На руинах Османской империи. Новая Турция и свободные Балканы. 1801–1927

Маврокордатосу с большим трудом удалось спастись. Захват Сфактерии привел к капитуляции обоих фортов – старого и нового, – и это поражение нанесло туркам такой удар, что даже уничтожение части египетского флота Мяулисом при Модоне восполнило его лишь частично. Потеря Наварина имела по крайней мере один положительный момент – она убедила греческих вождей в необходимости объединения. Кунтуриотис во время защиты этого важного порта проявил такую нерасторопность, что всем стало ясно, что Морею должны защищать мореотские вожди. Тем, кто пострадал во время прошлой гражданской войны, была дана амнистия; беглые примасы снова вернулись к власти: главнокомандующим Мореи был назначен Колокотронис.

Египтянам по-прежнему сопутствовал успех. Архимандрит Дикеос, больше известный как Папафлессас, наиболее энергичный член Общества друзей на Пелопоннесе, которого прозвали «Алкивиадом революции» за его храбрость, погиб в бою при Маниаки; войско Колокотрониса разбили на перевале Макриплаги, где произошло так много сражений, и Ибрахим, несмотря на то что у мельниц Лерны Ипсиланти сумел его ненадолго задержать, продолжил свой поход на Нафплион, где в то время заседало греческое правительство. Однако египтянам не удалось осадить эту мощную крепость; они вернулись в Триполис и, снова разгромив Колокотрониса, предали огню и мечу Морею. Наконец, Ибрахим получил приказ перейти в континентальную Грецию и помочь турецким войскам во второй осаде Месолонгиона. Это стало самым героическим эпизодом во всей войне.

Решид Мехмед-паша, победитель в бою при Пете (16 июля 1822 г.), начал осаду в конце апреля. Но только тогда, когда в июле к нему на помощь пришел турецкий флот, он смог предложить осажденным условия сдачи. Его предложение было отвергнуто, а появление греческого флота разогнало турецкие суда. Осада была снята, и в городе снова появилась провизия. В то время было еще возможно перерезать коммуникации врага на суше, ибо он лишился своего господства на море. Но хотя Георг Караискакис перехватил несколько обозов с продовольствием, лидеры восставших в континентальной Греции почти ничего не сделали для спасения города. Самый знаменитый из них, разбойник Одиссеос, погиб ужасной смертью. Этого бывшего фаворита Али-паши давно уже подозревали в том, что он хочет забрать провинцию у турок, чтобы самому стать ее правителем, ибо турки, по его мнению, оценивали его способности выше, чем греческий совет. Вскоре было обнаружено открытое предательство, и Одиссеоса заставили сдаться Псурасу, своему старому помощнику. Бывшего хозяина Афин, осыпаемого проклятиями горожан, притащили в Акрополь и бросили в башню Франков, которая в те времена стояла неподалеку от статуи Бескрылой Победы.

Здесь 16 июля был обнаружен его труп; он лежал у стены башни. Все было сделано для того, чтобы люди поверили, что Одиссеос упал с башни, но его столкнул вниз тюремщик. И башня, и бастион, построенный Одиссеосом, не сохранились; но сын Андруцоса сохранил свое место в истории города, которым он когда-то управлял. Его бюст стоит теперь на перевале Гравия, его «собственных Фермопилах», которые он защищал, – и этот подвиг перевешивает его предательство. Его зять Трелони какое-то время содержался в пещере Парнассос, где два британских авантюриста пытались убить друга поэта Шелли.

Прибытие Ибрахима под Месолонгион создало новое препятствие для осады. В марте 1826 года сдался Анатоликон, город на острове в лагуне, которому удалось отбить первую атаку. Потеря этого форпоста Месолонгиона заставила Фредерика Адама, который в 1824 году сменил Томаса Мейтленда на посту верховного комиссионера Ионических островов, предложить свое посредничество. Это предложение было отвергнуто уверенными в своих силах пашами, как и их предложение осажденным сдаться.

