Ты здесь?

1 глава. Отрицание

Поразительно всё же, с каким упорством порою человек способен

отрицать очевидные вещи.

© Джонатан Коу

Я никогда не боялся смерти, потому что знал, что рано или поздно мне придется уйти. Как бы ни хотел и как бы ни верил в бессмертие – все рушилось. Трудно говорить о бессмертии, когда видишь чужую смерть настолько близко, что невольно хочется спрятаться в шкаф и не выходить оттуда до тех пор, пока всё не встанет на круги своя. Будто папины рубашки и мамины платья обязательно спрячут от тягости этого бремени.

Я понял это, когда впервые столкнулся с потерей. Понял, что смерть неотрывно связана с жизнью, как две нити незамысловатого браслета, болтающегося на руке. Там, где есть начало обязательно должен быть конец, иначе в чем тогда смысл существования, если не в том, что время в нашей жизни – никому неподвластный атрибут? Ты не знаешь своего конца, как и доподлинно не помнишь своего начала, но впереди у тебя лишь путь, который нужно пройти и успеть сделать все, чего так хочется сердцу.

Чего хотелось в те времена мне самому? Сложно сказать. Пожалуй, наслаждаться своим беззаботным детством, не сталкиваясь с проблемами взрослых. Но так не бывает, ведь жизнь – не подарок конфет, как говорила мама Фореста Гампа. Она похожа на весы: с одной стороны горячо, с другой – холодно, и смесь эта и есть та самая гармония, про которую все время пытаются сказать нам взрослые. Будто не бывает всегда хорошо или всегда плохо – есть определенный баланс. Нужно только научиться его видеть.

Забавно, не правда ли? Детям мириться с реалиями жизни гораздо труднее, чем взрослым. Все для них в беззаботности дней кажется привычным и правильным. Что игрушки, спрятанные под ёлкой, действительно приносит Санта, а купленные бейсбольный мяч с перчаткой всегда будут использоваться на заднем дворе при игре с папой вместо того, чтобы пылиться где-то под кроватью, когда пора юности захлестнет калейдоскопом иных чувств. Что смерть – это чей-то вымысел вроде тех же сказок, написанных кем-то и для кого-то.

Я верил в это правило до последнего. Но когда мне стукнуло десять, а мой дедушка скончался, это больше не работало.

Этот этап стал первым столкновением детских грез и суровой реальности, от которой я просто сбежал. Спрятался вдали ото всех, не зная, как реагировать на новость о том, что больше не увижу улыбчивое лицо дедушки, как и не услышу его веселых историй, связанных с его молодостью или папиным детством.

В тот день шел дождь. Огромное темное небо, будто бездна, утягивающая за собой корабли и судна, возвышалось над головой. На пляже было безлюдно; холодный морской воздух хлестко бил по лицу и заставлял слезы засыхать неприятной липкой коркой, которую стирала жесткая ткань промокшей насквозь кофты.

Я уселся на мокром песке, трясясь от холода, и вгляделся в бушующее море. Всплеск волн, выбрасывающихся на берег, вдруг показался мне почти таким же, как и я сам – разъяренным от правды и жалким одновременно. Море пыталось говорить со мной, но я молчал, потому что вряд ли знал какие слова нужно подобрать для того, чтобы описать всю ту боль, что поднималась до горла и жгла каждую мышцу моего юного тела.

Понимаю, это было глупо. Мои попытки бегства никогда не делали мне чести, но захлестнувшие меня чувства не оставляли места здравому смыслу, и я действовал, как ребенок, которым и был до того вечера.

Бегство показалось мне выходом. Игрой, которая, сколько себя помню, всегда меня привлекала. Если задумываться об этом сейчас, приходишь к неутешительному выводу: все это время я просто… прятался. Неважно где, когда и при каких обстоятельствах – я искал способ переждать бурю. Считал, что это поможет, как помогает одеяло при появлении подкроватного монстра. Но как только я неожиданно столкнулся с последствиями своего бегства, оказался в самом эпицентре этой боли.

Так, наверное, и выглядит принятие. Вопреки тому, чего ты не хочешь осознавать, все равно приходится встретиться с правдой, какой бы болезненной она не была.

Говоря о бегстве, я сразу же вспоминаю, как частенько играл в прятки, будучи маленьким. Прятался в самых потайных местах, куда ребенку забраться проще, чем взрослому. Папа любил меня искать – у него это выходило бесподобно. Такое умение приводило меня в восторг: казалось, он всегда знал, куда я сумею забраться в этот раз.

