Адамово яблоко

   Даже сейчас, лёжа в тёплой постели, когда мне уже ничего не угрожает, вспоминая роковые часы и минуты той ночи, я испытываю сильнейшее неукротимое сердцебиение. Остановившись без сил на краю чёрной бездны, гонимая страхом смерти, я сделала шаг вперёд, чтобы провалиться в полную неизвестности пустоту.

Ночь с 13 на 14 ноября.

   Вода была градусов десять – двенадцать, не больше. К тому же, всё происходило в кромешной тьме. Руку вытяни – и её не видно. Не знаю точно сколько длилось падение. Но, собственно, тогда я и осознала значение фразы "как в замедленной съёмке".

   Каждая секунда оборачивалась маленькой жизнью, за которую я успевала оценить пролетаемое моим беспомощным телом расстояние, припомнить, что рассказывал нам учитель физики в седьмом классе про ускорение свободного падения, извлечь из памяти информацию, расположенную в кармане кресла самолёта о том, как вести себя при жёсткой посадке судна. И, конечно, я успела подумать о том, что в моей жизни было действительно важно, а что вполне можно было бы и пропустить и стоило ли это пропускать или это тоже мой опыт.

Страха смерти в этот момент я уже не испытывала. Каждое действие было взвешено, движение – выверено.

   Насчитав не менее семи метров, сгруппировавшись и подтянув ноги к животу, я больно ударилась о твёрдую поверхность чёрной, ледяной воды, а затем стремительно ушла под неё с головой и ударилась ещё раз, но уже не так сильно, по касательной, потому что тело моё при ударе о воду развернуло. Это было скользкое илистое дно, в которое я буквально провалилась.

   Рефлекторно оттолкнувшись от чего-то вязкого, я тут же всплыла на поверхность. В нос ударил запах ржавчины и тины. Лицо покрылось тонкой маслянистой плёнкой. Но несмотря на всё это, на боль во всём теле, на мучительный, пронзивший меня насквозь, холод, окутавшую меня мглу, непонимание, где я нахожусь и что же, собственно, случится со мной в следующую секунду, я испытала чувство неимоверного облегчения, граничащее с безмерным восторгом и даже эйфорией.

   Впервые я доверилась своей интуиции, не раздумывая и без оглядки на то, как бы безрассудно и отчаянно это не выглядело со стороны.

В драматический момент я смогла отбросить все свои страхи, шагнув в полную неизвестность. Не для того, чтобы погибнуть, а чтобы спастись и освободиться от игр, в которые играл со мной мой разум.

17 сентября.

   Стеклянные двери лифта распахнулись, и на секунду представив, что это, возможно, мой последний, как бы это символично не звучало, головокружительный спуск, я на мгновение испытала чувство нахлынувшего на меня сожаления – неразрывный спутник людей, застревающих в прошлом.

Оценив, как же красиво разделяют уличные рамы косые потоки солнечных лучей, проникающие в это время дня в здание с его западной стороны, я протянула вперёд руку и поймала красивый кадр, сделав неприличный для девушки, работающей в «Москва-Сити» жест вытянутым кверху средним пальцем. Да и не страшно. Меня ведь только что уволили.

– Что ты себе позволяешь?! – орала на меня Марина Петровна, захлопнув двери своего стеклянного кабинета.

Между собой мою начальницу мы называем просто Манной. А так она, конечно, Марина Петровна.

Её распирало от возмущения, а мне пришлось стоять перед ней как истукан, выдерживать её испепеляющий взгляд и молчать. И не имело никакого смысла объяснять ей природу моего поступка. Потому что никакого смысла, кроме растущего во мне напряжения и желания осадить или даже высмеять того ухоженного мальчика во время проходившей за час до этого в нашем офисе презентации – не было. Как она сейчас не может сдержать своих эмоций, так и я не смогла. Сталкиваясь с внешним миром, мы не контролируем свои на него реакции. Как плохие, так и хорошие. По крайней мере, некоторое время мы их точно не контролируем.

   Всё началось с того, что нас без предупреждения собрали в переговорной, как экспертов стартап-проектов в сфере IT-технологий, кем мы, по сути, и являемся.