К тому времени в городе уже начали ощущать недостаток продовольствия, и люди надеялись только на одно – возвращение греческого флота, который должен был их спасти. Но Мяулис, прибывший сюда, не смог преодолеть мелей у Месолонгиона и после появления сильного флота врага вынужден был уйти. Гарнизону не оставалось ничего иного, как сдаться или сделать вылазку. Бойцы выбрали последнее; ночью 22 апреля, послав сигнал Караискакису, который должен был атаковать осаждавших с тыла, около 7 тысяч человек, среди которых были женщины и дети, приготовились прорваться через ряды врага. Солдат среди них было всего 3 тысячи. Остальные 9 тысяч, составлявшие население города, были слишком стары, больны или очень сильно привязаны к своему дому, чтобы его покинуть. Женщины облачились в мужское платье, мальчики, которые умели пользоваться пистолетами, были вооружены, а те, кто решил остаться, заперлись в разрушенной ветряной мельнице и в большом магазине, где хранился порох.

К сожалению, болгарский дезертир сообщил о предполагаемой вылазке туркам, и они успели подготовиться. Некоторое время после того, как гарнизон перебрался через ров, солдаты под командованием Боцариса, Кицоса, Цавеласа и Макриса ждали под огнем появления Караискакиса, но так и не дождались его. Тогда они с криками «Вперед!» бросились на осаждавших, перерезали артиллеристов и проложили себе дорогу к открытой местности; однако людей, оставшихся позади, охватила паника, они закричали: «Назад!» – и в ужасе побежали в город.

Те, кому удалось из него вырваться, попали в албанскую засаду, и уцелевшие в бою с трудом добрались до лагеря Караискакиса.

На следующее утро в город вошли войска Ибрахима, но встретили яростное сопротивление тех, кто в нем остался. Кто-то предпочел взорвать пороховые склады и погибнуть, чем попасть живыми в руки врага. Было подсчитано, что из тех, кто сумел бежать, выжило около 2 тысяч человек, а 3 тысячи было взято в плен. Среди тех, кто погиб, были Мейер, редактор газеты, выходившей в Месолонгионе, и магнат-патриот Патрас Пападиамантопопулос. Эти и подобные им люди подарили маленькому городу в Греции славу, которая будет жить столько же, сколько и весь греческий народ. Ежегодно в память о героической вылазке в нем проходит торжественная процессия. А вторая осада Месолонгиона заняла свое место среди других знаменитых осад в истории.

После падения этого неприступного места паши расстались: Ибрахим-паша вернулся в Морею и принялся ее грабить, а Решид Мехмед-паша остался, чтобы усмирить Западную Грецию. А тем временем новый поворот, который приняла война после вторжения египтян, заставил греков задуматься о мире. При этом они надеялись не потерять независимость, которая была куплена такой дорогой ценой – пятью годами непрерывных боев.

Внешние проблемы и домашние неурядицы убедили большую часть греков в том, что необходимо поискать защиты у какой-нибудь великой державы. Одна часть населения выступала за Россию, другая предлагала в качестве кандидата на греческий трон герцога де Немура, а третья мечтала о том, чтобы вся страна, подобно Ионическим островам, стала владением Великобритании. Это предложение было принято Ассамблеей в Нафплионе в августе 1825 года.

Решение греческого народа усилило позицию Джорджа Каннинга, британского министра иностранных дел, а Стратфорд Каннинг, новый британский посол в Стамбуле, направляясь в Англию, встретился с Маврокордатосом на острове Идра, чтобы обсудить условия британского посредничества. Ассамблея дала послу все полномочия для проведения переговоров от имени Греции, включая остров Крит, как подчиненной автономии под суверенитетом султана.

А тем временем герцог Веллингтон убедил нового русского царя Николая I ратифицировать подписанный 4 апреля 1826 года протокол, который даровал бы грекам, при условии выплаты ежегодной дани султану, эксклюзивное право на управление своими внутренними делами. Это был первый эффективный экономический шаг мировых держав в деле обеспечения независимости Греции.

Летом 1826 года Решид Мехмед перешел из Западной Греции в Аттику, чтобы осуществить следующую важную операцию войны – осаду Афин. 15 августа он взял город штурмом, заставив его защитников запереться в Акрополе; ими тогда командовал Караискакис, которого вновь избранный исполнительный комитет под председательством Андрея Заимиса назначил главнокомандующим в Восточной Греции. Ему вместе с полковником Фавье, опытным французским офицером, греческое правительство поручило создать регулярную армию, после чего они предприняли попытку освободить город. Турки разгромили греческие войска у Чайдари, неподалеку от монастыря Дафны, и продолжали обстреливать Акрополь, как это делал Морозини 140 лет до этого, и рыть подкоп в театре Одеон Герода Аттика.

