Гостиница заблудших душ

Пролог

Мальчонка пробегал мимо уже в третий раз. Загорелый, темноволосый, вихрастый, он носился мимо Василия Петровича подобно штормовому ветру, усиливая и без того мучившую с самого утра головную боль.

«Да уймись ты уже!» – мысленно простонал Василий Петрович, оттягивая пальцем воротник-стойку, который безбожно натирал шею.

Если он простоит здесь еще хотя бы полчаса, то наверняка получит тепловой удар. Кому вообще пришла в голову гениальная идея в южных широтах наряжать швейцара, весь день торчащего на солнцепеке у дверей гостиницы, в шерстяные китель и брюки? Кто-то явно недодумал, воплощая свою фантазию о том, чтобы место выглядело дорого-богато.

Впрочем, сам Василий Петрович тоже не думал, что в своем почтенном возрасте, буквально накануне юбилея, будет стоять в смешной ливрее, кланяться богачам, помогая им с багажом и открывая двери, и стыдливо прятать в карман чаевые, к которым пока так и не привык. И откуда только в стране вдруг взялось столько состоятельных людей? Ответ напрашивался сам собой: вот они-то и разворовали ее в девяностые…

Да, на прежней работе все было иначе, но той работы уже пять лет как нет. И это место – лучшее, что он смог найти за прошедшие годы. И платят неплохо, и теми самыми чаевыми набегает за день еще столько же, сколько стоит сама смена. Поэтому он собирался торчать на солнцепеке в смешной шерстяной ливрее ровно столько, сколько хватит сил. Несмотря на все, что творится в чертовой гостинице…

Едва эти мысли коснулись сознания, как он испугался и даже перестал мучить воротничок, опуская руки по швам. Не стоит будить лихо, пока оно дремлет, а опыт подсказывал, что даже мысли о происходящем порой звучат слишком громко.

Очередное такси обогнуло фонтан и остановилось у входа. Вихрастый непоседливый пацаненок вновь взбежал по ступенькам и скрылся в прохладном холле, где работали кондиционеры. Холод коснулся затылка Василия Петровича, отвлекая на себя все его внимание. Ему сейчас стоило спуститься и помочь паре, приехавшей на такси, поднять чемодан к дверям гостиницы, а потом открыть им дверь, но он замер, сосредоточившись на ощущении того, как капелька пота, стекающая из-под фуражки за шиворот, морозит кожу.

«Это просто холодный воздух из холла, просто кто-то переборщил с кондиционерами…» – мысленно твердил себе Василий Петрович, хотя на самом деле прекрасно понимал: она снова здесь. Стоит у него за спиной и дышит холодом в затылок. И никто ее не видит и не чувствует, кроме него.

– А этот парень разве не должен нам помочь? – донеслось до него словно откуда-то издалека. Женский голос звучал капризно и недовольно.

Мужской то ли ответил ей совсем тихо, то ли вовсе не смог прорваться сквозь заложившую уши вату. Теперь Василий Петрович слышал только какое-то то ли жужжание, то ли гудение. Ему вдруг пришло в голову, что это и есть тот самый тепловой удар, которого он опасался. Перед глазами уже темнело и летали какие-то крошечные мушки.

Не обращая внимания на подъехавших гостей, поднимающихся по небольшой лестнице, он распахнул двери в холл и нырнул в спасительную прохладу. Прежде чем его заметил бы вечно чем-то недовольный администратор, Василий Петрович метнулся в сторону туалета.

Там он первым делом сорвал с головы фуражку, потом расстегнул китель и открыл кран. Склонившись над раковиной, он набирал ледяную воду в ладони, а потом погружал в них лицо, пока темнота перед глазами не рассеялась вместе с пляшущими в ней мушками.

Когда взгляд прояснился, а звуки пришли в норму, Василий Петрович закрыл кран, уперся руками в столешницу и посмотрел на собственное отражение в большом зеркале. За спиной никого не было, да и холодного дыхания он больше не чувствовал. Кажется, снова обошлось…

Лицо его выглядело гораздо бледнее, чем он ожидал увидеть. Обычно от жары оно краснело, а сейчас в нем, наоборот, словно не было ни кровинки, даже губы казались какими-то серыми. Возможно, он действительно был близок к обмороку.