Выслушивая и перелопачивая десятки бизнес-идей в месяц, проводя тесты и анализы, изучая ниши и целевых потребителей, мы тратим сотни часов, чтобы во всей этой массе найти что-нибудь действительное стоящее наших трудов и вложений. И ни один из нас не оказался в этом кабинете случайно. Никто, кроме вот этого мальчика. Мы здесь, потому что наше мнение чего-то стоит. По крайней мере, до этого момента оно точно чего-то стоило.

Сама идея, которую нам пытался продать этот не битый жизнью юноша, была утопичной и больше похожей на радужные фантазии из его беззаботных розовых снов. Таким не то что заниматься не стоит, даже время на её обсуждение тратить не хочется. Тем более что всё это нам было понятно уже с первой минуты и разглядывание графиков с поиском точки безубыточности, таблиц с расчётом срока окупаемости и инвестиционной привлекательности проекта не смогли бы поменять наше безмолвно читаемое, единоличное мнение.

Но молодой человек оказался чьим-то папенькиным сынком, и всего-то нужно было: «Проявить к нему капельку внимания, похвалить и вежливо задать вектор в сторону двери, в котором стоит его никчёмный проект доработать» – как верещала, захлёбываясь от эмоций, Манна. Только я этого не знала. А сама Манна даже не соизволила на это безобразие явиться.

   Пока он, ослепляя всё вокруг дорогостоящей белозубой улыбкой, с увлечением доказывал нам гениальность своей яйца выеденного не стоящей идеи, которую нужно непременно, как он считал, запатентовать, чтобы её, не дай Бог, никто не украл, я всё рассматривала его румяные, пышущие крепким долгим сном, полезной едой и хорошим здоровьем, щеки и гладкую грудь, очертания которой угадывались в не застёгнутом разрезе его дизайнерского поло.

   "Эпиляция или депиляция?" – невольно думала я, понимая, насколько несопоставимы были его усилия, вложенные в презентуемый нам проект и в тюнинг своей холёной внешности.

Ну, типа, он такой, рос в хорошей, обеспеченной семье, где все блага мира были даны ему просто по факту его рождения. Тут и самые дорогие кружки, и секции, и каникулы в Куршавеле, и учёба в Англии или Швейцарии. И вот он вырос, поступил на престижный, платный экономический факультет или даже уже, возможно, получил специальность в сфере цифровых технологий и коммуникаций в каком-нибудь европейском университете. И тут ему папочка сказал: пора тебе, сынок, начинать оправдывать наши с мамой в тебя вложения и ожидания. А мальчик, поверив в себя, ибо, опять-таки, по факту своего рождения, отказов он не знал, сляпал тяп-ляп идею для стартапа, решил, что она гениальна, как и он сам. И пришёл с этой идеей к нам. Потому что и здесь его папа обо всём договорился.

  И вот он стоит перед нами и продаёт себя. Конечно, он продавал себя.  Этому сейчас учат на всех бизнес-тренингах. Мы тоже так делаем. Только ведь во всём нужен баланс. А здесь его не было. То, что творилось в переговорной, было похоже на проституцию и никак иначе. Он бы ещё губы облизал для полноты картинки, чтобы мы потекли.

   Мы едва дождались, когда он закончит свою триумфальную речь человека-победителя. А когда он спросил, есть ли у нас какие-то вопросы, воцарилась такая тишина, что я не удержалась. Больно уж мне захотелось смахнуть глянец с его лица.

– А вы везде такой гладенький, молодой человек?

    Никто, конечно, в голос не засмеялся после неловкой паузы, но усилия, чтобы прекратить прятать улыбки, моим коллегам потребовались. Парень ушёл красный, как сваренный в ароматных травах, рак.  Кто меня слил Манне – вот в чём вопрос.

Наверное, нужно было просто найти предлог и выйти из переговорной, вот и всё. Зачем нужно было доводить его и себя до «белого коления», как сказала бы моя мама. Но стоит мне достигнуть точки кипения, разум будто бы отключается и до перехода на личности становится рукой подать. Да, я не сдержалась. Разозлилась на него, как на живую демонстрацию несправедливости мира. Почему одним всё, а другим – ничего. На миг во время презентации мне даже стало страшно, что несмотря на весь идиотизм ситуации, его идею сейчас утвердят, и он начнёт вертеть вокруг своего идеального мира ещё и нас. Вот этого бы моя психика точно не вынесла.

   Сделав пару эффектных кадров своей вытянутой руки, я твердым шагом пересекла холл и вышла из здания.

