Нарисованному — верить

1. У Вселенной странное чувство юмора

У Вселенной странное чувство юмора.

Она могла бы запускать великие события знамениями, пророчествами или хотя бы ударами молний. Но нет. Вопреки расхожему мнению, самые неожиданные истории редко начинаются с чего-то грандиозного. Куда чаще им хватает пары человек, которые под покровом ночи сделают идеальную глупость. Например, залезут в чужой склеп

В свете луны две тени скользнули между могил и сразу растворились в темноте под кронами деревьев. Все вокруг замерло. Даже ворон, следивший за ними от покосившихся ворот кладбища, с философским спокойствием уселся на каменном кресте и сложил крылья.

Минуту спустя на протоптанной дорожке громко хрустнули сухие ветки. Сразу же за этим послышался глухой удар о гранитную плиту и протяжное «ой-й-й-й!».

— Тише ты, — шикнула та, что шла впереди.

Для удобства назовем ее Ведьма. Впрочем, ведьмой она и была. В пятом поколении. В карточке ее пожизненных привилегий значилось много странного. Например, тридцатипроцентная скидка на метлы в магазине между мирами, бесплатный проход в минский Музыкальный театр каждую пятницу и вежливое обращение демонов-вахтеров, оттачивающих на пенсии искусство мелкого террора.

Ни об одной из этих привилегий Ведьма не знала. И как любая современная ведьма, в магию верила примерно так же, как обычный человек верит в инструкцию к стиральной машине. Поэтому колдовство приберегалось для экстренных случаев: пройти без очереди, выиграть приз или если сердце внезапно решило, что оно принадлежит вон тому идиоту.

Последний пункт как раз и привел двух девушек ночью на кладбище уютного, сонного и крайне безразличного к ночным визитерам города Узда.

— Не нравится мне все это, — протянула ее подруга Кошка, потирая ушибленную коленку.

Длинной магической родословной она не обладала, зато нутром чуяла грядущие неприятности.

— Ты же могла просто столкнуться с ним в коридоре и феерично уронить вещи. А еще лучше найти его номер телефона, — затараторила она, нервно переложив фонарик из одной руки в другую. — Но нет Нам обязательно надо поехать за сотню километров на кладбище, чтобы провести ритуал.

Ведьма скривилась, словно в один присест съела кучу лимонов без капли текилы.

— Да ты с ума сошла! Я, по-твоему что, буду первой писать мужчине? Да еще и звать его сама на свидание? Ты за кого меня вообще принимаешь? — возмутилась она и недовольно поправила рюкзак с ритуальными инструментами.

— Ох, не нравится мне все это, — вздохнула Кошка.

В ту же секунду ворон расправил крылья и спикировал с креста. Кошка даже вскрикнуть не успела, только почувствовала резкий порыв воздуха и обжигающее прикосновение когтей к пальцам. Фонарик вырвался из ее ладони, взмыв в небо вместе с птицей. Ворон сделал круг над головами, довольно каркнул и растворился в темноте.

— Вот черт! Ты это видела?!

Ведьма вздрогнула. Она открыла боковой карман рюкзака и достала точно такой же фонарик:

— Возьми этот и не обращай внимания. Мы сюда не играться пришли. Запомни, чтобы привлечь понравившегося мужчину, нужно проявить недюжинную мужественность. И тс-с-с, идем

Пройдя несколько метров, они свернули за кованую ограду, густо увитую шиповником. Сухие стебли то и дело цеплялись за куртки в последней попытке отправить назад незваных гостей. Бестолку. Всего в паре шагов уже виднелась залитая холодным лунным светом пирамида Завишей.

Десять метров темного камня, уходящие в ночное небо. Первый ярус закрывала решетка с проржавевшими петлями, а высоко над ней чернело окно второго этажа. Говорят, последнюю сотню лет именно там масоны проводили свои ритуалы.

Ведьма подошла вплотную к стене, старательно выискивая выступы.

— Эх, сюда бы лестницу, — задумчиво прошептала она.

Кошка смотрела почти обиженно.

— Кто-то в жизни ищет смысл, кто-то — деньги, а мы стоим ночью на кладбище и ищем лестницу. Своим внукам потом расскажешь, что это было единственное романтическое приключение с их дедом. Большей романтики с этим парнем ты точно не добьешься.