Он находил меня под кроватью – самым банальным местом, выбранным в спешке. За шторой, парящей над паркетом, иногда в углу, где стояли коробки с книгами и утварью, которой никто не пользовался. В чулане, где колыхались узоры паутин, даже внутри кухонных шкафчиков, куда мне с трудом удавалось вмещаться. Везде, где бы я не решил уместиться или куда не решил бы сбежать, папа чудесным образом обнаруживал мое присутствие.

Его неспешные шаги раздались за спиной аккурат к тому моменту, когда дрожь стала бить меня буквально всего изнутри. Накинутый на плечи теплый плед и зонт над головой не явили желаемой радости или облегчения. И только его ладонь, опустившаяся на мои мокрые волосы, вдруг заставила слезы с новой силой политься из глаз.

Он сказал мне, что переживать смерть близких – это нормально. По его задумчивому лицу нельзя было распознать: раздосадован он, опечален или не чувствует совсем ничего. Папе крайне легко удавалось спрятать эмоции под замок, улыбаясь даже в самые непростые моменты. Этот тоже не стал исключением, и я смотрел на него так долго и так упрямо, что клянусь, если бы это было возможно, то на его лице обязательно бы появился ожег.

Папа и сам неплохо играл в эти глупые ребяческие игры, хоть и не был ребенком. Эта его черта стала моим негласным атрибутом в будущем, о чем я сожалею до сих пор. Прятаться глубоко внутри – не выход, рано или поздно придется выбраться из того самого шкафа, столкнувшись с последствиями.

С мамой все было иначе. Она ненавидела прятки, сколько бы мы ни пытались играть в тайне от нее. Будто она всегда знала и чувствовала – на подсознательном уровне – что мы с папой можем учудить в следующий раз. Потому мама казалась весьма строгой и… серьезной для человека, который вставал рано утром для того, чтобы испечь мои любимые оладьи или сделать самые вкусные на свете вафли.

Она не любила многие вещи. Например, когда я не доедал яблочные дольки и они засыхали, страсть к травмоопасным занятиям или мою мазню по обоям, которую ей приходилось отмывать. Мама всегда ругалась из-за этого, а порой грозилась выпороть за мое своенравное поведение. Иногда я её боялся: чересчур недовольной и страшной она в те моменты казалась. С пушистыми волосами, что отливали золотом при косых лучах лампы, раскрасневшимися щеками и серьезным взглядом, в глубине которого я видел самого себя.

Помню, что в один из дней, когда вместо мелков или карандашей я решил использовать маркер, она терла стену до красноты пальцев. Открытые на распашку окна впускали свежий воздух, струящийся вдоль кожи. Я отсиживался под кроватью, наблюдая за её спиной, половина которой была скрыта свисающим покрывалом. Пение птиц смешивалось с её негромким, но тяжелым дыханием, разносившимся по комнате и отбивавшим у меня в висках.

Мне не было страшно. Я мало чувствовал себя виноватым за желание украсить стены рисунками, пускай и не такими умелыми, какими видел их в своей голове. Но совесть моя наряду с пониманием, что это неправильно, клокочуще вибрировала в груди.

Мама никогда не была злой. Строгой, требовательной, но не злой. Воспоминания о ней до сих пор отдаются чем-то горьким на языке и болезненно-тягучим в районе солнечного сплетения.

Так странно. Я думал, что уже давно ничего не чувствую. Думал, что смог смириться со всем и принять ту самую действительность, в которой они оба продолжали оставаться рядом.

Однако… Невозможно смириться со смертью. Ты никогда не будешь готов принять одиночество. Единственное, что у тебя остается – помимо альбомов с фотографиями – лишь самые дорогие сердцу моменты, которые отчаянно хочешь пережить из раза в раз. И тогда начинаешь задаваться вопросом: а был ли вообще искренне счастлив с тех самых пор?

Я был только там – в отрывках воспоминаний из детства, где краски и правда казались на несколько тонов ярче. Я думал, что обогнув время скорби, эмоции, распирающие изнутри, однажды покинут. Но все оказалось наглой ложью – даже спустя пять лет, что прошли в бесконечной попытке отпустить и принять, рана, покрывающая большую часть меня самого, так и не затянулась. Она кровоточит, гноится, пульсирует, ноет. Не проходит и не хочет проходить, будто напоминая о том, что ты еще здесь. Что жив и надо двигаться дальше.