Положение греческого гарнизона сделалось отчаянным после того, как его командир был застрелен во время ночного обхода позиций. Но Криезотис, храбрый вождь иррегулярных войск, сумел пройти через линии турок и войти в крепость, а Фавье 13 декабря последовал за ним, приведя с собой крупное пополнение. Однако это только ухудшило положение осажденных, ибо в Акрополе и без того уже скопилось много народу. Несмотря на фирман, полученный Стратфордом Каннингом, который запрещал обстрел древних памятников архитектуры, в храме Эрехтейон обрушилась крыша, похоронив под своими обломками несколько афинских женщин.

Военные несколько раз пытались снять осаду Акрополя. Генерал Гордон, историк революции, 5 февраля 1827 года занял Муникию, а полковник Бурбаки, кефаллонец, служивший когда-то во французской армии, подошел к Афинам с северо-запада. Но обе эти атаки потерпели крах; Бурбаки погиб на равнине около Каматерона, и его голову отослали в Стамбул; Гордону пришлось оборонять Муникию. Не повезло и полковнику Хайдеку, агенту короля Баварии, горячо выступавшему за свободу Греции; его наступление на Оропос закончилось провалом. Тогда командование было поручено двум выдающимся британским офицерам – лорду Кохрейну, который когда-то служил в Южной Америке, и сэру Ричарду Чёрчу, сражавшемуся в Египте, Италии, на Ионических островах, где он был ранен, свел знакомство с Колокотронисом и другими греческими вождями и заслужил их уважение. Весной 1827 года оба этих английских офицера приняли на себя командование морскими и сухопутными силами Греции. Кохрейн возглавил флот, а Чёрч – армию. Оба сосредоточили свои усилия на Пирее, а Караискакис им помогал.

Вслед за этим случились три несчастья, одно за другим. За великолепно подготовленной атакой на турецкие позиции, расположенные вокруг Пирея, последовала резня албанцев, которые сдали грекам монастырь Святого Спиридона в ответ на обещание, что им будет сохранена жизнь. В последовавшей за этим стычке Караискакис, «в одно мгновение ангел, а в другое – дьявол», как он сам себя характеризовал (впрочем, в последнее время он больше напоминал ангела, чем дьявола), был смертельно ранен на том самом месте, где теперь в его честь воздвигли памятник. В его лице погиб один из самых популярных лидеров революции. А утром, в день его смерти, Ричард Чёрч потерпел сокрушительное поражение у Фалерона, из-за которого он был вынужден оставить свои позиции на Муникии.

Гарнизон Акрополя остался без защиты, и 5 июня была подписана капитуляция. Об обороне, которой руководил Фавье, нам напоминает мемориальная доска, установленная в Одеоне Герода Аттика.

После того как «Афинский замок» пять лет принадлежал Греции и десять месяцев выдерживал осаду турок, он снова перешел под власть султана; но это было в последний раз. Туркам удалось подчинить себе всю континентальную Грецию; захват Афин завершил то, что началось с осады Месолонгиона.

К счастью для Греции, через месяц после падения Акрополя Великобритания, Франция и Россия подписали договор 6 июля.

Пока турки осаждали Афины, греческие политики провели третью Национальную ассамблею в живописной деревне Дамаласе, которая в Средние века принадлежала франкскому барону. Эта деревня располагается на месте древнего города Трезен (родина Тесея), по которому этот парламент и получил свое название. Здесь произошло сближение двух соперничающих фракций правительства Эгины и оппозиции, которую возглавлял Колокотронис из Гермионы (современное название – Кастри). Этому способствовал лорд Кохрейн, который посоветовал лидеру второй партии прочитать первую филиппику Демосфена и закон, принятый благодаря его совету.

Здесь, в романтической обстановке, в лимонном саду, ассамблея 14 апреля избрала графа Иоанна Каподистрию президентом Греции, в которую входили провинции, взявшие в руки оружие. Он должен был занимать этот пост в течение семи лет. В ожидании его приезда страной должна была управлять комиссия из трех человек: Георгия Мавромихалиса (который позже станет убийцей Каподистрии), Милаетиса и Накоса. О них тогда мало кто знал, да и опыта управления у них не было.

