Моя Марлен: История о легенде кино и сцены

ГЛАВА: Берлин. Театр как новая религия

Вернувшись в Берлин, Лина довольно быстро поняла неприятную вещь: скрипка — это прекрасно, но мир отчего-то не собирался признавать в ней Паганини. Значит, план пришлось пересобрать. Если нельзя стать знаменитой скрипачкой — логично стать знаменитостью другого типа. Например, театральной.

Так в её жизни появился новый культовый объект — Театральная академия Рейнхардта. Это звучало почти как пропуск в высшую лигу человеческого существования. И Лина, не долго думая, решила туда поступать. Для прослушивания она выбрала материал, от которого у любого преподавателя либо случается духовное просветление, либо лёгкая мигрень: «Фауст», монолог Гретхен, молитва Пресвятой Деве. Выбор был безошибочный. Если уж страдать — то по-крупному. Она читала долго, настолько долго, что колени успели стать частью художественного замысла: по одной из поздних версий, они даже приобрели оттенок «сценической трагедии» — покраснели, опухли и начали жить собственной драматической жизнью. К финалу монолога зал уже находился в состоянии между сочувствием и лёгкой тревогой: не надо ли вызывать кого-нибудь — или это и есть современный театр. И тут произошло главное. Из темноты зала, где обычно сидят критики и люди, которые потом всё портят, раздался голос. Мужской, тяжёлый и очень уверенный в себе.

— Фрейлен Дитрих… поднимите юбку. Мы хотим взглянуть на ваши ноги.

Пауза. История на этом месте всегда делает вдох. Потому что именно здесь начинается легенда.

Молодая трагическая актриса, только что умершая на коленях во имя Гретхен, внутренне, возможно, умерла ещё раз — уже от возмущения. Какая грубость и какой цинизм. Какое полное отсутствие понимания того, что происходит искусство. Подразумевалось, конечно, что голос принадлежал самому маэстро Рейнхардту — великому режиссёру, человеку-эпохе, полубожеству немецкого театра. Проблема была только одна: Рейнхардт в этот день вообще не посещал вступительные прослушивания. Но биография — вещь податливая. Особенно когда ты ещё не знаменит, но уже очень хочешь ею быть. В действительности Лина не была ученицей великого маэстро. Она не училась у него и не проходила его «школу». Но она сделала нечто более изобретательное: она оказалась рядом с его именем. Несколько мелких ролей в его театрах. Пара выходов в постановках «Дойчес-Театра». И этого оказалось вполне достаточно, чтобы возникло ощущение причастности. А дальше сработал классический закон будущей звезды: если история недостаточно велика — её можно немного расширить. И очень скоро мир запомнил не просто начинающую актрису, а «ученицу Рейнхардта». Так формируется не карьера. Так формируется легенда. И в этом смысле Лина уже тогда была честна со временем: она не врала — она просто опережала факты.

Если существует отдельная олимпийская дисциплина под названием «выжить в берлинском театре 1920-х», Марлен уверенно взяла бы золото. Она соглашалась буквально на всё. Сегодня горничная с двумя репликами. Через час — светская дама номер семь на коктейльной вечеринке. К вечеру — танцовщица в массовке. Если зрителю казалось, что по городу одновременно бегают три разные блондинки, весьма вероятно, что все три были Марлен. Энергии у неё было столько, будто кто-то по ошибке выдал ей запас на несколько жизней сразу. Пока другие начинающие актрисы мечтали о большой роли, Марлен мечтала хотя бы успеть на следующую сцену. И довольно скоро выяснилось, что девушка не только талантлива, но и обладает весьма своеобразным отношением к театральному имуществу. Дело в том, что Марлен искренне считала: если платье великолепно смотрится на ней, значит, судьба уже всё решила. Зачем спорить с судьбой? Поэтому некоторые особо удачные предметы гардероба после спектаклей загадочным образом меняли место жительства. Костюмеры недоумевали. Марлен молчала. А шкаф постепенно расширялся. Особенно трогательно выглядел её личный арсенал перевоплощений. Там можно было найти всё необходимое для любой жизненной ситуации — даже той, которой никогда не существовало. Нужно сыграть бедную девушку? Где-то уже ждут потрёпанные перчатки с художественными дырками. Роковую женщину? Пожалуйста. Богатую вдову? И для неё найдётся комплект. Казалось, если бы однажды режиссёр попросил сыграть королеву, пиратку, гадалку и сбежавшую невесту одновременно, Марлен просто открыла бы шкаф и сказала:

— Сейчас посмотрим, что у нас есть.