У уха что-то прожужжало. Сначала у правого, потом у левого и снова у правого. Василий Петрович покрутил головой, пытаясь обнаружить каким-то образом забравшееся сюда насекомое, но оно, вероятно, двигалось слишком быстро: звук он слышал, а найти его глазами не мог.

Жужжания тем временем становилось все больше, оно уже одновременно звучало и в правом ухе, и в левом, словно вокруг сновала не одна безобидная муха, а целый пчелиный рой. Что-то происходило и с помещением: в зеркальном отражении пространство за его спиной постепенно поглощали тени, которым не было никакого дела до ярко горящих ламп.

Звук стал таким громким, что от него уже все зудело, и тогда Василий Петрович наконец понял, что это на самом деле шепот. Тот заползал в уши, подобно муравьям, и проникал в мозг, вызывая зудящее ощущение и там.

– Хватит! Прекрати!

Василий Петрович зажал уши ладонями и с силой зажмурился. Почти мгновенно стало тихо, но только через несколько секунд он рискнул опустить руки и приподнять веки. Жужжащий шепот действительно стих, а отражавшиеся в зеркале тени исчезли. На лицо вернулись краски, и теперь оно уже выглядело как обычно.

Вот теперь точно обошлось!

Через силу улыбнувшись собственному отражению, Василий Петрович потянулся за салфеткой, чтобы промокнуть влажные лицо и руки, и только тогда заметил лежащий на столешнице ключ. Громоздкий и старомодный, он выглядел как стандартный ключ от местных номеров. Неужели кто-то умудрился его здесь забыть? Надо бы отнести на ресепшен…

Василий Петрович потянулся за находкой и повернул брелок цифрами к себе.

«13».

Руки слегка дрогнули. Очень странно! Этот номер ведь теперь никому не дают. Как же ключ оказался здесь?

– Иди туда, – шепнул кто-то на ухо. – Иди ко мне.

Он не запомнил голос, даже не смог понять, женский он или мужской, но почему-то сжал ключ в ладони и послушно направился к лифту. В холле его никто не остановил, только вездесущий мальчишка едва не бросился под ноги, но Василий Петрович успел притормозить, пропуская его перед собой. Заигравшийся ребенок его даже не заметил.

Лифт неторопливо поднял его на второй этаж. Коридор был пуст, тих и светел, тринадцатый номер находился в дальнем его конце. Вставив ключ в замок, Василий Петрович повернул его, открыл дверь и тихо охнул.

Вместо шикарного интерьера, стилизованного под старину, номер встретил его разрухой и запустением, словно Василий Петрович вдруг перенесся во времени и оказался в усадьбе до того, как ее переделали под гостиницу. В грязные окна едва проникал тусклый свет, мебели почти не было, а та, что оставалась, выглядела весьма печально. С пустого крюка на потолке, предназначенного для люстры, свисала веревка с петлей на конце.

Василий Петрович пораженно замер, боясь пошевелиться. Холодное дыхание, вдруг коснувшееся затылка, ясно дало понять, что за его спиной снова кто-то стоит.

Глава 1

Отразившись от зеркала заднего вида, луч солнца игривым зайчиком скользнул по глазам, и Лина торопливо надела солнцезащитные очки. К счастью, на нужной ей остановке выходили всего двое: она и девочка-подросток, выбравшая заднюю дверь. С тем количеством вещей, что привезла с собой Лина, было бы удобнее доехать от вокзала на такси, но бюджет, и так изрядно пощипанный дорожными и другими расходами, накладывал определенные ограничения. Цена билета на городской автобус выглядела намного привлекательнее суммы, которую озвучивали таксисты, увидев явно иногороднюю одинокую девушку с двумя дорожными сумками и чемоданом в половину ее роста. Зато водитель попался понимающий: помог занести чемодан, когда она забиралась в автобус, а когда выходила, повернулся и сочувственно покивал, давая понять, что вещи можно вынести по очереди, он подождет.

Когда чемодан и сумки оказались вместе с Линой на нагретом солнцем асфальте, автобус, фыркнув на прощание, поехал дальше по маршруту, а она осталась одна на пороге новой жизни. Жизни, в которую придется войти самой, без помощи и поддержки.

