – Non. – De quoi êtes-vous donc? – Je n’en sais rien!66 Вот вопросы и ответы, кои необходимо были бы, при всяком знакомстве, сделаны и даны мною [Архив 1921: 411].
Итак, клеймо государственного преступника тяготило Николая Тургенева, но поначалу он не намеревался хлопотать о явке на «пересуд». Однако весной 1830 года он изменил свою точку зрения. Причиной этого, как уже было сказано и как явствует из давно опубликованных писем, было в первую очередь попечение о собственной чести. В мемуарной части своей книги «Россия и русские» (1847) Тургенев называет еще несколько мотивов, побудивших его принять решение о возвращении в Россию: помимо стремления доказать свою невиновность, желание облегчить участь «других лиц, которых этот приговор ставил в тяжелое положение» (имеется в виду брат Александр), даже надежда, что отмена его приговора, «быть может, благодетельно отразится и на других осужденных» [Тургенев 2001: 168–169]. Однако еще одного мотива, о котором можно узнать из неопубликованной части переписки братьев и их старинного друга князя Петра Борисовича Козловского, Николай Иванович не называет. Этот мотив – попытка жениться на англичанке.
Братьев Николая и Александра Тургеневых связывали отношения тем более близкие, что в 1827 году они лишились младшего брата Сергея, подававшего большие надежды дипломата, который был так потрясен приговором брату Николаю, что потерял рассудок и скончался в возрасте 35 лет. Николай в письмах постоянно пытался уверить Александра, что был бы совершенно спокоен за себя, если бы не мысль, что он расстроил карьеру Александра. Александр, со своей стороны, переживал за Николая и, поскольку сам не мог находиться при нем постоянно, мечтал женить брата, чтобы тот не тосковал в одиночестве; мотивировку эту он сформулировал позже, в сентябре 1833 года, в письме к Вяземскому:
По всей вероятности, через месяц или более я буду свободен, и главное дело в жизни брата решится. Он не будет один, и мое присутствие будет ему только приятно, но он и без меня будет находить, с кем разделять жизнь [Архив 1921: 332–333].
Николай Иванович и сам охотно бы женился, однако найти ему невесту было непросто. Мешали административные сложности; в том же сентябре 1833 года по поводу женитьбы в Швейцарии Александр Иванович писал П. А. Вяземскому:
Затруднения – и большие – только в возможности, по его положению, совершить гражданские акты, ибо законы на сей случай очень строги, а подкупить здесь ни попов, ни гражданских чиновников нельзя [Архив 1921: 333].
Имелось и другое препятствие: Николай Тургенев предъявлял к потенциальной невесте строгие требования. «Для меня красота в женщине есть необходимость», – писал он брату 29 марта 1833 года (№ 231. Л. 201 об.).
Традиционно считается, что в жизни Николая Ивановича была только одна женщина – Клара Виарис, на которой он женился 12 октября 1833 года в Женеве. Мнение это укоренено настолько глубоко, что в указателе шестого выпуска «Архива братьев Тургеневых», где помещены отрывки писем Николая Ивановича к брату 1832 года, имеется своеобразный «кентавр»: «Visconti, рожд. de Viaris» [Архив 1921: 512]. Составитель указателя Н. К. Кульман исходил из того, что в тексте письма г-жа Висконти названа «сестрой невесты». Между тем это письмо датировано 1 февраля 1832 года, а тогда Клара Виарис еще не была невестой Тургенева67. Николай Иванович пишет здесь о другой, английской невесте, имя которой в работах о нем практически нигде не упоминается. Исключение составляет мой собственный доклад на Седьмых Эйдельмановских чтениях 1997 года, кратко изложенный в моем отчете о конференции, опубликованном в журнале «Знание – сила» (1997. № 11)68. Мне известны две лаконичные ссылки на него в научной литературе: в статье С. В. Житомирской, где коротко упомянут «матримониальный подтекст» инициативы Н. И. Тургенева по возвращению на «пересуд» [Тургенев 2001: 680], и в статье Андреаса Шёнле, где мой доклад пересказан чуть более подробно, с упоминанием имени «английской невесты» [Шёнле 2021: 63]. Но больше нигде об этом эпизоде не говорится (см.: [Ларионова 2019: 331–334]). И поскольку мой давний доклад так и остался неопубликованным, в этой статье я постараюсь с опорой на архивные документы изложить все, что известно о первой попытке Николая Тургенева жениться.