- -
- 100%
- +
Я проснулась в клетке.
Сначала была тьма. Не мягкая и уютная, как перед сном, а тяжелая, вязкая, как окутавший сознание табачный дым. За ней пришёл запах — терпкий, затхлый, с примесью железа и чего-то прогорклого. Он казался липким, въедливым, как будто проникал под кожу. А потом — звуки. Далёкие сначала, приглушённые, словно сквозь воду: голоса, гул, скрип дерева, глухие удары металла. Всё это медленно складывалось в реальность.
Я попыталась вдохнуть — и закашлялась. Пальцы сжались, ощупывая пол под собой. Он был холодным, шероховатым, где-то липким. Я открыла глаза, и первое, что увидела — прутья. Толстые, металлические, местами обмотанные ржавыми кольцами. За ними — свет, много света, слишком яркого. Я прищурилась. Постепенно очертания стали чётче.
Я была на сцене — приподнятая деревянная платформа с металлическими клетками, выставленными, как товарные ряды на базаре. Напротив — множество глаз. Сотни глаз сверкали в полумраке, как у ворон, почуявших падаль. От них веяло алчностью. Похотью.
Я судорожно втянула воздух, ощущая, как задыхаюсь. Пыль. Пот. Жар. Я не знала, кто я. Не знала, как сюда попала. Но знала точно — это тело чужое. Оно не подчинялось. Не отзывалось.
Я с трудом встала на колени, шатаясь. Руки дрожали. Почему я здесь? Где я?
— Очнулась, — пробормотал кто-то сбоку. Голос был хриплым, женским.
Я резко повернулась. В соседней клетке — женщина, иссохшая, с всклоченными седыми волосами. Её глаза сверкнули, когда она посмотрела на меня.
— Лот номер семь, — сказала она, усмехнувшись. — Повезло тебе, красавица.
Я открыла рот, но не успела задать ни одного вопроса.
— Лот номер семь! — раздался голос сверху, звонкий, постановочный. — Женщина. Приговорена к смерти за покушение на Его Величество Императора. Но по милости Закона Двойной Луны может быть помилована, если найдёт покупателя. В случае отсутствия интереса — публичная казнь на закате.
Я застыла.
Казнь? За покушение? Какое, к чертям, покушение?
Я попыталась заговорить, но голос предал меня. Из горла вырвался лишь сиплый шепот. Я сжала руки в кулаки. Что происходит?
Я не помнила, как здесь оказалась. Я не помнила, как выглядела. Я не помнила даже своего имени.
Но где-то в глубине — как тихая, упрямая искра — жила уверенность: это тело не моё.
Я не знала, кто я. Не знала, как сюда попала. Но точно знала, чего не хочу.
Оставаться в этой клетке.
Ждать, пока кто-то решит, что я стою его времени и денег.
Я не знала как, но выберусь. Во что бы то ни стало.
Где-то вдалеке зазвучал гонг — глухой, протяжный, будто отсчитывающий последние часы. Толпа напротив сцены оживилась. За решётками стояли и другие клетки, их я раньше не замечала — с женщинами и мужчинами, кто-то сидел, кто-то лежал, кто-то всматривался в зал с обречённым спокойствием.
— Обратите взоры налево! — с надрывом закричал голос сверху. — Лот номер семь! Молодая. Без семьи, но с родословной и редкой красотой!
Толпа хмыкнула. Пошли выкрики.
— Слишком худая!
— Как яростно смотрит! Не сломленная. Это редкость!
Смотрела я, быть может, яростно, но внутри всё сжималось от ужаса и унижения. Я чувствовала на себе десятки взглядов — оценивающих, пренебрежительных, голодных. Они не знали, кто я. Но уже решили, что имеют право обсуждать меня вслух, как мясо на базаре. Мне хотелось спрятаться, исчезнуть, но тело не слушалось. Я сидела, стиснув зубы, и только взгляд оставался прямым — упрямым, полным ярости.
Откуда-то вдруг пришло знание - я уже работала с подобными ублюдками. Главное, не показывать страха.
— Отводится пять минут, — возгласил глашатай, возвышая голос над шумом зала. — Если никто не пожелает сделать ставку, свершится воля Имперского Совета. Приговор будет приведён в исполнение на закате.
Я ощутила, как затряслись пальцы. Времени почти не оставалось, и с каждой минутой надежды становилось всё меньше. Никто не спешил выкупать потенциальную убийцу императора — слишком опасно, слишком сомнительно. Но сдаться — значило признать приговор. Я выпрямилась, насколько позволяли дрожащие ноги, подняла голову и впилась взглядом в толпу.
