Ты здесь?

Дело было не во мне. Дело было в их любви – слишком сильной для двух людей, поглощённых ею полностью. И несмотря на то, что я занимал в их жизни важное место, я никак не мог повлиять на подобный исход. Слабость ли это? Или, быть может, сила – добровольно пойти на подобный шаг? Сложно сказать. Но теперь, став старше и его приняв чувства, осуждать папу не имеет никакого смысла.

Первый год дался мне тяжело. Боль была осязаемой, живой. Я жил в ней, дышал ею, я варился в этом чувстве так долго, что за ней пришли ненависть и ярость. Бесконечная агония ломала кости, и я не понимал, как люди вообще могут справиться с чем-то подобным, будучи предоставлены сами себе. Как принять смерть дорогих людей, если все, чем ты жил до этого больше не имеет никакого значения?

Бабушка не раз становилась свидетелем моих истерик. Я больше не плакал, только и делал, что срывал злость на вещах. Резал футболки, купленные мамой, сжег перчатку для бейсбола, выкинул ролики, предварительно швыряя их об асфальт с такой силой, что отскочило пару колес. Я даже порывался сломать скейт, но в какой-то момент остановился. Подарки не были виноваты в моей потере, они всего лишь память, которую я должен был сохранить вместо того, чтобы бездумно уничтожить.

С тех пор я не мог находиться дома. Казалось, что стены давили на меня и пробуждали болезненные воспоминания. То, как папа смотрел на маму, как держал её руку, с какой любовью целовал и кружил по гостиной, танцуя под мотив Cranberries, песни которых были записаны на кассетах, ведь магнитофон был их своеобразным атрибутом. Не мог заходить на кухню, потому что там больше не было её. Я перестал выходить к пляжу, где проводил почти все свое свободное время, будучи маленьким.

Тогда-то бабушка и увезла меня к себе. Её дом был больше, в нем всегда пахло выпечкой, цветами, в нем ощущался уют. Возле него не было моря, а значит не было и этих самых воспоминаний. Все то же бегство, но с верой, что я сумею построить новое, непохожее на собственное прошлое будущее. Без боли, сожалений и оглядки на мир, что в один из дней превратился в пепелище моих детских грез.

Занятно, что спустя некоторое время в моей жизни появилась Фиби.

Я по праву считал её своей первой любовью, хоть и понимал, что это не так. Я чувствовал к ней самые светлые чувства, на которые был способен, но настоящей любви – никогда. Рядом с ней было просто… хорошо, спокойно. Рядом с ней я дышал, пусть и не полной грудью.

Фиби вызывала во мне желание. Я хотел её касаться, коротать рядом с ней время, я был благодарен за то, что, будучи ярче солнца, она вновь вдыхала в меня жизнь. Но когда мы расходились по домам, я практически не думал о ней. Вспоминал только когда она появлялась или проявляла инициативу. Фиби была двигателем отношений, и меня это устраивало. Я думал, что так и должно быть, это правильно.

Только сейчас понимаю, насколько обреченными оказались эти отношения. Она заслуживала лучшего.

Я трясу головой. Думать о Фиби не хочется. Воспоминание о родителях отдается мимолетным теплом, будто растекаясь по телу, делая меня не просто сгустком энергии. Улыбаюсь, продолжая наблюдение за каплями дождя.

На крыльце вместе со мной за тем же действом наблюдает кошка. Та самая, которую я видел тем днем. Красивая. Пушистая, да еще и трехцветная. Должно быть, счастливица, пускай и выглядит чересчур худой.

И взгляд у неё все тот же. Свободный. Боже, как же я завидую.

– Ну привет, красавица, – тянусь к ней. Пушистая поднимает голову, переводя взгляд на меня.

– Что ты тут делаешь? – Я слышу, как скрипит дверь. Голос у Айви сонный и серьезный. Я не оборачиваюсь. – Ох, привет пушистым!

Она присаживается на корточки рядом с кошкой. Трепет её по шерсти, чешет за ухом и заставляет ту замурчать. Я замечаю, что Айви все еще в пижаме, с шухером на голове и опухшими ото сна глазами. Босиком.

– Ты, должно быть, голодная. И жуть какая худая! Тут что, людям денег на корм жалко? – интересуется она.

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Пока мы тут жили, моя семья всегда её подкармливала.

– А почему не взяли себе?

– У меня аллергия. Хотя я очень хотел себе питомца, – улыбаюсь, переводя взгляд на кошку. Та начинает тереться об руки Айви. – Приходилось довольствоваться рыбками. А с ними, знаешь ли, не поиграешь.