— Романтичный мужчина абсолютно непригоден в хозяйстве. Да и у меня веревка есть.

Кошка сглотнула, переведя взгляд с крутого склона, покрытого слизкой от росы известняковой крошкой, на ворона, сидевшего на пике пирамиды. Фонарик в его когтях все еще горел, рисуя на камнях круг света.

— Слушай, а может не полезем? Останемся внизу? Здесь же тоже можно... — неуверенно предложила она.

Железные прутья решетки первого яруса были скованы ржавым амбарным замком. И все-таки сломать его казалось куда проще, чем карабкаться по скользким камням наперекор законам гравитации.

Ведьма уже не слушала. Она натянула альпинистские перчатки, ухватилась за ближайший выступ. Луч света выхватил из темноты неровную паутину мелких камней и трещин. Отбросив сомнения, она полезла вверх. Но не успела пролезть и пары метров, как камень под ногой предательски дрогнул и с грохотом рухнул вниз.

Девушки замерли, прислушиваясь. Эхо прокатилось по спящим могилам. Кладбище поглотило звук, словно старая промокашка чернила.

— Великие духи, принимайте гостей, — прошептала Ведьма и быстро вскарабкалась наверх.

Воздух внутри был другим: неподвижным, пахнущим сладковатой пылью, озоном и мхом. Фонарик выхватил из темноты грубые каменные стены, на которых разводами виднелись подтеки от дождей, а почерневший от времени свод казался дырой между мирами.

— И ради этого мы ехали два часа? — разочарованно произнесла Кошка, недовольно вползая в нишу. — Просто каменная коробка и никаких скелетов.

— Все скелеты были внизу, а это место для ритуалов. Единственное на весь сельсовет.

Ведьма сбросила рюкзак с видом первооткрывателя, водрузившего флаг.

— Холодное и противное, — пробормотала Кошка, тыча лучом в потолок, будто ожидала, что оттуда посыплются пауки.

Ежась, она достала из кармана смятый листок, а из рюкзака — короткую восковую свечу и массивный подсвечник.

— Могла бы попросить меня с ним подружиться, а потом я как бы случайно оставила бы вас наедине... Ведь хороший же вариант. Никаких склепов и пауков. Но нет, мы не ищем легких путей Ты уверена, что это вообще сработает?

— В дневнике прабабки сказано: «В склепе, ставшем пристанищем хранителя древнего рода, зажги черную свечу на убывающей луне, укажи имя на листе белом и переверни страницу».

— Жизни, надеюсь.

— Нет. Просто страницу. Там на следующей заклинание было написано. — Ведьма чиркнула зажигалкой с рекламой столичного паба. — Ничего лучше склепа Завишей и придумать нельзя. Дух этого рода должен явиться и ну, направить мне какого-то жениха.

— Какого-то? Хотелось бы конкретного.

— Я же напишу на листе его имя. Значит, конкретного.

Пламя задергалось, бросив на свод прыгающие тени. Девушки сели на холодный камень лицом к лицу и положили между собой листок с мужским именем.

— Завесою зеркальной миры разделены. Ломает оковы свет черной свечи — начала Ведьма робко.

Воздух в нише загустел.

— Там пламя, — поправила ее Кошка.

— Ломает оковы пламя черной свечи, — недовольно повторила Ведьма. — Призываем, взываем, повелеваем! Дух-хранитель рода, страж печалей и клятв, покинь мир безмолвных теней. Явись гласу крови, явись зову плоти

— Про плоть странно получилось

— А про кровь?

— Ладно, давай дальше, — согласилась Кошка.

— По обету древнему путь наш с суженым переплети.

Пламя свечи пошло рябью. Ведьма смолкла, внимательно вглядываясь в огонек и отгоняя внезапную мысль, что надо было просить деньги. Уверенность в собственном желании всегда тает, когда заключаешь сделку с потусторонним миром. В голову начинают закрадываться неприятные сомнения. Вдруг суженый — и не суженый вовсе? Она же даже голоса его ни разу не слышала. Вдруг он писклявый и храпит по ночам. А может он глупый мужлан, с которым и поговорить не о чем, а она его раз — и сразу в суженые. Нет, надо было сперва познакомиться, узнать, что за человек Да и кто знает, чем за эти ритуалы придется расплачиваться.