Шляпы заслуживают отдельной главы. Или отдельной квартиры. К началу своей карьеры Марлен собрала такую коллекцию аксессуаров, что могла определить социальное положение женщины быстрее любого социолога, просто взглянув на её шляпку. Одним словом, пока Голливуд ещё только учился превращать костюмерные в личные гардеробные, Марлен уже проводила этот эксперимент в полевых условиях. И весьма успешно. Когда Марлен узнала, что для нового фильма ищут актрису на роль «подружки героя», она подошла к вопросу с присущей ей научной основательностью.

Для начала следовало выяснить: что именно режиссёр понимает под словом «подружка»? Если речь идёт о приличной девушке из хорошей семьи — это один гардероб. Если о даме с богатым жизненным опытом и весьма гибкими моральными принципами — совсем другой. На всякий случай Марлен решила подготовиться ко всем вариантам сразу. Она надела платье, которое деликатно намекало, что его обладательница не слишком боится мужского внимания. Затем добавила длинные зелёные перчатки такого оттенка, что ими при желании можно было регулировать движение на перекрёстке. В комплект отправились туфли того же вызывающего цвета. Но Марлен была человеком предусмотрительным. А вдруг сценаристы внезапно передумают и окажется, что нужна не роковая красавица, а обычная уличная девчонка? На такой случай она прихватила потрёпанное боа, способное придать образу необходимую степень жизненных трудностей. В результате её наряд выглядел так, словно между собой поспорили театральный художник, певица кабаре и очень смелый продавец тканей.

Пока остальные девушки скромно ожидали своей очереди, Марлен невозможно было не заметить. Собственно, именно это и произошло. Среди всех претенденток её первой увидел молодой ассистент режиссёра Рудольф Зибер. Позже он любил рассказывать, что сначала заметил не саму Марлен, а её знаменитые зелёные перчатки. Возможно, это и правда. Потому что такие перчатки трудно было не заметить. Они буквально входили в помещение на несколько секунд раньше своей хозяйки. Сам Рудольф тогда ещё не подозревал, что смотрит не просто на очередную актрису, пришедшую на пробы. Перед ним стояла женщина, которая вскоре перевернёт всю его жизнь. Хотя, если быть честными, зелёные перчатки тоже сыграли в этой истории далеко не последнюю роль.

Когда Руди сделал Марлен предложение, она согласилась почти мгновенно. В тот момент ей казалось, что поиски окончены. Вот он — мужчина её мечты. Тот самый человек, с которым можно гулять под осенними деревьями, держась за руки, обмениваться многозначительными взглядами и вместе встречать все будущие закаты человечества. Марлен была романтиком высшей категории. Каждая новая любовь выглядела для неё как генеральная репетиция вечности. А вот её мать, Йозефина, смотрела на происходящее куда менее поэтично. Будущий зять её совершенно не впечатлил. Не то чтобы Руди был плохим человеком. Просто в материнских мечтах всё выглядело несколько иначе. Когда у тебя такая красавица дочь, поневоле начинаешь рассчитывать хотя бы на графа. В крайнем случае — на князя. Или на очень богатого промышленника с замком и виноградниками. Но история распорядилась иначе.