Игнорируя ноющие руки и спину, Лина принялась распределять поклажу, чтобы можно было идти дальше. Передвинула маленькую дамскую сумочку, чтоб та не врезалась в бок. Закинула на плечо ремешок одной дорожной сумки, распухшей от количества вещей и документов, а вторую, размером поскромнее, примостила на чемодан, который, к счастью, передвигался на двух колесиках. Тащить его за собой все равно было тяжело, да и колесики угрожали в любой момент не выдержать и отвалиться, но благодаря им справиться с поклажей было пусть и трудно, но вполне реально.

Выдохнув, Лина медленно побрела к дому на другой стороне улицы, а точнее, к арке, явно ведущей во двор. Настроение, несмотря на усталость и проблемы – прошлые, настоящие и будущие, – было весьма оптимистическим. Сложно грустить и расстраиваться, когда ярко светит и по-летнему пригревает южное солнце, на небе ни облачка, у супермаркета галдят рядом с выплеснутой водой птицы, а воздух наполнен ароматами цветов и влажным, чуть солоноватым запахом моря. С каждым вдохом этого совершенно нового для нее воздуха будущее пугало Лину все меньше и меньше. Если сюда добралась, то и дальше как-нибудь прорвется.

Двор, огороженный несколькими длинными четырех- и пятиэтажными домами, оказался просторным и спокойным. Еще проходя через арку, Лина услышала шуршание метлы дворника, а когда миновала ее, увидела, что он как раз остановился, вытер вспотевший лоб носовым платком и приветливо улыбнулся бабушке, вышедшей из подъезда с маленькой собачкой на поводке. Стайка подростков, к которым, возможно, присоединилась и ее попутчица, оккупировала турники. Навстречу, намереваясь выйти в ту же арку, прошла цыганка, наряженная как в старых фильмах: яркое пестрое платье, куча позванивающих браслетов и бус, тяжелые серьги, похожие на виноградные гроздья, платок с кистями, скрывающий волосы. В глазах слегка зарябило, а в голове зазвучал перебор гитарных струн, и Лина отвернулась, осматриваясь дальше. Большая детская площадка жила своей жизнью. Мальчишки и девчонки, смеясь и визжа, бегали по маленькому городку с горками, лесенками и трубами, катались на качелях и противно скрипящей карусели, а мамочки болтали друг с другом или гипнотизировали экраны смартфонов. Одна даже лепила с малышами в песочнице куличики, громко называя цифры, которые дети пытались повторить.

– Ангелина? – прозвучало вдруг откуда-то со стороны дома. – Это вы?

Возле третьего от арки подъезда стояла невысокая полноватая женщина с кучей бумаг и смартфоном, который она только что отняла от уха. Лина направилась к ней, догадываясь, что это управляющая, с которой они договаривались о встрече.

– Опаздываете, – укоризненно проворчала женщина, сбрасывая чей-то звонок и роясь в сумке, больше похожей на небольшой, но набитый до отказа мешок.

– Извините, автобус задержался, а потом долго стояли на светофоре, – попыталась оправдаться Лина, скидывая на землю дорожную сумку, порядком натершую ремешком плечо.

– Могли бы такси взять! Общественный транспорт – штука ненадежная. Между прочим, я вас уже двадцать минут тут жду. Мне идти пора: ничего не могут без меня сделать! Вот ваши ключи. Как немного обживетесь и получите документы, зайдите в управляющую компанию, чтобы оплату переоформили на вас. Только не забудьте! У меня нет времени бегать за каждым по отдельности. Вы девушка молодая, но, надеюсь, проблем не будет. Договорились? Все, я убежала. Да, кстати, у вас четвертый подъезд, четвертый этаж и квартира сорок четыре. Запомнить, думаю, несложно.

Женщина торопливо ушла, оставив массу вопросов, два ключа и «таблетку» от домофона, которые Лина сжала в руке. Она предпочла бы в первый раз войти в новую для себя квартиру с кем-то, пусть даже с сотрудником управляющей компании, но не сложилось. Придется идти одной, и лучше поторопиться.

Подъезд встретил ее сумрачной прохладой и неожиданной чистотой. На подоконнике даже стояло несколько горшков с цветами! Чей-то самокат был бережно прикреплен тросиком к радиатору. Пахло влажностью и чуточку хлоркой. Все это порадовало: Лине не хотелось соседствовать с маргиналами или наркоманами.