   Вечерняя Москва радушно встретила меня бронзовым закатом, какие бывают только в сентябре. Свет сегодня такой, по-осеннему, мягкий и теплый, что мне захотелось достать солнечные очки. Дурная привычка носить их в кармане куртки без чехла. Как будто если у тебя «Rey Ban», ты можешь себе позволить им быть заляпанными и поцарапанными. Это как девушка, сама заработавшая на дорогую тачку, думает, что может выходить теперь из дома с мышиным хвостиком и без макияжа. Панорамные стёкла в нашем центре, и те выглядят чище, чем мои окуляры. Ну да ладно. В настоящий момент мне надо понять, как распорядиться всеми своими финансовыми накоплениями: самой поесть, или заправить «Жучка».

   Девочки, как правило, нарекают свои машинки Ласточками. А у меня «Жучок».

   Собственно, это всё, что осталось мне на память от моей потрясающей мамы.

   А мама моя умела потрясать и сгорела в одно мгновение. Счастливая.  На берегу океана.  Под приходом купленной у местного барыги синтетической дури, прямо в каком-то культовом клубе, под открытым небом.  То ли дурь попалась некачественная, то ли сердце не вынесло этого безумного марафона из событий, людей и выпавших на её долю любовных переживаний.

   За несколько лет до этого она сказала моему папе, что поскольку они давно друг для друга перестали приходиться кем-то больше, чем просто соседями, она не считает нужным сохранять их брак ни дня своей несчастной, пока они вместе, жизни. И, забрав меня и малую, собственноручно, разрушила ей же самой когда-то созданную семью. Нет, во всей этой истории я не умоляю и папиной вины, конечно. Но всё же, лишив себя мужа, она и нас навсегда лишила отца. По крайней мере, того отца, каким он был для нас до этого.

   Через полгода эта сорокалетняя гениальная женщина уже сошлась с тридцатилетним сероглазым красавцем по имени Алик и родила ему двух прекрасных, таких же, сероглазых близнецов – Прохора и Алиску.

   А ещё через пару лет она отправилась в ГОА, на берег Индийского океана со своей странной новой подругой. Там она и осталась, как и просила в своём написанном когда-то в шутку завещании: развеянной вдоль побережья Аравийского моря, пылью.  Безумные мечты сбываются.

   А мы стояли с Аликом, держали эту банку с её прахом, и он плакал.  И папа дома плакал. И мамина новая странная подруга тоже где-то плакала.  И я. Каждый из нас – о своём.

   Заправлю «Жука».

18 сентября.

   Просыпаться не хочется. Напряжение внизу живота напоминает о том, что вчера вечером, когда мы совершенно напрасно встретились около твоего дома, после непростого для меня рабочего дня, я выносила тебе мозг и, как обычно, всё испортила. Недовольство, копившееся во мне все последние дни и недели, и адресованное, в большей степени, внутрь меня самой, вылилось, в конечном итоге, как помои из ушата – на тебя. Нужно было позвонить тебе и отменить нашу встречу. Сказать, что я плохо себя чувствую или устала и поехать к себе домой. Но нет же. Я, как будто специально, только этого и хотела – всё испортить.

   Помню, что я сказала тогда в порыве злости "У меня нет любви к тебе" и, как будто опомнившись, добавила "Но мне хорошо с тобой".

   И теперь в тебе расцветает жгучая, как ожог от крапивы, и горькая, как полынь, обида. И этим утром ты мне точно не позвонишь. И я не позвоню.

   У меня всегда так. Люди вокруг в любых ситуациях умеют улыбаться и держать себя в руках, сохраняя лицо и, заодно, и хорошие отношения с близкими. А я выхожу из себя при малейших неприятностях. Что уж говорить о более серьёзных проблемах. Не спасает даже то, что человеку, с которым мы уже год качаемся на эмоциональных качельках, давно должно быть понятно, что в такие моменты лучше оставить меня в покое. Попросту – держаться подальше.

От меня вообще лучше держаться подальше. У меня проблема с чувствами. Во мне живёт непреодолимый страх того, что чем больше места в моём сердце занимает человек, тем больнее он рано или поздно мне сделает. Соответственно, жилплощадь в нём я просто так никому не уступлю. А, если кто и проскочит, то вымету оттуда поганой метлой при любом удобном случае.