Каподистрия был избран благодаря русофильской партии, лидером которой был Колокотронис; его поддержали франкофильская партия под руководством Колеттиса и Кунтуриотиса, поскольку неприязнь Карла Х[25] к орлеанскому дому сделала невозможным избрание герцога де Немура.

Выбор ассамблеи, хотя и не понравился многим, был в ту пору самым удачным. Каподистрия был самым талантливым греческим дипломатом того времени; он пользовался расположением русского царя и был знаменит своим патриотизмом. Впрочем, хорошие дипломаты редко становятся выдающимися государственными деятелями, а патриотизм теряет свое практическое значение в человеке, который много лет жил за границей и утратил ощущение своей страны.

Каподистрия хорошо знал Ионические острова, но остальная Греция была ему мало известна; да и греческое общество очень сильно отличалось от общества на острове Корфу (Керкира). Рожденный, когда Корфу находился еще под властью Венеции, он не умел даже правильно писать по-гречески. Но он был честен и умел командовать; даже британцы, люди вроде Кохрейна, Чёрча и Гамильтона, считали, что выберут именно его. Ибо все друзья Греции понимали, что ей необходимо единство; а граф с острова Корфу, как всем казалось, был именно тем человеком, который смог бы объединить страну. Но время показало, что Каподистрия принес ей не мир, но меч.

За выборами президента быстро последовало подписание соглашения между тремя странами-покровительницами. 6 июля 1827 года Великобритания, Франция и Россия заключили в Лондоне договор, в котором обязались служить посредниками между Грецией и Турцией, и потребовали от обеих сторон немедленно заключить перемирие. Вскоре планировалось создание Греческого автономного государства, которое должно было находиться под властью султана и платить ему дань. В дополнительной статье к этому договору было оговорено, что если Порта в течение месяца не примет этих условий, то три державы отправят к греческому правительству своих консулов и постараются, насколько им это удастся, предотвратить столкновение между воюющими сторонами, «не принимая, однако, участия в военных действиях».

Командирам флотов трех держав были отправлены инструкции, а адмирал Кодрингтон сообщил греческому правительству об условиях перемирия, которые греками были приняты, а султаном отвергнуты. Тем не менее, несмотря на перемирие, капитан Гастингс, филэллин, на корвете «Картерия» («Упорство») разбил турецкую флотилию неподалеку от Дельф и Салоны. Ибрахим, пылая гневом, решил отомстить англичанину, но тот заставил его вернуться в залив Наварин (Пилос), где египетский и турецкий флоты были заблокированы эскадрами адмиралов трех держав.

Ибрахим не мог выйти из бухты, но имел возможность грабить ее берега; соответственно, опасаясь приближения сезона штормов и желая положить конец опустошению Мореи, три союзнические эскадры[26] 20 октября 1827 года вошли в залив.

Кодрингтон велел не открывать огня, пока этого не сделают турки, но мусульмане сразу же поняли, что сражение неизбежно, и выстрелили в сторону «Дартмута». Моряки «Дартмута» и французского флагмана ответили залпом из мушкетов. Египетское судно ответило пушечным залпом, и сражение началось. Когда на следующее утро встало солнце, то из 82 судов, составлявших турецкий и египетский флоты, на плаву оставалось лишь 29. Побежденные потеряли 6 тысяч человек, союзники – всего 172; их имена были выбиты на трех памятниках, отмечающих место сражения. После Лепанто Турецкая империя не терпела еще такого сокрушительного поражения на море![27]

Весть о победе в Наваринском бою вызвала у греков и у тех, кто сочувствовал их делу, бурю восторга. В Англии, где к тому времени уже не было Каннинга, ибо он умер, король в своей тронной речи назвал это сражение «несчастным случаем». Тем не менее он вручил Кодрингтону и нескольким офицерам, которые одержали, по словам Рассела, «славную победу», заслуженные награды.

Турки восприняли известие о своем поражении с молчаливым презрением, потребовав только компенсации за потерянные суда. Однако три державы отказались это сделать, заявив, что не считают себя агрессорами, после чего их послы покинули Стамбул.