У меня не получается, сколько бы я не пытался: эффект наполненного вещами шкафа, в котором прячешься от самого себя, заставляет убегать от реальности во что-то несерьезное и обыденное. С каждым днем выходить оттуда становится все сложнее. Принимать реальность – еще хуже.

Остается лишь помнить. О том, что тебя окружало, о том, каким ярким было солнце и какой теплой была мамина рука. О том, как пах табак в бабушкиной трубке или о том, каким красивым мне казался папин цвет глаз – словно само море, над которым медленно сгущался туман.

Я часто возвращаюсь к воспоминаниям о родителях. Школьные годы в памяти какие-то мутные. Как только пытаюсь представить, что делал в то время, нескончаемое ощущение одиночества разрывает ребра пополам, не давая возможности дышать полной грудью. Наверное, мозг до сих пор пытается заблокировать ту или иную информацию, спасая меня тем самым от правды. Может, оно и к лучшему.

Вот только терять воспоминания – больно. И совсем не потому, что я не помню большую часть своей жизни. Я не помню себя. Каким был с другими людьми в те годы? Таким, каким являюсь и сейчас – отстраненным и потерянным? Или дружелюбным и добродушным? Сложно сказать.

Настоящее, как и прошлое, остается все таким же непонятным. Своеобразный ребус, что кручу в руках и к которому никак не могу подобрать точную комбинацию.

Здесь – в этих отрывочных воспоминаниях и мыслях – я чувствую себя живым. Рука все такая же, ладонь – большая и на вид шершавая. Родительский дом невообразимо большой и при этом маленький, сужающийся до спальни, гостиной, ванной и кухни, где солнечный свет заливает пол и стены. Тени по-прежнему клубятся в углах, паутина там же, где и была, когда я в последний раз прятался в чулане. Пахнет затхлостью, вперемешку с оседающей пылью, что освещают ломаные лучи солнца.

Почти ничего не изменилось. Кроме наполненности: мебели минимум, живых – ни души. Ощущение родного дома эфемерное, еле осязаемое и легкое, как пушинка.

Я делаю шаг, и доска под тяжестью ботинка трещит, заставляя клубы пыли подниматься ввысь. Нос начинает чесаться, но я упорно игнорирую это, оглядывая взглядом комнаты. Моя была в южной части дома, там, откуда открывался чудесный вид на волны. Море разбивалось о берег, шумело и переливалось на солнце. Мое утро всегда начиналось с наблюдения за ним.

Я любил море. Соленый запах, которым пропитывались волосы, лижущую пятки морскую волну. Много времени проводил на пляже, пока мама лежала на шезлонге и наслаждалась детективами Сидни Шелдона. Я лепил из песка замки, смотрел на голубое плавучее небо, прикрывая испачканной рукой от палящих лучей глаза и дышал полной грудью, мечтая о том, чтобы лето никогда не заканчивалось.

Смотря на ту же гладь, за которой наблюдал раньше, я не чувствую ничего, кроме тоски и горечи. Не только по тому времени. Я сожалею о многом в своей жизни, и мысли о случившемся до сих пор заставляют черепную коробку разрываться на части от невообразимой боли.

– Лео! – шаги позади становятся звучнее. – Где ты? Эй, куда ящики с пивом? Оставить в гостиной или на кухню?

Я оборачиваюсь, встречаясь взглядом с Арчи. Как всегда, в излюбленной рубашке в клетку, потертых джинсах и с беспорядком на светлой голове. Лучи солнца яшмой расплываются на кончиках коротких волос и теряются меж прядями.

Арчи держит в руках один из ящиков, что наполняют багажник его пикапа и смотрит на меня выжидающе, но не торопит с ответом – чувствует, что дом, в котором я не был с пятнадцатилетнего возраста, хранит в себе призраков прошлого.

Он обводит комнату, в которой я раньше жил заинтересованным взглядом и, подхватывая ящик за дно, широко улыбается.

– Миленько тут у тебя. О, что это накалякано? – указывает взглядом на тот самый рисунок, оттереть который маме так и не удалось. Я делаю шаг, пальцами касаясь стены, где солнечные зайчики играют в догонялки. – Похоже на верблюда.

– Это жираф.

– Тогда почему у него горб?

– Мне было семь, а анатомия в тот период времени не была моим главным увлечением.

– Что не говори о сейчас, – хмыкает Арчи.

