На руинах Османской империи. Новая Турция и свободные Балканы. 1801–1927

Наконец, после двух лет колебаний, озабоченные судьбой Греции великие державы предложили трон принцу Оттону, второму сыну короля Баварии. В пользу этого выбора говорило многое: король Людвиг I Баварский был горячим сторонником филэллинов; его имя было известно грекам и очень популярно в стране; его родная страна не была столь значима на международной арене, чтобы вызвать зависть великих держав. Немецкий профессор Тьерш, который более двух лет назад «открыл» принца Оттона, путешествовал по Греции как его неофициальный агент, изучая общественное мнение и готовя его к выбору баварского кандидата.

Будущему правителю Греции только недавно исполнилось семнадцать лет, но Тьерш уверял, что отсутствие у него опыта будет компенсировано тем, что он быстро усвоит греческие идеи, а трудности и непопулярность существующей в стране администрации падут на регентство, а не на юного суверена.

7 мая был подписан договор между Баварией и тремя державами, где были обговорены условия, которые король Людвиг I принимал от имени сына. Оттон должен был получить титул короля Греции, независимой наследственной монархии, существование которой гарантировалось тремя державами. Если он умрет бездетным, то трон должен будет перей ти к его младшему брату; но ни в коем случае две короны – греческая и баварская – не должны принадлежать одному человеку. 1 июня 1835 года принцу должно было исполниться двадцать лет, после чего он становился совершеннолетним; до этого времени власть будет находиться в руках трех регентов, назначенных его отцом.

Северные границы нового королевства благодаря усилиям Пальмерстона и энергии Стратфорда Каннинга[32] были отодвинуты к заливам Воло (Пагаситикос) и Арта (Амвракикос). В состав Греции вошла и территория Ламии; правда, турки потребовали, чтобы греки уплатили за нее 462 480 фунтов из предоставленного им денежного займа. Султан принял условия мира и признал Оттона I королем Греции. Теперь ее территория стала обширнее, чем во времена короля Леопольда, однако в состав Греции не вошли острова Самос и Крит. Самос, которым управлял Колеттис, провозгласил себя независимым, но в 1832 году превратился в автономное христианское княжество, обязанное платить дань и лишенное права иметь свою армию. Крит же в 1830 году вошел в состав Египетского пашалыка Мухаммеда Али в качестве награды за верную службу султану. Впрочем, Крит получил право на свой флаг и свободное плавание, а сбор налогов был поручен епископам и правителям острова.

Со стратегической точки зрения новая граница, за одним лишь исключением, была проложена гораздо лучше, чем прежняя; Греция получила знаменитый горный проход Макринорос и все восточное и южное побережье залива Амвракикос, за исключением форта Пунта и полоски земли позади него в Акциуме. Таким образом, Турция оставила за собой два ключевых пункта залива: Превезу и Пунту. Первая входила в ее состав до 1912 года, а второй она лишилась в 1881 году.

Когда до сторонников конституции, собравшихся в Перахоре, дошли известия об избрании Оттона, они решили без промедления нанести удар по сторонникам Каподистрии, чтобы получить свою долю постов и почестей после приезда короля. По той же самой причине депутаты, которые поддерживали Августиноса, провозгласили его регентом до приезда нового короля, вероятно надеясь, что он останется таковым и после этого. Напрасно великолепный Тьерш по заданию резидентов великих держав пытался помешать продвижению конституционалистов в Морею. Бесхитростный профессор попал под обаяние дипломатии Колеттиса и убедил себя, что справедливость – на его стороне. Он дошел даже до того, что, по своей собственной инициативе, отправил французскому командующему, на которого так надеялся Августинос, письмо, где просил его позволить им пересечь перешеек.

Кавалерия сторонников Каподистрии, перегородившая опасный коринфский перешеек, свидетель многочисленных сражений, была рассеяна после первой же атаки, а французы, сочувствовавшие Колеттису и разбившие совсем недавно сторонников Каподистрии в Мессении, не проявили никакого желания стрелять в конституционалистов. 8 апреля Колеттис и его сторонники заняли Пронойю, пригород Нафплиона, и сражение казалось неизбежным. К счастью, в это же время из Лондона прибыла депеша, в которой было указано, что необходимо создать «временное правительство, которое должно будет удержать страну от анархии».

Вооружившись этим документом, послы великих держав явились к Августиносу и сообщили ему, что он должен подать в отставку. Августинос не смог им отказать, но послы сами испортили все дело, велев ему предложить сенату создать это временное правительство. Сенат ответил тем, что назначил Административный комитет из пяти человек, в который, разумеется, вошел и Колеттис, но оказался здесь в меньшинстве.