Лифта, конечно, не оказалось: слишком мало этажей, чтобы ждать подобной роскоши. Поэтому восхождение на четвертый – последний в этом доме – этаж со всеми вещами несколько затянулось. Когда оно наконец завершилось, Лина остановилась перед старенькой, но еще крепкой дверью с прибитыми двумя четверками. С нижним, более новым, замком она справилась без проблем, а вот с верхним пришлось повозиться. Все-таки найдя нужное положение ключа, Лина впервые переступила порог неожиданно унаследованной квартиры. Оставив вещи прямо у входа, она с интересом осмотрелась.

План квартиры прабабушки нотариус прислал ей в электронных вариантах документов, но в реальности все, разумеется, выглядело иначе. Прихожая была длинной и узкой, но благодаря яркой лампе и большому зеркалу не казалась мрачной. На полу лежали полосатые потертые дорожки, скрывая старенький линолеум. Две комнаты располагались рядом друг с другом, а кухня – напротив, что казалось немного непривычным, но довольно практичным решением.

Зал удивлял обилием мебели. Два мощных шкафа с антресолями стыдливо прикрывали содержимое чуть покосившимися дверцами. Сервант прятал за стеклами хрусталь и чайные наборы, в которых четыре блюдца несли на себе составленные панцирем чашки. В паре шкафов книги стояли в два ряда, русская и мировая классика соседствовала с современными изданиями детективов и любовных романов. На диване-книжке лежали потертое покрывало и подушки-думки. Здесь также уместились громоздкий комод, на котором стояли старомодный телефон и фотография в рамке, трюмо со снятыми боковыми зеркалами и небольшая тумбочка, гордо несущая на себе относительно новый телевизор. Пульт лежал рядом и был бережно упакован в обрезанный и затянутый скотчем полиэтиленовый пакет. Середину комнаты занимал круглый стол на толстой резной ножке. На кружевной скатерти стояла пустая хрустальная ваза. Во всем этом великолепии почти терялась узкая дверь на балкон, прикрытая пыльными шторами.

В спальне стояла широкая кровать, как быстро выяснила Лина, составленная из двух односпальных. На ней столбиком лежали взбитые подушки, увенчанные когда-то белоснежной, а теперь пожелтевшей вязаной салфеткой. Еще здесь были низкий журнальный столик, кресло под торшером, трехстворчатый шкаф, на котором лежали коробки до самого потолка, еще более громоздкий комод, на котором сидел большой мягкий медведь, и книжный шкаф, где целую полку занимали разномастные фотоальбомы. На подоконнике стояла уже немного засохшая герань.

В небольшой кухне чудом уместились холодильник, плита, узкий пенал, раковина и кухонный уголок со столом, как и все здесь, хранящие на себе печать старости. На широком подоконнике стояло еще живое алоэ и лежала забытая книга.

Еще в квартире имелись маленький санузел со старой, но чистой ванной и бойлером, скромно висящим в уголке, а также крошечная кладовая с самодельно сбитыми полками, заставленными вперемешку пустыми и полными банками и разным хламом, который, видимо, жалко было выбросить.

Все здесь красноречиво свидетельствовало об одиночестве и старости, даже пахло той самой смесью нафталина, пыли и лаврового листа, что всегда ассоциируется с дряхлостью.

Лина как раз заглядывала в кладовку, когда в гостиной, как ей показалось, зазвонил телефон. Звук был каким-то вялым, словно неуверенным. От такого аппарата ждешь пронзительного звона, способного мертвого поднять из могилы. К тому же он так и не повторился, пока она шла к комоду, поэтому, так и не услышав в трубке ничьего голоса в ответ на свое «алло!», Лина в итоге решила, что ей вовсе показалось. Или же она просто приняла за звонок телефона какой-то другой звук, донесшийся с улицы или из-за стенки.

Для верности она пару раз нажала на рычаг и даже зачем-то подула в трубку, но в ней раздались только глухие щелчки, даже гудка не было. Вероятно, телефон давно отключен и стоит здесь просто по старой памяти.

Лина повесила трубку и взяла стоящую рядом с телефоном большую рамку с довольно старой фотографией уже не юной, но еще довольно симпатичной женщины.

– Так вот какая ты была, прабабушка Антонина Зиновьевна, – пробормотала она и повернулась к зеркалу, ища фамильные черты.