Греки тем временем продолжили свою борьбу. Чёрч и Гастингс воевали в Западной Греции, а Фавье вторгся на остров Хиос. Однако вторая экспедиция на остров мастиковых деревьев потерпела провал, а ее командир вскоре после этого возвратился во Францию. Гастингс, которому было поручено захватить Месолонгион, одержав несколько побед, был смертельно ранен под стенами Анатоликона, подарив этой лагуне еще одну британскую жертву.

Много лет спустя сердце этого храброго офицера было обнаружено в коробке, хранившейся в доме друга Гастингса и его старого боевого товарища историка Финлея в Афинах. Теперь оно покоится в местной англиканской церкви в Пантеоне британских филэллинов. В ней увековечена долгая героическая карьера Ричарда Чёрча и краткая, но героическая жизнь Климента Харриса, который пал в бою через семьдесят лет после Гастингса.

Жители Крита, узнав о победе под Наварином, тоже восстали, вдохновленные беглецами, которые нашли убежище на гористом островке Имери-Грамвуса (площадью 72 гектара) у западного побережья. Этот остров венецианцы, после турецкого завоевания Крита, удерживали за собой до 1691 года. Позже он стал убежищем для пиратов. Пиратство здесь было четко организовано, и морские разбойники давали свои обеты перед иконой «воровской Мадонны». Впрочем, жители Имери-Грамвусы были не только пиратами, но и патриотами; местный муниципалитет назывался Критским советом, и с его помощью Хаджи Михалис, вождь жителей Эпира, поднял новое восстание. Впрочем, в 1828 году его войска были разбиты, а сам он изрублен турками в куски. После этого британцы, по просьбе Каподистрии, уничтожили пиратскую республику Имери-Грамвуса.

Президент прибыл в Грецию в январе 1828 года и высадился в Нафплионе, где одно его появление оказалось достаточным, чтобы прекратить гражданскую войну, которая полыхала здесь уже много месяцев; между собой воевали Теодор Гривас, командир основной крепости Нафплиона Паламиди, и Стратос, который удерживал Иц-Кале, акрополь Нафплиона (крепость Акронафплия).

Отсюда Каподистрия отправился в Эгину, где временное правительство работало за пределами досягаемости орудий крепости Паламиди и где он выслушал отчеты глав нескольких государственных департаментов. Эти доклады представили печальную картину. Министр внутренних дел сообщил, что территория, на которой признавали его власть, ограничивается лишь островами Эгина, Порос, Саламин, городами Элефсис и Мегара и несколькими островами в Эгейском море. Войска Ибрахима удерживали большую часть Мореи (Пелопоннеса); континентальная Греция была почти полностью турецкой; восстание на Крите подавлено; остров Самос под управлением Логофетоса стал практически независимым. Логофетос организовал экспедицию на Хиос, но она потерпела поражение.

Сельское хозяйство было разрушено; единственным занятием, которое приносило доход, было пиратство. Ничего утешительного не сообщил и министр финансов. У него не было ни денег, ни казны: некоторые налоги были собраны за год вперед, чтобы оплатить работу законодательных учреждений; у министерства не было денег даже на зарплату плотникам, которые ремонтировали президентский дворец.

Министр обороны жаловался на отсутствие войск, но его коллега в адмиралтействе выглядел бодрее; что касается министерства юстиции, то его руководитель напомнил пословицу о том, что «во время войны законы молчат», и больше не произнес ни слова. В таком положении оказалась Греция после почти семи лет войны.

Каподистрия начал свою карьеру президента с переворота. Ассамблея в Трезене, которая его избрала, выработала также проект третьей конституции, которая объявила Грецию независимым и неделимым государством, в то время как в Лондонском договоре речь шла об автономной Элладе под властью султана, обязанной платить ему дань. Президент, как опытный дипломат, прекрасно понимал, что автономная территория – это вовсе не суверенное государство и что при нынешних обстоятельствах он сможет добиться лишь автономии. Он также понимал, что конституция и представительные органы в странах, едва избавившихся от восточного деспотизма и находящихся еще в осаде, имеют лишь относительное значение. Поэтому он убедил законодателей отказаться от своих функций и создал вместо них орган под названием «Панэллинион» (Всегреческий). В его состав входило двадцать семь человек, которые образовали три комиссии: административную, финансовую и юридическую. Одновременно он пообещал через три месяца созвать новую Национальную ассамблею.