Лидер румелиотов, вспыхнув от радости, естественно, отказался признать этот комитет, но его заставили войти в город и начать переговоры о компромиссе. Он вошел в Нафплион как триумфатор; радость народа была так велика, что Августинос, увидев, как принимали его врага, бежал вместе со своими родственниками, которые уцелели после гибели его брата. С ним и Мастоксиди, историк с острова Корфу (Керкира), перебрался на русский корабль, который доставил их на Корфу. Здесь он и Виаро присоединились к противникам британского протектората. После долгих переговоров был достигнут компромисс, согласно которому число членов комитета увеличивалось до семи, причем только двое из них были горячими сторонниками Каподистрии, а все семь министров, подчиненные этому комитету, выступали за конституцию.

Впрочем, для принятия решений требовался больший кворум, что всегда становится фатальным для ведения дел, так что влияние большинства в комитете было парализовано. Таким образом, несмотря на отставку Августиноса, партия сторонников Каподистрии продолжала действовать и после смерти своего лидера.

Колеттис, одержав победу, не имел средств на оплату своих румелиотских наемников; и они решили заплатить себе сами, разграбив Морею. Эти странные «конституционалисты», руководимые Теодоросом Гривасом, при поддержке отряда албанских мусульман вскоре вынудили мореотов, естественно завидующих «континенталам», призвать на помощь своего знаменитого вождя Теодороса Колокотрониса, чтобы защитить полуостров.

Старый воин с радостью пришел к ним на помощь и выпустил прокламацию, в которой объявлял все действия комитета беззаконными, а его сын Иоаннис Геннеос остановил наступление румелиотов.

Встревоженное правительство стало умолять французов занять Нафплион и Патрас (Патры). Французский отряд превратился в гарнизон мощной крепости Паламиди в Нафплионе; но еще до того, как французы смогли дойти до Патраса, Кицос Цавеллас (Дзавеллас, Тзавеллас), сулиотский вождь, который когда-то возглавил героическую вылазку в Месолонгионе, захватил этот великолепный замок и отказался его сдавать. Он распространил свою власть над двумя фортами, которые защищали вход в Коринфский залив, и удерживал их до тех пор, пока не приехал король Оттон, позже назначивший его своим премьер-министром.

Цавеллас не был уроженцем Мореи, но он стал не единственным лидером за пределами полуострова, который восстал против правительства. Салона находилась в руках оппозиции; а жители островов Тинос, Эгина и Спеце не желали или не могли признать власть комитета. В стране воцарилась анархия, конституция была фикцией; люди, как с горечью выразился поэт Суцу, были «раздеты волками», то есть чиновниками.

Необходимо было провести сессию Национальной ассамблеи еще до приезда короля, чтобы даровать всеобщую амнистию и признать его назначение. Эта Ассамблея, на которой присутствовали 224 депутата, включая нескольких жителей Крита, рассматривалась как продолжение той, что работала в Аргосе.

Она приступила к работе 26 июля 1832 года в простой деревянной лачуге в Пронойе, в щели которой делегаты просовывали свои трубки и курили! Ассамблея приняла закон об амнистии, единогласно признала королем Греции Оттона, но отменила сенат, оскорбив тем самым послов европейских стран. Один из них, представитель Великобритании по имени Докинс, случайно ехал верхом по дороге, которая вела в Арейю, деревню в 3 км от Нафплиона, где стояли румелиотские войска, которым давно уже ничего не платили, и им не на что было купить себе еды. Заметив посла, голодные и нищие солдаты стали кричать, чтобы он им помог. В ответ Докинс указал своим хлыстом на сарай, в котором депутаты обсуждали будущее Греции, добавив, что там собрались люди, умеющие хорошо платить. Солдаты поняли намек, ворвались в сарай, стащили престарелого Нотараса с председательского места и увезли его вместе с семью богатейшими депутатами в Арейю в качестве заложников, пообещав отпустить их только после того, как будет выплачена вся задолженность. У государства денег не было, и пленникам пришлось растрясти свою мошну.

Оставшиеся 62 депутата, написав протест, 1 сентября объявили о перерыве в заседании Ассамблеи до тех пор, пока не приедет король. Однако то, что случилось в Пронойе, сыграло на руку противникам парламентских институтов, и следующее заседание греческого законодательного собрания состоялось лишь через одиннадцать лет! Потребовалась революция 1843 года, чтобы возродить утерянные в 1832 году свободы.

Так в сентябре 1832 года Греция осталась без законной власти, способной руководить страной. Ассамблея была распущена; сенат отменен; что касается комиссии семерых, то Дмитрий Ипсиланти только что умер, прослужив идее эллинизма одиннадцать лет; двое его коллег отправились в Мюнхен приветствовать Оттона; а другой вернулся на свою родную Идру. Трое оставшихся: Колеттис, Заимис и Андрей Метаксас – не могли продолжить работу, ибо не имели необходимого кворума. Тем не менее все понимали, что правительство короля, который скоро приедет, обязано будет продолжать свою работу, поэтому сенат отменил закон, принятый Ассамблеей, и признал членов триумвирата верховными правителями.