– У меня была крыса. Черно-белая, с длинным хвостом. Её звали Вилли, в честь солиста группы HIM. Она ненавидела чужаков и кусалась. Все мои подруги её ненавидели. А я любила. Потому что она была похожа на меня. Такая же странная, но ласковая с теми, кто дарит ей ласку вместо кнута.

Повисает неловкое молчание. Айви продолжает одаривать лаской пушистую, а я – наблюдать за ними, вслушиваясь в шум дождя. Должно быть, запах на улице стоит чарующий: я замечаю, как Айви втягивает воздух через нос, что гулко проходится по носоглотке, а после улыбается уголком губ.

Мне кажется, что несмотря на весь свой внешний вид, Айви выглядит мило. Эта мысль не покидает моего сознания уже очень долгое время. Странно.

На самом деле, у меня довольно противоречивые чувства на её счет. С одной стороны, я благодарен за то, что имею возможность быть рядом и участвовать в её жизни. Айви держит дистанцию, что правильно и рационально с её стороны. А вот с другой… с другой мне кажется, будто все это надувательство. Что сейчас она даст мне надежду и в самый последний момент уйдет, когда я привяжусь и буду испытывать боль – настоящую, а не фантомную – от того, что она так поступит.

Мне не хочется думать об этом, потому что я не считаю Айви такой. Но и поводов не верить в подобную теорию у меня тоже нет. Своеобразная ловушка. Мы не доверяем друг другу (хотя я не должен даже помышлять о подобном, в моей-то ситуации), но делимся какими-то незначительными вещами вроде питомцев.

Мы сидим так несколько минут, в наслаждении слушая шум дождя, негромкое, но слышимое мурчание кошки и прогоняем в голове былые воспоминания детства. Каждый своё.

А чуть позже возвращаемся обратно. В гостиной приглушен свет, от кружки, что стоит на столике, тянется еле заметный пар, а по цвету содержимое напоминает кофе.

Ужасно скучаю по латте. По его запаху, по сладости напитка и по тому, как горячо он обдает желудок, спускаясь вдоль пищевода. Как после него колет язык, как разгоняется по телу кровь, заставляя согреться.

Я всегда покупал себе латте, прежде чем идти на пары. Милая бариста – худенькая девушка с белёсыми волосами и выразительными глазами – не только готовила самый вкусный в мире кофе, но и каждый раз подписывала мой стаканчик, делая мелкие заметки. Вроде «Поправь волосы» или «У тебя сегодня классная рубашка».

Она была немного стеснительной и нерешительной, когда мы пересекались в кофейне. Меня в то время мало волновали девушки, а она так и не решилась переступить через свою неуверенность и боязнь быть отвергнутой, оставшись баристой, что работала на Роук-стрит и обладала красивым голосом, вкупе с невинным взглядом.

Мне приятно помнить такие моменты. Словно я снова жив и это было вчера, а не два года назад.

Айви, судя по всему, пьет растворимый кофе. Его вкус мне всегда претил: чаще всего излишне горький, но при этом сладкий привкус лип к зубам и языку. Нестерпимо хотелось почистить зубы после одного единственного глотка.

Сегодня Айви собирается работать в гостиной. Об этом свидетельствует раскрытый ноутбук, приютившийся на диване. Пока на заднем плане будет работать телевизор, я буду отвлечен хотя бы на него. Это всяко лучше, чем искоса наблюдать за ней.

Вспоминаю произошедшее ночью и хочу дать себе пощечину. Мысли, словно паразиты, грызут сознание. Стыдно за вольность. Да и за слабость, признаться, тоже.

– Ну вот, теперь на одну голодную кошку меньше, – сообщает Айви, прикрывая за собой стеклянную дверь, что ведет на крыльцо. Подходит к столику и, цепляясь за кружку, делает глоток. Она уже успела сходить в ванную, но по-прежнему стоит в своей милой пижаме с нарисованными авокадо. – Ну и что будем делать?

Айви изгибает бровь. Я выпадаю от вопроса и от взгляда, обращенного к мне.

Что будем делать? В каком это смысле? Мне надо исчезнуть или что?

– Я похожа на горгулью? Твое выражение лица заставляет меня думать, что да.

Она улыбается. В серых глазах плещутся смешинки, сверкают, как изумруды под ярким светом лампы. Уголки губ ползут вверх, заставляя меня с облегчением выдохнуть и смеша тем самым Айви.