   Совершая отчаянные, безрезультатные попытки довериться происходящим со мной событиям, я делаю только хуже себе и близким. Шагнув вперёд, я тут же пячусь назад. В какие-то моменты я понимаю, конечно, что нужно быть открытой к миру. Уметь обнуляться и заходить во что-то новое с чистого листа. Но, такое ощущение, что одного желания недостаточно, чтобы створки моей внутренней раковины поддались этому напору и я вдруг стала счастливой и всё принимающей.

   Я настолько боюсь этого явления, которое называется отношениями, что мне проще отрицать и отворачиваться, надевая маску безразличия и "у меня нет любви к тебе", чем преодолеть страх боли – неразрывного спутника любого разрыва. А все отношения, которые мне известны, неминуемо заканчиваются разрывом.

   От Манны никаких новостей нет. Тем не менее Катька, позвонив мне из курилки, сообщила краткий пересказ нашей офисной жизни. Мои проекты пока никому не отдали. Это значит, что мне придется вести все дела из дома абсолютно бесплатно и ждать милости. Или счастливого аврала.

   Мне срочно нужен хайп. Или хотя бы хайпик. Ну, или, на худой конец, хайпушечка. Скоро платить за квартиру, а мне даже поесть не на что.

   Что там сегодня популярно у мамочек с маленькими детьми?

   Думаю, мне пора наведаться в гости к отцу. Попроведать своих сводных братишек. Заодно, узнать у папиной новой жены, и по совместительству, моей близкой подруги Леськи чем живет современный бомонд. И поесть.

   Леська родила отцу близнецов. Тоже. Теперь у меня куча братьев и сестер.

   Они каждый раз, когда мы видимся, спрашивают у родителей кто я такая. Те им объясняют. Вслух я ржу. Но про себя думаю: «Это вы кто такие?!».

   Леська живет с малышами на даче. Папа приезжает туда поздно вечером. А уезжает рано утром.

   Она скучает. Постоянно пьет свой травяной чай, следит за фигурой и заказывает в интернете всякую ерунду.

   Возьму "Mac" с собой. В городе меня ничего не держит.

   Напряжение внизу живота завораживает и впечатляет. Извиняться не хочется, буду продолжать выносить мозг. Теперь уже молчанием.  Лучше будет работаться, креативнее думаться.

   Хорошо, что заправила «Жука».

   По дороге на дачу мне вдруг захотелось купить Леське цветов.  На остановке в это время их продают охапками забавные бабушки, попутно обсуждая последние деревенские новости.

   Я паркуюсь на пыльной обочине, выбираю букет из розовых хризантем, и последняя пятихатка уходит в загорелые грубые руки. Мне она уже погоды не сделает, а Леське будет приятно.

   В доме тихо.  Малыши спят.

   Я протягиваю ей цветы со словами:

– Держи свои подснежники!

   Леська хохочет, зарывается в хризантемы носом, ластится ко мне, как кошка к незваному гостю.  И, пока не забыла зачем приехала, я спрашиваю у неё:

– У тебя ведь скоро День Рождения.  Что тебе подарить?

   Она ставит цветы в воду, закатывает глаза и начинает перебирать что-то в памяти.

– Нет.  – я машу руками – Есть у тебя такие желания? Может, что-нибудь, что ты видела в поездках и у нас этого пока нет. Что-нибудь не очень дорогое, но необычное. Ты же помнишь, что я бедная родственница?

Леська смотрит на меня стыдливо и укоризненно, буквально секунду. На дольше её никогда не хватает.

– Даже не знаю… А я вот у девочки сториз видела… Они с подружками ели такие конфеты там по очереди, с разными вкусами. Одним попадались сладкие, а другим со вкусом тухлого яйца, например.  Было бы, и правда, весело так у меня на Дне Рождения приколоться, как считаешь?

– Да, здорово!  Подарю тебе коробку таких конфет.  Пусть ими обожрутся твои дети и больше никогда не захотят есть сладкого.

   Леська хохочет, нюхает цветы и перебирает их своими тоненькими пальчиками.

– Напои меня хоть чаем своим травяным, любимая мачеха.

19 сентября.

   Отец отпустил нас с Леськой провести время вдвоем, и мы мчимся на её шикарной «Бехе» с откидным верхом в ближайший бар.

Этот год подарил нам длинное жаркое лето и вот теперь у нас такая-же нетипичная, тёплая и сухая осень.

В баре шумно и весело. Мы опрокидываем в себя пару миксов и врываемся на тесный, маленький танцпол, чтобы забыться, счастливые и красивые, в танце.