После войны старая Германия трещала по швам. Деньги обесценивались быстрее, чем успевали печататься, древние семейные традиции отправлялись на свалку истории, а аристократические браки уже не выглядели единственным смыслом существования молодых девушек. Приходилось работать с тем материалом, который предоставляла жизнь. Йозефина вздохнула и решила, что муж всё-таки лучше, чем очередная компания артистов, музыкантов и прочих творческих личностей, которых она подозревала во всех смертных грехах одновременно. Актёрам она не доверяла принципиально. По её мнению, они были подозрительным народом, который слишком много веселится, слишком мало работает и почему-то всегда возвращается домой глубоко за полночь. Поэтому Руди неожиданно получил от неё кредит доверия. Небольшой. Но всё же. В глубине души Йозефина надеялась лишь на одно: если этот молодой человек действительно любит её дочь, то Господь дарует ему невероятное терпение. Потому что обуздать Марлен было задачей примерно того же уровня сложности, что поймать ветер сачком для бабочек.

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА МАРЛЕН (Мария Рива» Жизнь Марлен Дитрих»)

Берлин

2 июля 1923

Я замужем. И мы даже не сфотографировались вместе! Но неважно, есть вещи, которые НИКОГДА не забываются…

Беременность Марлен изменила многое. Например, её отношение к браку. Вернее, к одной весьма определённой части брака. Однажды Руди фактически сообщили, что романтическая глава их семейной жизни закрывается на неопределённый срок. Срок впоследствии оказался вечностью. Марлен вообще относилась к любви довольно своеобразно. Её гораздо больше увлекали взгляды, признания, письма, ревность, драматические расставания и красивые примирения. Иными словами, весь спектакль целиком. А вот к физиологической части вопроса она проявляла куда меньше энтузиазма. Беременность неожиданно предоставила ей идеальный аргумент. Спорить с этим было трудно, Руди и не спорил. Лишь много позже он понял, что временная мера каким-то образом превратилась в постоянное семейное устройство. К тому моменту решение уже вступило в силу окончательно и пересмотру не подлежало.

Зато сама беременность захватила Марлен целиком. Она относилась к будущему ребёнку с такой собственнической нежностью, словно занималась самым важным проектом своей жизни. Иногда складывалось впечатление, что в её версии событий природа работала исключительно под её руководством. Если послушать Марлен, можно было решить, что ребёнок появился благодаря её силе воли, хорошему вкусу и организаторским способностям. Мужчина в этой истории играл всего-то роль статиста, а главную роль, как всегда, исполняла сама Марлен.

Рожать она собиралась не где-нибудь, а в одной из лучших берлинских клиник. Всё должно было быть безупречно. Впрочем, сам процесс навсегда вошёл в число её любимых жизненных воспоминаний. Не потому, что был лёгким, нет, совсем наоборот. Потому что давал прекрасную возможность ещё много много лет рассказывать окружающим, через какие невероятные испытания ей пришлось пройти. Марлен умела превращать любую историю в легенду. Особенно если главным героем этой легенды была она сама. А ещё она обладала удивительным талантом переписывать биографию по мере необходимости. Возраст? Вещь условная. Даты? Предмет для творческого осмысления. Документы? Скучная формальность. Иногда складывалось впечатление, что даже календарь обязан подстраиваться под Марлен Дитрих, а не наоборот. И если факты начинали противоречить созданному ею образу, тем хуже для фактов.

После рождения дочери Марлен неожиданно нашла роль, которая затмила все остальные. Роль матери. И подошла она к ней с присущим себе размахом. Любовь к ребёнку у неё шла рука об руку с бесконечной тревогой. Стоило малышке чихнуть, Марлен уже мысленно заказывала траурный венок. Если ребёнок не чихал, возникал другой повод для волнения. А вдруг развивается недостаточно быстро? А вдруг развивается слишком быстро? А вдруг развивается не в ту сторону?