Только она хотела предложить двигаться к выходу, как слова застыли в горле, воздуха стало не хватать, а по телу пробежал неприятный холодок.

Кошка не могла этого почувствовать, но ей достаточно было увидеть округлившиеся глаза подруги, а в них — крошечное, искаженное отражение входа за своей спиной, чтобы медленно обернуться.

Там, у выхода, сгустком тени стояла фигура. Высокий человек в длинной сером плаще. Лица было не разобрать — темнота склепа заботливо скрывала его от любопытных глаз. Зато были прекрасно видны кружевные манжеты белоснежной рубашки, торчащие из-под серых рукавов. Такие сейчас носят только старушки, готы и фанатичные любительницы бохо.

— Сторож — сглотнула Кошка.

Фигура двинулась. Полы плаща не шелохнулись. Колени не согнулись. И ни звука не было от его шага.

— Да это призрак — поняла Кошка.

Напряжение повисло в воздухе и ударило паникой прямо в виски. Кошка вскрикнула. От этого крика Ведьма дернулась и швырнула в тень первое, что попалось под руку — железный подсвечник. Тот пролетел сквозь фигуру и с глухим костяным стуком ударился о стену. Свеча с жалобным шипением покатилась по полу, нарисовав в пыли огненную дугу.

Тишина на мгновение стала абсолютной. И тут же ее разорвал девичий вопль. Безумие оказалось заразным. Ведьма рванула к выходу. Споткнулась о собственный рюкзак. Выронила листок с именем. Кошка, не помня себя, поползла за ней, больно ударившись плечом о каменную кладку. Они скатились со стены и помчались сквозь кладбище, не разбирая дороги. Их панические визги растворялись в ночи под довольное карканье с вершины пирамиды.

В склепе воцарилось молчание.

В этом молчании сначала раздался тихий вежливый скрежет. Потом хруст. А затем смачный треск и грохот. Это на месте, куда угодил подсвечник, отвалился целый пласт засохшей грязи и рассыпался облаком серой пыли. А на открывшейся стене в свете фонаря заиграл цвет старой картины. Чистый и яркий, будто этот цвет лег на камень только вчера. В нем были выведены усадьба, яблоня и пирамида, которую обхватил золотистым крылом феникс.

На тропинке рядом с пирамидой стояла крупная женщина, грозно уперев руки в боки. На секунду она встрепенулась, удивленно огляделась по сторонам, взяла огромные ножницы и с недовольным видом подошла к нарисованному кусту. Еще через минуту она резкими движениям отрезала от куста несколько нарисованных веток и положила в такой же нарисованный льняной мешочек. А потом размахнулась, бросив мешочек в сторону центра реальной пирамиды.

Фреска началась.

2. Вызывайте экзорцистов

Пять лет — достаточный срок, чтобы городская легенда перебродила, отстоялась и превратилась в удобный для отчета миф. Официальная версия, подшитая в районном архиве под литерой «К» (что означало либо «Кладбище», либо «Культурное наследие», либо просто «Караул, устал печатать»), гласила следующее:

«Произведен визуальный осмотр внутреннего помещения второго яруса историко-культурной ценности «Пирамида Завишей». При взятии проб известнякового слоя (лопатой штыковой) выявлен пигмент, предположительно минерального происхождения. Рядом найдено: фонарик китайский, подсвечник советский, зажигалка столичная. Предметов, которыми мог быть нанесен пигмент, не обнаружено».

В народной версии зажигалка с рекламой паба не фигурировала. Зато фигурировало все остальное. В очереди за хлебом в узденском гастрономе (единственном, где по пятницам завозили бородинский) история обрастала такими подробностями, что сам Завиш в гробу бы перевернулся.

— Шестеро их было, — говорила баба Нюра, понижая голос до драматического шепота, который был слышен за тремя прилавками. — Московские. Или минские. Короче, городские. Шабаш они устроили. Голыми вокруг той пирамиды танцевали. Во те крест!

— Нюр, ну что ты как с цепи сорвалась. Нет никаких ведьм, — одергивала ее продавщица Зина.