   Леська классная. Она лёгкая, светлая и ласковая. Папа у неё первый и пока точно единственный.

   У Леськи сейчас трудный период. Она ждет, когда подрастут малыши, и занимается всякой ерундой, чтобы отвлечься от бытовой скуки. А я говорю ей, что не стоит терять время. Нужно научиться наслаждаться моментом. Жить в том, что есть, а не переживать это как временные трудности. Ведь советовать так легко, когда это не касается тебя самой.

   Но сейчас в наших желудках и ушах звучит и урчит "Виски-кола", и мы рефлексируем каждый о своём и под своё.

   Мой приход – мое безнадёжное одиночество. Оно дарит магию моему взгляду. Знаете, когда этот контраст между широкой белозубой улыбкой резонирует с «черной дырой» взгляда. Такая очаровательно бездонная тоска. Особенность нашего возраста.

   Мы – поколение бесперспективных и беспринципных. Нас называют поколением «Z». И, пока умные тёти и дяди пишут научные труды как замотивировать нас хоть на какой-нибудь труд, наши маленькие серые гаджеты открывают нам дверь в целый мир без границ. Стоит только разблокировать экран смартфона и вот, мы уже сёрфим, без запретов и правил. Каждый, согласно своим собственным интересам.

   А потом экран гаснет, и мы падаем в яму бытия, в которой у нас иногда нет денег даже на поесть, некуда, да и незачем идти. Поэтому синий экран светит нам всё чаще и чаще.

   Мы – безнадежные циники. Любим и предаём одновременно. Живем здесь и сейчас и не думаем о завтра. Да что завтра, мы не хотим думать даже про сегодня. Наш девиз – спонтанность.

   Но все эти мысли проносятся за долю секунды в моем ожившем от поступившего в кровь алкоголя сознании, под набирающую на танцполе обороты «Королеву танцпола». Я смотрю на Леську, и мне хочется её поцеловать.

   20 сентября. Ночь.

   Настроение – космос! Мы летим по трассе в сторону дачи под «Losing It» Fisher, откинув крышу и безумствуя на полном ходу.

   Леська продолжает танцевать, хлещет, обливаясь, из горла испанскую «Каву». Я верещу, как резаная: "I'm losing it!" Сегодня это наш гимн. Мы вместе теряем самообладание и сходим с ума одновременно.

   Я пытаюсь запечатлеть этот момент в своей памяти навсегда: вот Леська, красивая и пьяная до безумия, вторит мне "I'm losing it! " и «Кава» стекает по её губам и вздёрнутому подбородку. Капает, растекаясь тёмными пятнами по неприлично белой, струящейся на ветру и прилипающей к её прекрасному юному телу блузке. Бессовестно затекает в ложбинку между двух упругих грудей. Я вижу, как встали и дерзко торчат, от холода и удовольствия её соски. А большие и безумно красивые глаза жмурятся от счастья и встречных фар.

   Вот мои пальцы крепко сжимают кожаную оплетку спортивного руля. Локоть касается холодной обивки двери, и моя загорелая рука покрывается легкими мурашками.  Какие-то красавчики обгоняют нас и сигналят, радостно скалясь и что-то выкрикивая нам из спешно открывающегося окна.

   А высоко в небе стремительно падает жёлтая звезда, но я успеваю загадать, чтобы тот, кого я сильно обидела, позвонил мне первым, потому что «Я твой космос».

   Засыпая, под окном мансардного этажа, я смотрю как меркнут звезды, вытесняемые рассветом, как просыпаются кучерявые, плывущие по светлеющему небу облака, и занимаюсь своим любимым в такое время суток делом: созерцанием своей безысходности и одиночества. Наблюдаю, как они наполняют меня в районе солнечного сплетения, как разливаются по моему телу и оседают внизу живота свинцовой тяжестью.

   Мое одиночество любит тишину. Я складываю его под подушку и обнимаю засыпая.

   И просыпаюсь от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Открываю глаза и вижу свою младшую сестрёнку, Птенчика. Пока мы спали, папа съездил за ней в город и привёз на дачу на все выходные. Стоит. Глаза блестят. Губы растянуты в широкой улыбке.  Яркий полуденный свет падает на неё через окно на крыше. Ну, точно маленький ангел с благой вестью.