Совершенство требовало постоянного контроля. Особенно серьёзно Марлен относилась к грудному вскармливанию. Она кормила дочь с таким усердием, словно выполняла государственную программу стратегической важности. Правда, позже выяснилось, что у этой самоотверженности был неожиданный побочный эффект. По крайней мере, по версии самой Марлен. Спустя годы она неоднократно напоминала окружающим, какие жертвы ей пришлось принести ради материнства. Главным символом этих жертв неожиданно стала её собственная грудь. Если верить рассказам Марлен, ребёнок буквально унёс с собой всю прежнюю античную красоту груди включая её упругость. Причём рассказывалось это с таким драматизмом, будто речь шла о национальном достоянии. Со временем история обросла подробностями и превратилась почти в семейную легенду. Марлен умела делать это лучше многих сценаристов. Любое событие в её исполнении становилось эпической драмой. Впрочем, именно в этом и заключалась одна из её главных особенностей. Она никогда не проживала жизнь маленькими порциями. Если любить — то до обожания. Если переживать — то до катастрофы. Если быть матерью — то так, чтобы весь мир знал, каких героических усилий это стоило. И желательно помнил об этом ещё много десятилетий спустя.

У детей, родившихся в декабре, есть одна вечная проблема. Они всегда младше, чем хотелось бы. Особенно когда вокруг полно детей, которые уже успели отметить день рождения и гордо прибавить себе лишний год. Поэтому в начале 1929 года дочь Марлен решила немного помочь календарю и сообщала всем желающим, что ей уже пять лет. Мать тут же пресекала подобные попытки фальсификации возраста.

— Нет, дорогая, тебе четыре.

Спорить с Марлен по вопросам биографии было бессмысленно. Особенно если речь шла не о её биографии.

Наступил 1929 год. Мир стремительно катился в неизвестность. На Уолл-стрит рушились состояния. Банкиры теряли миллионы. Газеты кричали о катастрофе. Но в доме Дитрих появилась новость, которая для Марлен оказалась ничуть не менее важной. Вернувшись от врача, она торжественно объявила мужу:

— Представляешь? В Америке миллионеры выбрасываются из окон, а доктор сказал, что у ребёнка кривые ноги! Я же говорила, что с ними что-то не так!

Руди уже знал о финансовом кризисе. А вот о предполагаемой трагедии нижних конечностей услышал впервые. Сам ребёнок тоже внимательно посмотрел на свои ноги. Ноги выглядели вполне прилично. Во всяком случае, ни одна из них не производила впечатления катастрофы международного масштаба. Но Марлен было не так-то просто успокоить. Если она обнаруживала проблему, то принималась решать её с немецкой основательностью. В результате началась операция по спасению ног. Каждую ночь на ребёнка надевалась сложная ортопедическая конструкция, напоминавшая одновременно рыцарские доспехи и оборудование для ремонта локомотивов. Сталь. Кожа. Ремни. Болты. Гайки. И ключ внушительного размера. Спать в этом устройстве было примерно так же удобно, как ночевать внутри сейфа. Перевернуться на другой бок не представлялось возможным даже теоретически. Зато Марлен была спокойна. А если Марлен была спокойна, значит, лечение шло успешно. Так продолжалось почти два года. Потом Марлен уехала покорять Голливуд. Вернулась Марлен уже звездой. И тут неожиданно выяснилось удивительное обстоятельство. Ноги были совершенно нормальными. Точно такими же, какими были до начала великой ортопедической кампании. Впрочем, это нисколько не отменяло самого главного. Если бы существовала премия за материнское усердие, Марлен наверняка получила бы её раньше всех остальных.

Берлин двадцатых годов был городом, который категорически отказывался ложиться спать. Он шумел, сверкал, танцевал и, кажется, каждую ночь придумывал себя заново. Конечно, другие столицы тоже умели развлекаться. Париж кокетничал. Лондон делал вид, что остаётся приличным. Чикаго азартно нарушал сухой закон. Но Берлин словно участвовал в собственном соревновании по эксцентричности и уверенно занимал первое место. Улицы были похожи на бесконечный театр под открытым небом. Каждый вечер здесь начинался новый спектакль, и никто заранее не знал, кто окажется главной звездой. Марлен обожала такие представления. Они с друзьями набивались в маленький автомобиль Руди и отправлялись колесить по городу без всякого маршрута. Одни люди ходят в оперу. Другие — в музей. Марлен предпочитала наблюдать за Берлином. И надо признать, город никогда её не разочаровывал. Особенное удовольствие ей доставляло разглядывать самых ярких персонажей ночной жизни.