Оказывается, в наследство от прабабушки, кроме квартиры и нескольких десятков тысяч на счету, ей достались темно-каштановые волосы, вьющиеся крупными кольцами и упорно не желающие укладываться в более-менее приличную прическу, чуть вздернутый тонкий нос, асимметричные брови и даже родинка в виде восьмерки под левой скулой.

Лине стало интересно, виделись ли они с прабабушкой хотя бы раз. Ведь знала же та о ее существовании, раз позаботилась о дальнейшей жизни правнучки и оставила в наследство квартиру! Возможно, она видела ее, когда самой Лине было около двух лет и отец, еще живой и здоровый, вывез семью на море к своей бабушке, как однажды упоминала мама. Через несколько лет он ушел из семьи и сразу перестал интересоваться единственной дочерью, даже алименты на ее содержание не платил. Со временем вовсе исчез с радаров и умер через пару месяцев после совершеннолетия Лины.

Мать долго по нему не страдала. После развода довольно быстро сошлась с другим мужчиной, с которым создала новый уютный мирок, где не хватало места подросшей дочери от первого брака. Нет, ее не обижали, кормили, одевали, но эмоциональной и душевной близости, так необходимой каждой девочке, не было.

Возможно, именно поэтому Лина, едва достигнув совершеннолетия, ушла жить к парню. Мать и отчим восприняли это с радостью: квартира теперь была в их полном распоряжении, больше не требовалось подстраиваться под давно ставшую чужой дочь.

Поначалу Лина и сама чувствовала себя счастливой. Артем был на несколько лет старше, уже работал и жил отдельно от родителей. Рядом с ним Лина казалась себе взрослой и самостоятельной, хозяйкой в собственном доме. И она старалась быть хорошей хозяйкой: готовила, стирала, убирала, экономила каждую копейку, поскольку на бытовые нужды ей выделялась относительно небольшая сумма. Основную часть дохода Артем предпочитал тратить на себя, свои увлечения и друзей.

Лине он внушал, что так и должно быть. По его словам, она и так сидела у него на шее: жила в его квартире, ела его еду. Будучи студенткой педагогического вуза, не приносила домой ни копейки, чем Артем регулярно ее попрекал, когда она просила у него денег на какие-то свои нужды. Мать время от времени подкидывала ей небольшие суммы на личные расходы, но, полагая, что она живет при муже, не находила нужным полноценно содержать дочь-студентку.

Лина тоже считала себя дамой замужней, хотя в ее паспорте и не стояло соответствующего штампа. Артем никогда не предлагал ей выйти за него, а когда она сама заговорила об этом, стал утверждать, что им и без этого хорошо.

– Неужели тебе так важны это дурацкое кольцо и праздник? – искренне недоумевал он. – Это же все прошлый век! Но если так хочется, можем и устроить, только я платить за это не собираюсь. Тебе нужна свадьба, ты ее и оплачивай.

Лина пыталась объяснить, что ей нужен только официальный статус, без праздника она вполне обойдется, а государственную пошлину вполне может оплатить хоть завтра, но гражданский муж делал вид, что не слышит или не понимает. Твердил, что они и так семья, а она жена, и никакие там статусы им не нужны.

Со временем Лина и сама поверила в это. С третьего курса начала подрабатывать: брала часы группы продленного дня в школе, чтобы в семье стало полегче с деньгами. И пуще прежнего старалась быть хорошей хозяйкой и достойной женой.

А вот Артем, как выяснилось много позже, все это время продолжал считать себя свободным мужчиной с благополучно устроенным бытом. Он частенько позволял себе зависать с друзьями без Лины и время от времени разнообразил свой досуг другими женщинами. О чем Лина, как водится, узнала последней и совершенно случайно.

Матвей, лучший друг Артема, завалился к ним однажды в абсолютно невменяемом состоянии, с бутылкой в кармане, под которую стал несвязно и сбивчиво жаловаться на свою жену: пилит и пилит, денег требует, слушаться не хочет, а когда узнала о любовнице – вообще с катушек слетела, выгнала его и пригрозила разводом.

– То ли дело твоя Линка, – добавил Матвей завистливо, нагло закуривая прямо в кухне. – Тихая, послушная и мозги тебе не делает из-за каждой левой девчонки… Просто клад!

Лина сперва оторопела, онемела и непонимающе уставилась на Артема. У того хватило совести смутиться и тем самым молчаливо признать свою вину. От шока в Лине словно бы что-то переключилось, и она впервые в жизни устроила грандиозный скандал.