– Пошел ты, – улыбаюсь. – Неси пиво в гостиную. Можешь поставить возле стеллажей.

– А ты?

Взгляд снова цепляется за море, что отблескивает сквозь грязное и пыльное окно комнаты.

– Сейчас подойду.

Я слышу, как Арчи прикрывает ногой дверь, а затем и его удаляющиеся вглубь дома шаги, и вновь осматриваюсь. Обои пожелтели, люминесцентные звезды остались нетронутыми и наверняка до сих пор светятся в темноте, создавая недолгую иллюзию волшебства. Мне нравилось, лежа в постели, водить по ним пальцами, будто вычерчивая своеобразный путь от точки А до точки Б. Они все такие же неприятные на ощупь и покоцанные возле плинтусов. Кровать привычно стоит в углу, куча моих детских фотографий покоится на комоде. Толстый слой пыли на мебели, занавесках, что раньше отливали нежно-голубым, в воздухе. Глаза цепляются за учебники, ручку с изображением молнии Маккуина, разрисованные тетради. Потолок по-прежнему белый, с невообразимыми узорами, принимающими разную геометрическую форму. Все, как и тогда.

Я улыбаюсь. Вспоминается что-то хорошее и теплое. Такое же, как разливающееся по небу солнце. Мне кажется, что плечи обнимает что-то легкое, практически осязаемое, но задерживаться в этом чувстве дольше не решаюсь, в последний раз останавливая взгляд на том самом жирафе, контур которого расплылся по желтоватым обоям со звездами.

Помню, что мама в тот день готовила рагу – этот запах никогда не сможешь забыть, даже если пожелаешь. Черный маркер тек и пачкал пальцы, но я упорно водил им по шершавым стенам вдоль звезд и меж ними. Силуэт у жирафа был нечетким и таким же смазанным, как и сейчас, а кривые полосы отпечатывались на коже и одежде черными плывущими пятнами. Мамин недовольный голос из глубин сознания до сих пор раздается в ушах. Как же она тогда ругалась!

Шаг. Палящие лучи сменяются серостью, оставляя комнату пустой и привычной глазу. Звезды тусклые, небо – серое, а барабанящий по крыше дождь возвращает меня в реальность. Рука на вид все еще шершавая, большая, но я её не чувствую. Я и себя, если честно, совсем не чувствую и даже не вижу. Занимательно, что краткие воспоминания тех дней принимают настолько реальную форму. Будто позволяют вернуться обратно и попытаться исправить то, что должно произойти. Но все, что мне остается – это молча наблюдать и ждать.

Долго ли?

Треск паркета под тяжестью моих ног больше не слышим. Перед глазами – следы от висящих на стенах картин, стоявшей когда-то в гостиной мебели, пейзаж пустынного пляжа, окутанного дождем.

Пусто. То, что на протяжении долгого времени у меня внутри окружает меня и снаружи – здесь ничего нет.

Я усаживаюсь на пол. Дымящиеся вокруг тени двигаются в такт ветру и навевают очередное воспоминание.

– Элли, правда или действие?

– П-правда.

– Тебе нравится кто-нибудь в этой комнате?

Элли заметно краснеет, бросая секундный взгляд на меня. Девичьи пальцы подрагивают от волнения, светло-каштановые волосы липнут к пухлым щекам и лбу. Она молчит, кусая край губы и сверлит взглядом свой напиток, не решаясь отвечать на провокационный вопрос.

Я думаю, что ей страшно признаться в своих чувствах на глазах друзей и знакомых. Наверное, стоило бы ей улыбнуться, чтобы дать призрачную надежду хотя бы на что-то. Но я это не делаю.

Элли стремительно покидает гостиную. Я провожаю её фигуру взглядом. Заглядываю в свой стакан и делаю глоток, что обжигает пищевод и разливается по телу, как нагретая смола.

Алкоголь горький, неприятный, но я продолжаю хлебать его вместе с остальными. Чужие улыбки, смех – происходящее отвлекает, но не спасает от навязчивых мыслей о том, каким чужим я чувствую себя в родном доме. Голова с течением времени становится пустой, а картинка перед глазами – плавающей. Размытые силуэты, голоса, слышимые будто из-под толщи воды. В теле ощущается слабость. Желудок неприятно обжигает спазмом, тошнота вырывается сначала на ковер, а потом и мне на ноги.

– Вот так, приятель, давай, – доносится до слуха.