Говорила она это без особого энтузиазма, потому что сама в прошлом году делала приворот на участкового. И лично ей больше нравилась другая версия. Та, которую рассказывали мужики у ларька с разливным пивом. Главными свидетелями чуда там выступили местные мародеры — люди в городе уважаемые, хоть и с кривой репутацией. В ту ночь они как раз возвращались с «объекта» и любезно решили проведать родную достопримечательность. Рассказ их у ларька звучал сбивчиво, но убедительно.

— Слушай, я эту пирамиду с детства знаю, — говорил один, размазывая слезу по небритой щеке. — Мы там в девяностом году еще пацанами ночевали. И в девяносто пятом ночевали. И в двухтысячном тоже, когда солярку прятали. Не было там никакой картинки! Стена обычная. Серая. Известка сыплется, и все дела. А тут — бац! Баба какая-то нарисованная и птица огненная. Откуда?

Второй мародер в этот момент обычно добавлял:

— Да черт с ней, с картинкой этой. Ведьмы там были. Две. У меня до сих пор сердце колотится, как их вспоминаю.

Тут рассказчик обычно хватался за сердце, демонстрируя глубину душевной травмы, а слушатели подвигались ближе, потому что самое интересное было в конце:

— И главное, — мародер понижал голос до шепота, — когда они средь могил бежали, ворон за ними летел. Огромный, собака. Схватил одну за шкирку, вторую за ногу и унес.

— Куда? — обычно спрашивал слушатель.

— Так известно куда. В гнездо!

Эта версия людям нравилась. Так что битва за энергетику пирамиды Завишей на ближайшие годы разгорелась нешуточная. Экстрасенсы щупали стены, раскидывали руки и хором сообщали в камеры про «мощное присутствие», «портал», «место силы» и «хтоническую сущность, дремлющую в известняке». Кто-то даже пытался брать плату за вход.

Местная администрация только тяжело вздыхала. Экстрасенсов разгонять — себе дороже, проще сделать вид, что все под контролем. И раз за разом отправляла запросы в Министерство культуры: «Требуется реставратор. Срочно. Желательно, чтоб разбирался не только в известняке, но и в фазах луны и похождениях Меркурия. И еще физически крепким был. А то мало ли что. Достали уже эти энергетики».

Подходящий реставратор объявился только сейчас. Спустя пять лет.

3. Кр-р-рылышко подер-р-ржите!

Дорога в Узду была заснеженной, и паркетник Филиппа, привыкшего к коротким поездкам по ровным столичным дорогам, это обстоятельство глубоко оскорбляло. Впрочем, на него мало кто обращал внимания. Погода за окном разыгрывала увертюру к новым февральским морозам, местные жители сосредоточенно готовились к Масленице, а сам Филипп просто жалел, что согласился на эту авантюру.

Он сидел в прогретом салоне автомобиля, слушал тихое бормотание джаза и с тоской смотрел на бесконечные белые поля, проплывающие мимо. Где-то далеко остались рабочие будни с аукционами и полотнами, стоящими больше, чем все дома в Узде вместе взятые. Но тепло и тишину аукционных домов пришлось променять на крохотный городок в шестидесяти километрах от Минска и (что намного хуже) в восьмиста километрах от Москвы.

Радовало только, что это временное недоразумение. Всего на пару дней. По крайней мере, именно так обещал его старинный приятель. А в работе реставратора, если хочешь быть востребованным и ценным для коллекционеров, всегда приходится идти на уступки, когда просят об одолжении. Где-то поможешь ты, где-то — тебе. В прошлый раз, когда он попросил об одолжении Горловцева, решался вопрос репутации, так что Узда — еще не самый плохой вариант.

— Срочное исследование фрески в пирамиде-усыпальнице Завишей, — хмыкнул Филипп, повторяя слова в письме. Для уха, привыкшего к почтительному шепоту коллекционеров, они звучали, как откровенная насмешка. — Что же ты, администратор несчастный, постеснялся сам снять трубку и попросить лично, — обратился он к невидимому Горловцеву. — Детский сад какой-то

Конечно, на всякий случай он пересмотрел все файлы в музейных архивах и почитал о шумихе, которую развели в интернете.

Склеп девятнадцатого века. Архитектор: неизвестен. Состояние: «не требует консервации», что на музейном означает «немного разваливается, но мы надеемся, никто не заметит».