Однако если греческие лидеры, рожденные в ходе борьбы за независимость, были готовы принять временную диктатуру президента, то они не видели никакого резона подчиняться власти его недалекого старшего брата Виаро и лучшего друга этого брата, которого тот привез с Корфу и посадил в «Панэллинион». Виаро был его злым гением. Будучи комиссионером Эгины и морских островов, где жили такие влиятельные персонажи, как Кундуриотис, он вел себя как деспот: арестовывал кого хотел, вскрывал чужие письма, подвергал цензуре единственную греческую газету, издававшуюся в те годы, и угрожал расправой всем, кто осмеливался критиковать его действия. Он велел сжечь петицию жителей Эгины у себя на глазах, а президент оказался столь бестактным, что называл героев революции (людей, которые сражались, пока он пописывал статейки) гнусными кличками: примасов он прозвал «христианскими турками», военных вождей – «бандитами», фанариотов – «сосудами Сатаны», а образованных людей – «дураками». Чтобы не плодить дураков, он создал систему образования, построенную по строго профессиональному принципу: священников готовили на Поросе, солдат и матросов – в Нафплионе и на Идре. При этом он не хотел даже слышать о создании академии вроде той, которую лорд Гилдфорд открыл на острове Корфу. Он верил, что нацию создает характер, а вовсе не знания и что для процветания страны необходимо материальное благополучие. Но он забыл, что имеет дело с нацией, знаменитой своей жаждой знаний и ценящей интеллект превыше всего другого. Короче говоря, Каподистрия, будучи честным во всех своих попытках обеспечить процветание родной страны, применял методы, присущие высококритичным людям, которые он усвоил в венецианском обществе на острове Корфу и при русском дворе.

Он начал с реформы финансов. Греция до сих пор не имела национальной монетарной системы; он ввел серебряную монету феникс и бронзовые монеты достоинством в 1, 5, 10 и 20 лепт, а также создал Национальный банк, который приступил к печатанию бумажных банкнотов, но их курс постоянно менялся, и его банк выдал всего одну ссуду, да и то в принудительном порядке. После этого он обратился к армии и создал восемь полков по тысяче человек в каждом. Полками на востоке командовал Ипсиланти, а на западе – Чёрч.

Каподистрия разделил Морею на семь, а острова – на шесть провинций, которыми управляли комиссионеры: это ослабило муниципальную систему, которая так долго процветала в Греции. Однако давно ожидаемое событие за рубежом затмило все эти домашние реформы. 26 апреля 1828 года русский царь объявил войну Турции и создал ситуацию, которая сильно мешала Греции[28]. Момент казался благоприятным для осуществления заветной мечты России – захватить Константинополь. Турецкий флот был уничтожен в Наваринском сражении; годом ранее на Атмейданы (Мясном рынке) были перебиты все янычары: это было сделано по приказу султана-реформатора Махмуда II. Однако у этого реформатора не было времени довести свою модель до совершенства, и греки под руководством своего президента-русофила не были еще до конца покорены.

Но вдруг, как это часто бывает, выяснилось, что сила русских сильно преувеличена, а сопротивление турок превзошло все ожидания[29]. Более того – война русских с Турцией шла на Балканах (а также на Кавказе. – Ред.), а в Эгейском море царил мир (не считая блокады Дарданелл). Тем временем три другие державы, подписавшие Лондонский договор, оказали Греции великую услугу, изгнав из Мореи египетские войска. Ибрахим, воспользовавшись уходом союзнических флотов, отослал своих раненых моряков, вместе с несколькими тысячами греческих рабов, в Александрию, однако оставшаяся часть его армии жестоко пострадала от зимних холодов. Летом 1828 года его албанский гарнизон в Корони, старой венецианской крепости, расположенной к югу от Мессини, восстал, и греки разрешили этим солдатам возвратиться к себе домой. После этого Франция предложила изгнать остатки войск Ибрахима. Британия приняла это предложение, и 30 августа генерал Месон высадился с французской армией в Петалидионе на берегу залива Корон (Месиниакос), намереваясь ускорить освобождение полуострова.