Кто-то цепко хватается за мои плечи, приподнимая с пола. Глаза и губы слипаются, хочется пить, но новый позыв вновь обжигает горло и пытается вырваться наружу. Не понимаю, сколько времени проходит, кажется, целая вечность, прежде чем я вновь оказываюсь в своей комнате и через несколько мгновений опускаюсь на что-то мягкое.

Шум стихает под мерным дыханием откуда-то сбоку.

– Фиби, поищи тазик. Эй, приятель, никто же не думал, что ты так быстро накидаешься. Я надеялся, что мы еще потягаемся.

– Сид, в ванной уже кто-то есть.

– Дерьмо! Поищи тогда лучше газету. Я переверну его, чтобы он не захлебнулся в собственной рвоте.

Вижу усталую улыбку сквозь прикрытые не до конца веки. Дышится тяжело, ком в горле не дает обжигающей консистенции выйти наружу, заставляя желудок болеть и скручиваться.

Сид переворачивает меня на бок и вздыхает.

– Полежи тут немного. Я скоро вернусь.

Я слабо киваю и стараюсь не отключаться. Веки закрываются против воли. Сид так и не возвращается.

Это последнее, что я помню. Последнее живое ощущение перед тем, как отключиться и провалиться куда-то в темноту. Тяжесть собственного веса в какой-то момент испарилась, и дышать стало настолько легко, будто кто-то наконец снял с меня гранитную плиту. Последовавшая за этим темнота сменилась чем-то светлым, приятным, обволакивающим, и мне казалось, словно я куда-то лечу.

Танцующие под закрытыми веками образы вновь принимают форму собственной комнаты. Я снова возвращаюсь в свой кошмар, где потолок все такой же белый, а музыка за стеной все такая же громкая. Мое тело в очертаниях темени выглядит неестественным, моим и не моим одновременно.

Крик, что должен сотрясать стены, всего лишь сотрясает меня внутри. Осознание приходит не сразу, оно похоже скорее на укус комара, когда через время рана начинает зудеть и желание расчесать её становится буквально единственным, о чем думаешь. Все кажется не настоящим, реальность фонит и трещит, раскалываясь на части.

Я судорожно оглядываюсь, судорожно пытаюсь понять, что происходит, но не получается. Потому что такого не может быть. Не со мной. Не сейчас. Не в момент, когда я вернулся домой и хотя бы немного сумел ощутить себя целым.

В попытке отогнать от себя эти мысли я начинаю ощущать скребущуюся по внутренностям панику, пытаюсь дышать, ущипнуть себя в конце концов!

Ничего не получается.

Мне страшно, и я кричу-кричу-кричу. Громко, так, что будь я жив мог бы сорвать связки. Но никто не слышит, не видит, не чувствует.

Все, что мне остается – это наблюдать. Как забирают все вещи, напоминающие о прошлом. Как фоторамка с изображением родителей разбивается в коробке, когда кто-то кидает в неё футбольный мяч. Как наполненный когда-то дом пустеет, а вместе с ним пустым остаюсь и я сам, даже не ощущая слез, что текут из глаз.

Мне больно. Так, будто из меня вырвали все живое, забрали тепло, оставив за ребрами лишь холод, стерли. Я стараюсь об этом не думать. Но когда ты мертв, единственное, что тебе остается – это вспоминать, наблюдать, ждать чего-то, и от этого не по себе. От ежедневных скитаний по пустому дому в попытке воспроизвести все воспоминания снова, наблюдения за жизнью из-под грязного стекла, понимая, что это совсем непохоже на фильм с Патриком Суэйзи, когда все герои обретают покой.

Правда моего забвения в том, что я одинок там, где когда-то был жив и счастлив. Наверное, так и выглядит посмертие.

Я не знаю, сколько времени прошло с тех самых пор. Дни медленные, тянутся, как карамель и навевают лишь ожидание. Чего? Я и сам не знаю. Покоя? Примирения? Долгожданного ухода в небытие? Пожалуй. Так или иначе, но я должен был уйти, переродиться или отправиться куда-то далеко, но… все ложь. Нет никакого рая, ада и других выдуманных кем-то миров. Есть смерть, а есть жизнь, и я – где-то между ними. Я мертв, но все еще в мире живых.

Недосягаем, не слышим, но существуем.

***

– Нет, Мириам, не стоит. Да. Нет. Да. Хорошо. Я позвоню позже. Пока.