Изучили склеп, если верить отчетам, вдоль и поперек. Археологи прощупали фундамент, искусствоведы обнюхали стены, историки составили три тома описаний, в которых верхний ярус склепа был справедливо и скучно записан как «молельное помещение». На конспирологов, которые десятилетиями упрямо заблуждались про собрания в склепе масонов и тайные обряды, никто внимания не обращал. Работа у них такая — заблуждаться.

Так что Филипп ехал с четким убеждением, что никакой фрески там нет. И быть не может. Это либо местный шутник с баллончиком краски и обостренным чувством юмора решил добавить пирамиде известности, либо искатели приключений протерли стену своими рюкзаками до такой степени, что проступили старые разводы.

В любом случае, работы ему предстояло не так много. Ровно настолько, чтобы не умереть со скуки. Приехать, посмотреть, снисходительно улыбнуться, разочароваться, составить акт экспертизы, где будет написано, что обнаруженный объект не представляет исторической ценности, является следствием природных процессов или вандализма и уехать обратно. К настоящему искусству. К международным аукционам. К тем, кто понимает разницу между мазком Рембрандта и пятнами плесени на стене забытого всеми склепа.

Задумавшись, Филипп едва не проскочил нужный поворот. Он резко ударил по тормозам. Паркетник, возмущенно взвизгнул и замер. И как специально напротив Крестовоздвиженского костела.

Зрелище открывалось занятное: двухсотлетний деревянный храм, ставший в свое время Домом Культуры. С одной стороны к нему прилепилась кирпичная пристройка прошлого века, с другой — огромная каменная апсида. Выглядело это нелепым творением Франкенштейна в мире зодчества. И от такого вида Филипп невольно поежился. Вот она — подлинная история. Не та, что пылится в учебниках, а та, что дышит, перестраивается и выживает, как умеет

Он уже собирался ехать дальше, как вдруг услышал, что из стен этого архитектурного монстра доносится странный, едва различимый гул. Он машинально опустил стекло. Морозный воздух ударил в лицо, принося с собой глубокий звук.

Звук нарастал, вибрировал, растекался по пустой дороге.

Филипп разбирался в музыке не хуже, чем в левкасах и мог поклясться, что слышит настоящий орган. Не запись, а живое дыхание труб. Как эхо шагов по плитам фантомного нефа. Но это было абсолютно невозможно! Местный орган пустили на дрова в холодную зиму позапрошлого века, а его трубы давно пошли на погремушки. Органа здесь больше не существовало.

И все-таки он звучал.

Музыка оборвалась на низкой ноте. Резко. С хрустом, с которым закрывается тяжелая дубовая дверь.

Филипп потянулся к кнопке стеклоподъемника, собираясь вернуться обратно в привычный мир джаза и подогрева сидений. Но не успел он нажать на кнопку, как на край стекла спикировал ворон.

Огромная птица с синеватым отливом на черном оперении. Она уселась в нескольких сантиметрах от руки, повернула голову, внимательно рассмотрела реставратора круглым немигающим глазом-бусиной, раскрыла клюв и изрекла на удивление интеллигентным, бархатистым баритоном:

— Кр-р-рылышко подер-р-ржите, р-р-родимый.

Филипп замер. В его голове хранились исчерпывающие знания о пигментах и флейцах. Но знаний о том, как вести себя с воронами, которые имитируют интеллигенцию, в этом багаже не оказалось. На всякий случай он проявил учтивость и слегка приподнял ладонь для знакомства.

— Не бойтесь! Не бойтесь! — тут же раздался звонкий голос.

От крыльца Дома Культуры в его сторону бежала рыжая девушка в смешной вязаной шапке с помпоном. В одной руке она держала булку, а другой указывала на нахального ворона.

— Дурак пернатый! — Она добежала до машины и ловким движением пересадила его себе на руку. — Я тебя полчаса подзывала! А тут первый встречный — и сразу прилетел. Не бойтесь, он не клюется. Просто наглый и обожает производить впечатление.

— Я не — Филипп тряхнул головой, пытаясь вернуться в реальность, где не протягивал птице руку для знакомства. — Я просто еще ни разу не встречал говорящих воронов вживую, — резко отозвался он.

— Да, я тоже. Только в интернете видела, — совершенно искренне сообщила девушка.

Филипп посмотрел на нее с недоумением. Девушка почесала ворона под клювом. Тот блаженно прикрыл глаза.