Её смех приятный, с легкой хрипотцой. Да и сам голос – низкий и звучный, сливающийся в одно целое с дождем – звучит хорошо. Из тех, чей тембр успокаивает, убаюкивает и заставляет вылезти наружу самые потаенные чувства. Мне нравится.

– Ладно. Я подумала, что раз мы под одной крышей, то должны хотя бы подружиться. Не думай, что я изменила свое мнение о призраках: они все еще мне не нравятся. Тебе просто повезло, что у меня нет желания разбираться с бумагами и бегать по агентствам. Да и времени у меня на это сейчас никак нет. Так что давай договоримся: ты можешь наблюдать, но не мешать. Я много работаю и ненавижу, когда кто-то мне докучает. И еще, – её взгляд становится серьезным, – не ходи за мной по пятам. Тот случай в ванной я стерпела, но следующий – навряд ли.

Если бы я мог сейчас вспыхнуть, подобно спичке, то сделал бы это, даже не успев помыслить о подобном.

– Так что постарайся.

Я киваю. Айви улыбается.

– Ну и ладушки. А теперь извини, но мне нужно вернуться к ноутбуку. Дела не ждут.

Она усаживается на диван.

– Ты будешь… м… работать в тишине? – интересуюсь я. Секунду Айви обдумывает сказанное, а потом приподнимает бровь. В глазах отчетливо виден немой вопрос. – Просто… я подумал, что мог бы глянуть что-нибудь, чтобы не отвлекать тебя. Не думаю, что тебе нравится, когда кто-то смотрит на тебя во время работы. Мне, например, не нравилось. Я ненавидел, когда мама нависала надо мной, проверяя уроки.

– Хорошо. Хочешь что-то определенное или без разницы?

Меня удивляет поставленный вопрос. В таком положении она просто могла бы включить телевизор и не задумываться: а хочется ли мне посмотреть ужастик, к примеру? Я не знаю, как реагировать. Наглеть не хочется, да я никогда и не пробовал. А если откажусь, то поведу себя, как идиот.

Айви замечает смятение.

– Присядь-ка пока на кресло, а я найду что-нибудь. Мне нравится смотреть обзоры на игры. Хоть по мне и не скажешь, что я могу любить что-то такое, но иногда реальность кажется настолько дерьмовой, что ты находишь спасение в чем-то подобном. Думаю, ты понимаешь, о чем я. Ты играл в Until Dawn2? Одна из сценаристок моя бывшая однокурсница. Я помогала ей с вычиткой пары эпизодов. Это была колоссальная работа и жуть какая интересная. А проходить то, с чем имеешь дело – отдельная степень удовольствия.

Её взгляд. Горящий, живой, наполненный эмоциями. Она воодушевлена и счастлива только от одной игры.

Мне нечего сказать. Такое чувство, будто в рот налили клея, заставив язык намертво прилипнуть к нёбу. Хочется просто смотреть и слушать, о чем говорит Айви. Это ощущается, как самый настоящий гипноз: действуешь будто по наитию, не до конца понимая, что делаешь.

Вместо того, чтобы сесть на кресло я оказываюсь на диване, краем глаза замечая в ноутбуке открытую страницу ворда. Она наполнена текстом: буквы выстроены в ряд, собираясь в слова и предложения. Айви пишет. Или редактирует? Точно непонятно. Но мне становится до жути интересно.

На экране телевизора всплывает картинка. Айви откладывает пульт и ставит ноутбук к себе на колени. Между нами небольшая дистанция, каждый находится на своем краю дивана. Про то, что я свольничал и занял место рядом она ничего не говорит. Снова делает глоток кофе и принимается бить по клавишам.

Я перевожу взгляд и полностью отдаю свое внимание происходящему на экране.

***

Пару дней я просто нахожусь рядом с Айви. Она полностью сосредоточена на работе, а я, будто живой, радуюсь телепрограммам на ТВ. При жизни телевизор не представлял для меня ценности. Сейчас же я думаю, что многое потерял, не отвлекаясь на зомби-ящик хоть изредка.

Наши с ней отношения тоже слегка изменились. Она перестала меня сторониться, приняв все, как неизбежное. Я же, стараясь особо не докучать, большую часть времени провожу в гостиной, все также смотря на море.

Айви все равно собирается съехать. Не сейчас, в будущем. И как бы эта мысль меня не огорчала – остается только мириться.

А еще я немного помогаю ей в работе. Что, кстати говоря, не только удивляет, но и радует. Чувство нужности. Я больше не бесполезен.