Марлен утверждала, что может безошибочно определить человека, который относится к собственному образу как к произведению искусства. А ещё была убеждена, что некоторые мужчины умеют носить женские наряды с таким шиком, который недоступен большинству женщин. У Марлен даже появился свой фаворит. Высокий блондин, которого невозможно было спутать ни с кем другим. Его визитной карточкой были белоснежный атласный цилиндр и столь эффектный гардероб, что он выглядел так, словно каждое утро просыпался с единственной целью — затмить всех окружающих. Марлен наблюдала за ним почти с профессиональным восхищением. В конце концов, она уже тогда понимала простую истину: талант — это не только умение играть роль. Иногда талант заключается в том, чтобы эффектно появиться на улице и заставить весь город обернуться тебе вслед. Одна из самых знаменитых фраз Марлен Дитрих звучала так:

— Сексуальную оторву может сыграть только голубой.

В её исполнении это была не насмешка, а почти профессиональная оценка. Марлен искренне считала, что настоящая чувственность рождается не из грубости, а из игры, фантазии и умения создавать образ. К тому времени она уже прославилась своим острым языком, независимым характером и удивительной способностью балансировать на грани дозволенного, никогда её не переступая. В Берлине двадцатых это было почти искусством. Город жил по принципу: чем скандальнее, тем интереснее. Руди прекрасно понимал, какой козырь оказался у него в руках. Он хотел, чтобы Марлен интриговала публику, будоражила воображение, заставляла людей спорить о себе. Но при этом оставалась недосягаемой. В её образе должны были сочетаться соблазн и холодность, дерзость и аристократическая отстранённость. Сама Марлен редко задумывалась о подобных стратегиях. Ей просто нравилась жизнь. А жизнь в те годы кипела в берлинских кабаре. Там её обожали. Особенно артисты, которые перед выходом на сцену относились к вопросам красоты так, будто от выбора помады зависела судьба Германии. Стоило Марлен появиться за кулисами, как её немедленно окружали советчики и паникёры.

— Марленхен, взгляни, этот оттенок помады делает меня роковым или просто очень уставшим?

— Как думаешь, ещё немного туши добавит драматизма или зрители начнут искать меня в темноте по одним ресницам?

— Посмотри на эти перчатки. Они выглядят дорого или пытаются выглядеть дорого?

— А что делать с этим несчастным боа? Величественно тащить его за собой или незаметно оставить в гримёрке?

Марлен терпеливо выслушивала каждого.

— Волочи, дорогой! Волочи его! Аппликации из черных атласных лебедей? Нет, нет. Дешёвка, душечка, это не для тебя. Тебе нужно носить только красное, пусть это будет твой цвет — красное, как помада! Всё- всё: туфли, чулки, подвязки. Всё! Кстати, скажи Стефану, что нет смысла надевать платье с разрезом до пупа, если он забывает побрить ноги!

После таких консультаций публика могла быть спокойна: на сцену выходили люди, получившие личное одобрение Марлен Дитрих.

ГЛАВА: Голубой ангел

1929 год для Марлен Дитрих был временем, когда сутки явно отказывались содержать достаточное количество часов. Днем — съемочные площадки, вечером — театр, ночью — репетиции, а между всем этим еще нужно было успевать жить. В том году она снялась сразу в нескольких немых фильмах и играла главную роль в популярном берлинском ревю «Два галстука» на музыку своего друга Миши Шполянского. Сюжет строился вокруг противостояния двух бабочек — черной и белой. Немцы умели превращать в социальную сатиру даже предмет мужского гардероба.

Обеды в семье Дитрих проходили стремительно. Марлен ела с той скоростью, с какой обычно люди спасаются от пожара. Однажды, проглатывая картофельный салат вперемешку с сосисками, она попыталась сообщить важную новость. Правда, половина сообщения погибла в неравной борьбе с едой.