Она не стесняется курить прямо в доме, перемещая сигарету к краешку губ. На вид не больше двадцати пяти. Черные – как непроглядная тьма – волосы, забранные в хвост, острые черты лица, об которые, если бы я был жив (о, самоирония!) с легкостью мог бы порезаться. Маленькая – рост едва ли достигает пять и семь футов. Тягает коробки из стороны в сторону и дышит настолько тяжело из-за жары, что мне кажется, будто это и мое дыхание тоже.

На дворе, судя по распустившимся во дворе цветам, лето. Её кожа – бледная и покрытая мелкими татуировками – поблескивает на солнце. Она бросает трубку в карман спортивных штанов. Вздыхает. Оглядывает масштаб работы и вновь принимается таскать элементы декора в гостиную, не забывая выпускать клубы дыма изо рта.

Вижу её не первый раз: уже была здесь с риелтором, рассматривая дом; с той самой Мириам – противной блондиночкой, от высокого голоса которой хотелось лишить себя слуха.

Это занимательно. Вот так просто взяла и купила дом, принадлежавший когда-то моей семье. Не знаю, что даже и сказать: то ли счастлив, что снова нахожусь в компании живого человека, то ли испытываю очередной приступ меланхолии в отношении того, что мертв.

Скучающе рассматриваю её из-за угла, то и дело цепляясь взглядом за татуировки. Интересное сочетание маленьких пауков и зеленых листов, в которых они прячутся. Выглядит красиво и необычно. Хочется рассмотреть поближе, а еще, что лучше – коснуться. Но если первое осуществить – не проблемно, то со вторым выходит накладка. Я уже пробовал сдвигать предметы, касаться людей, пытался говорить с ними, но все, что показывают в фильмах про призраков – чушь. Я всего лишь материя, не имеющая физических возможностей.

Риелтор явно умолчал о судьбе хозяина дома, раз она еще здесь. Впрочем, даже если бы сказал правду, вряд ли бы это что-то изменило. Цены у побережья кусаются, район отнюдь не молодежный, для семейства дом тоже маловат, хоть мы и жили здесь втроем. И я не знаю, может, по воли судьбы, а может потому, что я и правда чем-то насолил кому-то свыше, но другие здесь не задерживались.

Мне хочется думать, что именно она останется здесь для того, чтобы изменить это. Чтобы просто жить, вновь сделав это место таким, каким я его помню.

От этих мыслей я, почему-то, улыбаюсь.

Она опускается на пол, не переживая о том, что может запачкать домашнюю одежду в пыли и грязи, принесенной с улицы грузчиками. Я присаживаюсь рядом и вожу пальцами по воздуху в том месте, где короткие волоски выбиваются из хвоста. Вблизи моя сожительница выглядит иначе: на коже проглядываются веснушки в районе щек и проколотого носа. Золотая сережка-кольцо переливается в лучах рыжего солнца, которое освещает её лицо и серые – почти, как у моей матери – стальные глаза.

Выглядываю из-за плеча, ловя её секундное замешательство. Но не придаю этому особо значения, прекрасно зная, что она меня не видит.

Приютившиеся на ветках цикады тем временем продолжают щебетать свою песнь.

***

Её зовут Айви и у неё – огромный шрам на спине, рассматривая который сразу же вспоминаю о своем рассечённом колене, куда наложили пару швов. Травм, конечно, было больше, включая разодранные локти, часть щеки, которую я не успел прикрыть при падении, а еще содранной мочке уха, но по сравнению с её рубцами, мои – пустяки.

Как сейчас помню тот день. Мне было около тринадцати, летний солнечный день пах чем-то сладким, цветущим, и при спуске на скейте нога поехала куда-то в сторону.

Я рыдал, как маленький ребенок, который поскользнулся на ровном месте и упал, стукнувшись подбородком. Сидел и смотрел, как кровь заливает кожу, одежду и как багровеет колено, белея под тяжестью надавливаемых пальцев.

У меня было много подобных ситуаций. Мама часто называла меня ходячей болячкой и злилась за мою легкомысленность. Она всегда переживала за мое здоровье, особенно, когда я старался делать вид, что мне на самом деле не больно. Сдерживал слезы, кусал внутреннюю сторону щеки, стоило врачу прикоснуться к месту, что ныло. А потом, когда мы возвращались домой – каждый к своему делу – отчитывала отца за травмоопасные подарки, вроде того же скейта или роликов. Мама всегда боялась, что я сломаю себе шею и навсегда останусь инвалидом. А может вообще умру, с моим-то везением.