Еще один жаркий день: Айви утирает пот с висков, откидываясь на кресле и отнимает руку от мышки. В комнате царит полумрак из-за задернутых штор.

Я тем временем перечитываю очередную главу. У неё довольно легкий язык и красочные описания. Но ситуации между персонажами кажутся мне притянутыми за уши.

– Ну что? – интересуется она, поворачивая кресло. – Все сильно плохо?

– Что замышляет Джексон?

– В смысле?

– Это не первая глава, в которой говорится, что у него есть четкий план для отместки за брата. Но что за план? И когда он уже сделает хоть какой-то шаг для осуществления этого плана? Ты тянешь время.

Айви хмурится.

– Мне нравится все, кроме этой интриги. Её можно держать по началу, но к середине произведения от нее начинаешь уставать. Люди любят зрелища, а ты их словно избегаешь.

Она кивает. Я выдыхаю в надежде, что не задел её своими словами.

– Ты прав. – Айви тянется за журналом и обмахивает лицо. Кондиционер сдох еще вчера, а ремонтник обещал заглянуть сегодня только после обеда. – И я злюсь только на себя. Если бы ты не указал мне на это, работа вышла бы неинтересной и затянутой, а это как писателя меня ничуть не красит. Я думала, что смена обстановки поможет. Но, похоже, я иссякла, как автор.

– Нет. – Качаю головой, делая шаг ближе. – Не нужно так думать. Твоя проблема в том, что ты не знаешь, о чем пишешь. Возможно, не примеряешь роль своих персонажей на себя. Вот какой бы план придумала ты, если бы узнала, что брат умер от рук своих же друзей? Я бы втерся в доверие и сжил бы со свету каждого. Это было бы вполне логично.

Я вижу тень задумчивости на её лице. Ломанные лучи солнца, упорно пробивающиеся через шторы, падают на испарину в районе ложбинки её груди. Майка облегает по фигуре и делает Айви по-домашнему красивой. С пучком на голове, легкими синяками от недосыпа – она практически не спит, хлестая кофе и проводя все время за ноутбуком – и безоблачными серыми глазами.

Рука тянется поправить спавший на лоб волос. Айви, в задумчивости размахивая журналом, этого не замечает. А я вовремя вспоминаю, что не могу даже волосинку сдвинуть, бросая дурную попытку.

Телефон, лежащий на столике, резко начинает ездить по поверхности, издавая мелодию. Айви тянется за ним. Выражение её лица становится донельзя измученным. Я замечаю скачущие буквы, собирающиеся в одно единственное имя – Мириам.

– Привет, – отвечает Айви. Проходит пару секунд, прежде чем она говорит, что дела у нее хорошо и книга в процессе. А потом, выслушав монолог на три минуты, закатывает глаза. – Нет, Мириам, никаких свиданий вслепую. Не подписывай меня на это. Да, я знаю, что могу остаться старой девой. Прекрати. Что? Нет. Даже не думай! Мириам!

Гудки. Айви растерянно глядит на телефон. Вздыхает. Откладывает гаджет в сторону и следует в ванную. Я выскальзываю за ней, пока она не видит и покорно остаюсь в коридоре, не смея пересекать границы.

Похоже, разговор с подругой не закончился ничем хорошим.

***

– Ты скучаешь по морю?

В свете вечернего солнца её волосы отливают позолотой. Ветер треплет их, заставляя взлетать над плечами. Она рассматривает морскую гладь, сидя на том же самом месте, где раньше сидела кошка. Сегодня на Айви платье с тонкими бретельками, нежно-голубое.

Я сижу рядом, и мне кажется, что если бы мое сердце все еще билось, оно сумело бы замереть от красоты, что открывается перед глазами. Малино-розовые облака и движущееся к горизонту солнце.

– Пока жил с бабушкой, то скучал. Но сюда не возвращался, потому что слишком много воспоминаний. Их груз очень тяжек. До сих пор.

– Знаешь, – она заправляет прядь за ухо, за которым вижу сигарету – излюбленная привычка, которая ей очень идет, – а я сколько себя помню всегда его боялась. Столько потерянных душ, которых никто не замечает. На пляже, в море, даже там, – Айви пальцем указывает на лазурную кромку, – их столько, что у меня сжимается сердце.

– Почему ты вдруг заговорила об этом?

– Ты единственный, с кем я могу это обсудить. Другие покрутили бы пальцем у виска, назвав меня больной.

– Если соседи заметят, что ты разговариваешь сама с собой, то это станет вполне возможным, – шучу я.

Она улыбается.