— Вы местная? — спросил Филипп, решив перевести тему. — Скажите, как давно здесь установили орган?

На лице девушки появилась та самая вежливая ухмылка, которой местные жители во всех городах мира встречают глупые вопросы приезжих.

— Орган? Его здесь нет уже лет сто, если не больше. Да и откуда ему взяться?

Ворон на ее руке коротко каркнул.

— Я только что слышал музыку. Органную. — Уверенность в голосе реставратора была неподдельной, он доверял своему слуху уже тридцать пять лет и сейчас не собирался делать исключение.

Девушка с сомнением посмотрела на молчаливый фасад костела.

— Музыку? Хм А-а-а! Это, наверное, к Масленице готовятся. На площади колонки включают. Иногда такое несется — хоть уши затыкай. А здесь у нас все эхом гуляет.

Филипп хотел возразить, что услышанное им не имеет ничего общего с колонками и песнями для массовых гуляний. Он хотел сказать, что это был Бах. Кажется, токката и фуга ре минор или что-то очень похожее. Но, остановив свой взгляд на нелепой шапке с помпоном, решил не утруждаться.

Ворон на руке коротко каркнул. Затем взмыл в воздух, сделав над их головами аккуратный крюк.

— Хорошего дня! — весело бросила девушка и побежала дальше по сугробам.

Филипп посмотрел ей вслед. Помпон болтался из стороны в сторону и подпрыгивал в такт шагам, словно прощался отдельно от своей хозяйки. Странно все это было. Странно и нелепо.

Тогда он перевел взгляд на здание бывшего костела. От его стен веяло обреченным спокойствием и смирением. Только узкая форточка медленно подергивалась от сильного ветра.

И правда, не могло там быть никакого органа, теперь Филипп это точно понимал. Костел был пуст. И только где-то за его стеной мелькнула высокая фигура.

Филипп присмотрелся.

Фигура шагнула вбок. Совершенно неожиданно прошла сквозь стену (или ему просто показалось?) и растворилась в морозной дымке.

Еще минуту он молча смотрел на пустое окно. Потом очень спокойно, стараясь не делать резких движений, завел мотор и включил печку на полную мощность. Джаз заиграл громче обычного.

— Бах, — сказал он вслух. — Токката и фуга ре минор. Нет, я не сошел с ума. Это была токката и фуга ре минор.

4. Народ за ритуальный частокол

К кладбищу Филипп подходил в легком смятении. Мысли путались, цеплялись друг за друга и неслись галопом в самые недра сознания. Баритон ворона накладывался на бас призрачной музыки. Рыжие кудри незнакомки странным образом превращались в темный старомодный плащ. А перед глазами, назло всем законам оптики и приличий, маячили синие валенки. Нелепые, вызывающе-яркие, кукольные валенки. Кто в своем уме выберет такую обувь? От одной мысли, что кто-то надел это на себя добровольно, у Филиппа сводило скулы. И он тряхнул головой, стараясь думать только о деле.

Пирамида Завишей встретила холодным равнодушием. В свете зимнего дня она была больше похожа на гигантский припорошенный снегом клык, торчащий из челюсти кладбища, чем на египетский монумент.

Филипп на секунду остановился, с тоской впуская в себя это зрелище. Он отчетливо представил, сколько сил придется потратить на возмущенные письма местных жителей, когда станет понятно, что фреска — подделка. И сколько еще будет просьб от администрации съездить и все перепроверить еще раз

«Николай Матвеевич, знал бы, что вас в такую глушь занесет, не просил бы тогда о помощи», — подумал он и, вздохнув, принялся высматривать приставленного помощника из местных.

Искать долго не пришлось. Тот как раз обошел подножие пирамиды и остановился рядом со входом, переминаясь с ноги на ногу. По виду пареньку было не больше семнадцати. Одет незатейливо: в дубленке и потертых штанах. Но стоял с таким важным видом, будто готовился к штурму цитадели.

Рядом с ним частоколом выстроились пластиковые бутылки с водой. На разложенных рушниках покоились мешочки с травами, деревянный крест, гипсовый Будда, пластиковый глаз Гора и несколько предметов, чье предназначение не взялся бы определить даже профессор религиоведения.

Филипп медленно обвел взглядом выставку достижений народного оккультизма и остановился не ее венце — древней прогнившей лестнице.