Артем сначала пытался обвинить благополучно отключившегося от количества выпитого друга во лжи, потом – свести все к шутке. Когда не вышло ни то, ни другое, сам стал бросаться обвинениями, из которых Лина узнала, что тянет его вниз, не дает развернуть крылья, не принесла ничего полезного в приданое – ни квартиры, ни машины, не зарабатывает, плохо готовит и ужасно выглядит.

– Да я с тобой просто из жалости и прожил столько лет! Боялся, что ты на себя руки наложишь, если я тебя выгоню. А так-то ты мне давно неинтересна!

Дальше Лина слушать не стала. Быстро покидала в сумку самые необходимые вещи и поехала к маме.

Однако понимания там не встретила. Уже на следующий день мать принялась убеждать ее, что время от времени гуляют все мужчины, а Артем – совершенно замечательный вариант. Не пьет (по выходным не считается), не бьет (моральные унижения не рассматриваются), деньги несет в дом (те, которые остаются после развлечений).

– Прояви ты женскую мудрость, не рушь семью! Как минимум пока у тебя нет варианта получше. А то так ведь совсем одна останешься! Понимаешь?

Лина понимала только то, что в квартире матери ей не рады. Они с отчимом привыкли жить своей жизнью и возвращаться к формату общежития не хотели. Да и матери нравилось рассказывать знакомым, что дочь отлично пристроена. Она сама не умела жить без мужчины рядом, а потому, вероятно, искренне верила, что и Лине лучше при муже, пусть и гражданском, пусть и не идеальном.

Через какое-то время активизировался Артем. Принялся просить Лину вернуться, утверждал, что просто погорячился и совсем не имел в виду все то, что сказал, просто она его разозлила своей истерикой. Утверждал, что никаких измен не было, а если и было, то всего пару раз и то не всерьез, но больше не повторится. Даже заявил, что готов жениться, как накопит денег. Лина разрывалась между чувством отвращения из-за всей этой ситуации и желанием верить человеку, с которым прожила больше пяти лет.

Может, она и сдалась бы под двойной атакой, но вмешались два фактора.

В качестве первого выступила коллега, с которой она поделилась своей дилеммой.

– О, ну только не будь дурой! – категорично воскликнула та, когда услышала, что Лина подумывает прислушаться к матери и поверить Артему. – Он же просто понял, что потерял удобную домработницу! Наверняка с удивлением обнаружил, что уборка и стирка не делаются по взмаху волшебной палочки, а еда не готовится сама по себе. Видимо, после доставок готовой еды и клининга на гулянки и подружек денег стало не хватать. Поверь мне, уж лучше никакого мужика, чем такой. Да и нормальные есть, а ты ж еще молодая совсем. Зачем тебе сейчас этот хомут на шее?

Звучало разумно, но не решало проблемы с жильем. После получения диплома Лина перешла на постоянную работу в продленке, но ее зарплаты не хватило бы даже на съем комнаты, не то что квартиры, а оставаться у матери тоже был не вариант.

Очевидно, ей следовало поискать дополнительную работу, но это тоже было непросто. И именно тогда вмешался второй фактор в лице уже почившей прабабушки.

С Линой связался нотариус и рассказал об оставленном ей наследстве. Внезапно в ее тупиковой, как казалось, ситуации появилось сразу несколько вариантов. Теперь она могла переехать в новый для себя город и начать все с нуля или продать унаследованную квартиру и купить себе другую в родном городе.

Поначалу Лина склонялась ко второму варианту, но мать и отчим внезапно начали убеждать ее, что было бы неплохо продать обе квартиры – ее унаследованную и ту, в которой они жили, – и купить общий дом. Обещали выделить в нем долю, говорили, что будет здорово жить вместе в огромном доме.

Лина, может, и увлеклась бы этой идеей, если бы не промучилась пару месяцев в квартире матери, чувствуя себя там приживалкой. Что-то подсказывало ей, что и в большом доме ей со временем станут не рады. И что тогда? Судиться из-за доли?

Все та же коллега, открывшая ей глаза на причины перемены в поведении Артема, предложила ей какое-то время пожить у нее, чтобы избавиться от давления со стороны родителей и бывшего. И там, в тишине, Лина приняла первое в жизни собственное решение.