– Возможно. Но мне как-то плевать. Хорошее место. Здесь я чувствую себя так… спокойно. Странно. Эти пару недель в корне отличаются от того, что я представляла.

Айви вытягивает ноги, касаясь босыми ступнями травы. Газон перед домом – единственное, что осталось неизменным с тех пор, как я умер. Помню, с каким трепетом за ним ухаживала мама, равно, как и за цветами. Она любила белоснежные лилии. Их чарующий запах часто украшал кухню, как и сами бутоны. У мамы был свой маленький садик, растения в доме – атрибут, который я перенял от неё за эти годы.

В день собственной смерти, помимо пива, закусок и прочего, я привез с собой горшки с агавами. Примостил их в гостиной, придав ей особый антураж. Тогда дом казался живым, будто бы хранившим не только воспоминания о моем детстве, но и ту самую атмосферу.

Хочется до щемящей грудь тоски обратно.

Айви кладет свою руку рядом с моей.

– Ты сказал, что перехотел уходить, – тянет она. – Почему?

Из-за тебя, – крутится на языке. Но вслух я этого не произношу.

– Думаю, что нужен здесь. Зачем, не знаю. Пару раз я пытался уйти. Не получалось. Такое чувство, будто есть то, что меня держит. Может, это связано с кем-то из прошлого, может, связано с кем-то из тех, кто рядом. Я не знаю, – вздыхаю. – Но то, что ты здесь подтверждает мои слова. Это не просто так.

Наши взгляды пересекаются. Айви заглядывает куда-то вглубь меня, будто пытаясь принять сказанное. Впервые смотрю в её чернеющие зрачки так долго и не перестаю восхищаться глубиной радужки, из-под которой открывается гамма эмоций. Проносится, подобно калейдоскопу, и где-то внутри, то, что умерло вместе с моим телом, отдает резкий толчок.

Больно. Грудь резко начинает сжимать в тиски, а через секунду затихает, вызывая недоумение. Айви щурится от слепящих лучей заходящего солнца, что прямым светом направлены прямо на наши с ней лица. Она прикрывает глаза рукой. Улыбается, опуская взгляд. Рассматривает свои пальцы – тонкие, изящные, на нескольких из них сидят кольца.

– Может, ты и прав, – произносит она, не поднимая головы. – У судьбы своеобразное чувство юмора.

Мысль, что я совсем не знаю Айви бьет резко. Это вполне естественно, тем более в нашем с ней положении. Проявленная любезность – не признак того, что каждый из нас готов раскрыть свою душу и выложить все подчистую. Мне всегда было сложно высказываться, давать волю эмоциям. С тех пор ничего не изменилось.

Но сегодня – в свете заходящего солнца, слыша шум прибоя и видя её лицо, что обдувает морской бриз – хочется рассказать о себе чуть больше. Надеюсь, что когда-нибудь она тоже будет готова к подобному диалогу.

А пока я буду рядом. Время еще есть.

– У тебя красивый оттенок глаз, – произносит она. Я, как и при жизни, задерживаю на секунду дыхание. Абсурдно, призраки ведь не дышат. – И волосы. Эта прическа делает твои черты лица острее.

Улыбка тянется от одного края рта до другого. Мне неловко. Айви, судя по всему, нет, раз она так прямо заявляет о подобном.

– Хочешь, я тебя нарисую? – Она вздергивает темную бровь. – Тебе же наверняка интересно взглянуть на себя, спустя…

– Два года, – подсказываю я.

Она кивает.

– Мхм. Да и мне не помешает отвлечься. Я сейчас.

Айви поднимается с места, буквально порхая над полом. Завороженно наблюдаю за её тонкой фигурой, скрывающейся в коридоре, и думаю, что чувствую что-то другое. В корне отличающееся от того, что было раньше. Оно теплится, бьется, как сердце в груди. Горячее. Если бы мог, то дотронулся бы пальцами и наверняка обжегся.

Но оно того стоит. Такое ощущение, словно я возвращаюсь к тому, что потерял еще до смерти. Ту часть воспоминаний и чувств, которые до сих пор будто бы находятся под замком. Даже после кончины сложно подобрать подходящий ключ, чтобы выпустить их наружу. Произошло что-то плохое? Или просто не столь важное, чтобы об этом помнить? Не знаю. Да и не хочу, если честно.

По крайней мере, не сейчас. Потому что важнее утраты памяти оказывается Айви и то, как она вновь усаживается рядом, держа в руках карандаши и охапку листов.

Я улыбаюсь, прикрывая глаза. Хорошо.