   Как-то слышала фразу: никто не знает, что на самом деле на душе у человека, который вечно улыбается. Это про Птенчика, мою малую. Мы с ней очень похожи. Обе смуглые и темноволосые. Только у меня глаза серые, а у нее настолько тёмные, что кажется вот-вот почернеют. И волосы я свои давно состригла, одну челку оставила. А у малой – косы длинные, до пояса.

   Птенчик выросла на перекладных. Она младше меня на пятнадцать лет и бьюсь об заклад, мама думала, что родит поскрёбыша, когда ей забеременела. Так называют поздних детей, появившихся в семье неожиданно, когда их уже никто не планировал. Но дальше что-то, действительно, пошло не по плану. Ей был год, когда родители расстались, и она жила до пяти лет сначала со мной и мамой, потом с мамой и отчимом. А когда мамы не стало, папа хотел взять её к себе. Но, в результате, она оказалась у нашей бабушки, папиной мамы. Они решили тогда, вместе с бабушкой, что для малой так будет лучше. Теперь она приезжает к отцу на выходные и, если повезёт, остается погостить подольше. Иногда, когда отец едет в какую-нибудь поездку со своей новой семьёй, он берет Птенчика с собой. Мне такого счастья не выпало ни разу. Очевидно, я слишком большая для такой роскоши, и могу позаботиться, в отличие от малой, о себе сама.

   Но, по большому счету, Птенчик сирота. Все её любят, тискают, дарят подарки. А потом отвозят обратно в её очередной перекладной дом.

   Её жизнь состоит из вечных ожиданий. Она ждёт выходных у папы, поездок с ним в отпуск и, надеюсь, редких встреч со мной.

   Малая цепляется за любую возможность пообщаться с кем-нибудь из нас. А если планы рушатся – ревёт навзрыд до одури и ничем её не успокоить. Что, в общем-то, вполне логично. А как ещё должен себя чувствовать маленький человек, лишившийся вдруг своей семьи и оказавшийся ненужным на постоянной основе даже собственному отцу.

   Я сгребаю её в охапку, валю на кровать, и мы начинаем барахтаться, пыхтеть и хохотать.

   На шум прибегают, карабкаясь по крутым ступеням, карапузы и начинается каша-мала. Главное теперь никого не зацепить пяткой и не придавить, а то вою потом будет, проблем не оберёшься. Бесят эти сопливые дети, пора мне сматываться.

   Мы идем завтракать, и я шепчу Птенчику на ухо так, чтобы никто не слышал:

– Давай угоним Леськину тачку и поедем на озеро. Купим мороженое и перепачкаем ей весь салон.

   Птенчик смеётся и обнимает меня, кивая.

   Забравшись, на старый деревянный пирс на берегу лесного озера, непонятно как выживший в этом "цивилизованном" мире, мы занимаемся каждый своим делом. Я люблю это место. О нём мало кто знает. Маленькое, с горошину, озерцо, известное только деревенским рыбакам, не раз становилось моим приютом и отдушиной.

   Птенчик ест мягкое мороженое в вафельном рожке, а я болтаю ногами в воздухе и ищу на дропшиппинг-площадках поставщиков «Jelly Belly». Так называются те самые конфеты с разными противными вкусами. Сейчас самое время запустить их продажи пока они ещё на взлёте своей популярности и такие, не знающие чем заняться, как Леська, девчонки, готовы кормить друг друга этой гадостью. Если не найду в России, с Китаем связываться не хочу. Лучше взять меньший процент с продаж, но с большей гарантией и быстрым сроком доставки. Да и вся масса финансовых издержек в таком случае в первую очередь, ложится на поставщиков.

– Как думаешь, если бабушка умрёт, с кем я буду жить? – спрашивает меня Птенчик, пристроившись рядом.

– Будешь жить со мной. Станем счастливыми хиппи. Купим фургончик, приедем к папе и поставим наш дом на колесах у него во дворе. Будем приходить к ним на завтрак и пользоваться бесплатной вафлей, чтобы смотреть целыми днями пиратские фильмы.

   Птенчик опять обнимает меня и хохочет. Я тоже обнимаю её, отложив ноутбук. Мне совсем не смешно, но я не подаю вида. Она живет в мире, который периодически рушится и осознает это. Я – один из немногих взрослых в её жизни, человек, о её участи никогда всерьёз не задумывалась. А она думает. Думает, что с ней станет, если ба умрет.