В стране царил такой беспорядок, что все суды были временно закрыты, и французские военные приняли на себя обязательство охранять порядок в городе Нафплион. Но худшее было еще впереди. Сенат, детище Каподистрии, сохранил симпатии к России, которыми прославился его создатель; и часть его членов хотела, чтобы, вместо франкофила Колеттиса, правительство до приезда короля возглавил человек, симпатизирующий России. Эти сенаторы, прихватив с собой правительственный печатный станок, бежали в Астрос, а оттуда – на остров Спеце, где предложили президентское кресло адмиралу Рикорду, которого общественное мнение обвиняло в том, что он сжег в Поросе греческий флот.

Адмирал частенько вмешивался во внутреннюю политику Греции, но от поста президента вынужден был отказаться, хотя и с большой неохотой; тогда сенаторы создали новый правительственный совет, куда вошло семь человек, все – военные командиры, вроде Колокотрониса, Криезотиса и Цавелласа.

В Нафплионе и Каламате власть триумвиров и «конституция» держались исключительно на французских штыках. Во всей Греции начался бы настоящий хаос, если бы не умелые действия муниципалитетов, которые, увидев, что центральное правительство не в состоянии поддерживать порядок, приняли меры для его сохранения. Эти муниципалитеты действовали во время кризиса гораздо решительнее и оказались для страны полезнее, чем конституции, существовавшие пока только на бумаге; коренные традиции народа всегда более живучи, чем идеи, импортированные из других стран. И вправду, само слово «конституция» вызывало у крестьян Мореи ярость. Оно ассоциировалось у них с французским гарнизоном Каламаты и майнатами, которые грабили плодородную равнину Мессении; свинопасы говорили путешественникам, что конституция сожрала их свиней; матери пугали расшалившихся детей тем, что придет конституция и заберет их!

До приезда короля в этой несчастной стране случилась еще одна трагедия. По мере того как этот день приближался, сенат и военные вожди все чаще думали о том, как произвести впечатление на суверена. Двое из них, Криезотис и Аргив Цокрес, решили оккупировать Аргос, чтобы продемонстрировать свою власть соседнему Нафплиону. Триумвиры попросили французов создать в Аргосе военный гарнизон, и те перевели часть своих войск из Нафплиона и Мессении. Греческая оппозиция уже научилась ненавидеть французов и задумала устроить «Аргивную ночь», которая помогла бы избавить полуостров от иноземных войск, которые поддерживали правительство.

16 января 1833 года греки неожиданно напали на французов, но те очистили улицы от нападавших, а потом своими штыками выгнали их из домов, куда они попрятались. Даже древняя, почитаемая в народе крепость Ларисы не смогла спасти беглецов от легкой кавалерии корсиканцев. Криезотис был арестован, множество его сторонников погибло в бою, а два пленника были расстреляны в качестве назидания другим.

Триумвиры поблагодарили французов за победу; а военные вожди тяжело переживали свое поражение.

К счастью, время помогло грекам позабыть о той ненависти, которую часть греческого народа испытывала к стране, изгнавшей с Мореи египетскую армию[33]. Монумент, воздвигнутый одним греком-патриотом на набережной в Нафплионе, напоминает нам о французах, которые погибли во время войны за независимость, а лев, высеченный из камня неподалеку от Пронойи, свидетельствует о подвигах баварцев, которые их сменили.

Через шестнадцать дней после трагедии в Аргосе в Нафплион прибыл британский фрегат «Мадагаскар», на борту которого находился король Оттон. Возбуждение, вызванное приездом давно ожидаемого короля, изгладило из памяти людей последнюю трагедию многолетнего разгула анархии, начавшегося после убийства Каподистрии.

Пока основная часть населения Греции жестоко страдала от войны и ее последствий, экономика Ионических островов, находившихся под британским протекторатом, стремительно развивалась. Три острова, на которых выращивали виноград, из которого делали коринку (винную ягоду[34]), Кефалония (Кефалиния), Итака и Занте (Закинф), сильнее всего выиграли от того, что на Морее поля этой культуры подверглись уничтожению. И пока продолжалась война, они держали монополию на торговлю коринкой; в 1829 году жители Кефалонии, составляя адрес Георгу IV, утверждали, что за девять лет объем собираемой на их острове коринки удвоился. «Наш горный и скалистый остров, – писали они, – превратился в один большой виноградник». При Фридрихе Адаме налоги, поступавшие с Семи Островов, достигли 140 тысяч фунтов стерлингов – и все это благодаря винной ягоде. Благодаря этому новый лорд-комиссионер смог выделять крупные суммы на общественные работы. Он построил акведук для доставки воды на острове Корфу (Керкира); открыл больницу и сооружал маяки; он продолжил строительство дорог, начатое его предшественниками. Губернаторы других островов следовали его примеру: лорд Чарлз Фицрой на Занте (Закинф), а полковник Нейпир – на Кефалонии (Кефалинии). Последний, прослуживший на этом острове много лет, посвятил все свои силы развитию этого острова, ибо, по его выражению, это было «самое слабое место» британского протектората.

Кефалония всегда была самым беспокойным островом из всех других; местные дворяне и крестьяне люто ненавидели друг друга; и если крупные владельцы плантаций винной ягоды были «приклеены к британскому рынку», то британские чиновники тратили здесь меньше денег, чем на Корфу. Кефалонцы и жители Занте (Закинфа) жаловались, что Корфу (Керкира) обогащается за их счет; тогда Нейпир предложил перенести столицу в Аргостолион на остров Кефалиния. О его популярности говорит тот факт, что ему много раз предлагали возглавить греческую армию. Но его методы, хотя и направленные на улучшение положения, бывали порой деспотическими – так, например, он избил одного дворянина с Ионических островов, увидев, как тот лупит свою жену; и угощал ударами своего хлыста крестьян, строивших дороги.

Как-то раз он решил спасти от гибели Черный Лес, в котором паслись козы, чем настроил против себя их владельцев. Нейпир поселил у себя на острове группу переселенцев с Мальты, которые начали обрабатывать земли на юго-востоке острова, но это породило национальную и религиозную вражду. Жалобы на Нейпира дошли до верховного комиссионера; занимать второстепенный пост Нейпир не захотел, и несмотря на то, что он очень много сделал для Кефалонии, его оттуда убрали. Он отомстил тем, что опубликовал книгу, в которой жестоко раскритиковал Адама.

Верховный комиссионер, несмотря на все свои достоинства, был очень экстравагантным человеком. Мейтленд ударился в другую крайность – однажды он вошел в зал заседаний сената в одной рубашке, красном ночном колпаке и тапках! А его преемник пустил все собранные на небольшом острове налоги на пошив сюртука, украшенного золотым кружевом; ему не понравился дворец, сооруженный Мейтлендом в качестве своей официальной резиденции и места для заседаний сената, и он воздвиг за пределами города прекрасную виллу Мон-Репос (Монрепа) на острове Корфу (Керкира), из окна которой король эллинов любовался позже морем и горами Эпира, которые Европа собиралась отдать ему в 1880 году.

Мейтленд был очень популярен среди аристократов острова Корфу, с которыми он подружился еще до своего назначения; его до сих пор вспоминают там с благодарностью, ибо он построил акведук. Так что он заслужил тот памятник, который до сих пор стоит перед его дворцом. Мейтленд запретил использовать принудительный труд на строительстве дорог и ввел специальный налог на ввозимый на остров скот, средства от которого шли на оплату дорожных рабочих. В 1824 году, когда он был назначен верховным комиссионером, были урегулированы отношения между греческой церковью на островах и экуменическим патриархом; в том же самом году лорд Гилфорд основал Ионическую академию, где преподавание велось на греческом языке.

Горячий сторонник филэллинов, он так любил Грецию, что, председательствуя на заседаниях академии, облачался в древнегреческий хитон, принял православие и хотел, как предлагал Уго Фосколо, разместить свой университет на Итаке. Однако греки предпочли остров Корфу, где население было смешанным и имелось больше развлечений. После объединения Ионическая академия прекратила свое существование, но ее библиотека, статуя и название улицы до сих пор напоминают корфиотам об их благодетеле. Помимо академии, он создал Ланкастерские школы; во времена Адама ионическое казначейство тратило на обучение 7000 фунтов – во много раз больше, чем венецианцы.

Но Фосколо предсказал, что увеличение числа образованных людей, усвоивших принципы свободы благодаря изучению греческих классиков, подорвет протекторат Британии, а отсутствие работы на островах неизбежно заставит молодых выпускников заняться политической борьбой. На острове Айия-Мавра (Лефкас) в 1819 году и на острове Занте (Закинф) в 1820 и 1821 годах уже были выступления против англичан. Создание независимого Греческого королевства, естественно, усилило националистическое движение и помогло сплотить сторонников объединения. Уже во времена Адама на островах образовалось четыре партии: британская, в которую входили правительственные чиновники и большинство землевладельцев; русская – которая получила поддержку у тех дворян, чьи феодальные привилегии были ограничены; французская и греческая, сторонники которой надеялись в конце концов объединить всю страну. До этого были согласны жить под британским протекторатом, ожидая, пока не окрепнет молодое королевство. Но у этой партии еще не было печатного органа для выражения своих идей. Таково было положение на Ионических островах, когда в 1832 году сэр Фредерик Адам ушел в отставку.