Если уж мне суждено умереть, пусть хотя бы взглянут в глаза тому, кого желают казнить. А если в зале найдётся хоть один враг трона — возможно, у меня даже будет шанс. Я не стану умолять. Не стану унижаться. Но и не склоню головы. Свой путь я выберу сама — даже если он ведёт прямиком в пасть чудовища.
Толпа гудела, словно улей. Чужие голоса сливались в сплошной гул, в котором я уже не различала слов. Всё тело будто налилось тяжестью. Я ощущала себя на краю бездны — и не знала, сорвусь ли в следующую секунду.
И вдруг наступила тишина. Резкая, как удар.
Кто-то медленно поднялся с заднего ряда. Серебряная печать на чёрной перчатке блеснула в воздухе.
— Кто это? — прошептала я, не отводя взгляда от фигуры, медленно поднимающейся в глубине зала.
— Не знаю… — ответила соседка. — Но перчатка с печатью — знак приближённых. Богач или посланник двора.
Мужчина был высок, облачён в тёмное, без излишеств, с капюшоном, который скрывал большую часть лица. Виден был только подбородок — твёрдый, с чёткой линией, словно выточенный из камня, без намёка на мягкость. В руках — трость, что выглядела скорее как знак статуса, чем необходимость.
Он не смотрел на других. Только на меня.
Меня пробрала дрожь — не от холода, не от страха. Скорее... предчувствие.
Он двигался спокойно, точно знал, чего хочет. Я не могла оторваться — будто он уже держал меня на цепи.
Он поднял табличку. Без колебаний.
И этим изменил всё.
— Пятьсот золотых, — произнёс он негромко, но голос разнёсся по залу, как удар в гонг. — За лот номер семь.
Толпа замерла. Даже глашатай запнулся, не сразу найдя, что сказать.
— Абсурд! — высказался кто-то в зале. — За такие деньги обычно покупали поместья, а не приговорённых к казни женщин.
— Пятьсот золотых за лот номер семь! — выкрикнул глашатай, будто спохватившись и испугавшись, что объявившийся покупатель передумает. — Имеется ли иное предложение?
Наступила тишина. Никто не осмелился возразить. Сумма обжигала слух, как пламя.
— Раз… — торопливо начал он. — Два…
— Вот бы и меня кто так купил, — прошипела соседка, с завистью глядя в мою сторону. — Пусть даже в гарем, лишь бы не в яму.
— Три! Лот номер семь — продана! — выкрикнул глашатай, и его голос дрогнул от волнения.
Толпа зашумела — кто-то свистнул, кто-то издевательски захлопал, кто-то бросил обиженное: «Деньги на ветер!»
Я осталась сидеть в клетке, не в силах поверить в происходящее. Меня купили. Не просто выбрали — за меня заплатили сумму, которая могла бы обеспечить целую деревню на годы вперёд.
Меня не радовала эта мысль. Внутри — всё будто закрутилось тугим узлом. Меня не спасли. Меня купили. Словно я — редкая вещица, выставленная на витрине.
Страх, злость, растерянность — всё боролось внутри. И поверх этого — непрошеная мысль: кто он такой? Зачем ему я?
Я была всё той же приговорённой к казни, только с отсрочкой, прикрытой вуалью роскоши. Гарем... Как поэтично звучит. Шелковые подушки, вкусные кушанья, благовония и нежные прикосновения. Но я не обманывалась. Это означало только одно — я должна буду спать с тем, кто меня купил. Быть его утешением, его игрушкой, его собственностью. Золочёные стены, в которых я всё равно останусь пленницей. Может, и не убьют сразу — будут ждать, когда сама сломаюсь. Но сейчас выбора нет. Новый хозяин— путь за пределы клетки.
Мой шанс.
— Поднять! — отдал команду глашатай.
Два стражника подошли к моей клетке, открыли дверь и жестом велели выйти. Ноги будто одеревенели, но я поднялась. Хотя меня шатало, я постаралась идти ровно. Стражник хотел было схватить меня за локоть, однако я отдёрнула руку прежде, чем он коснулся. Его брови приподнялись, но он не стал настаивать.
Я шла сама, стараясь не споткнуться, с высоко поднятой головой — хотя внутри всё сжималось от страха и слабости. И с каждым шагом я чувствовала взгляд хозяина— холодный, пронзительный, следящий за каждым моим движением. Он не отрывал глаз. И это странным образом поддерживало: если он следит, значит, я важна. Или опасна. А может, и то, и другое одновременно.
Шатаясь, я вышла на деревянный настил. Зал взорвался перешёптыванием, хихиканьем и сдавленными замечаниями. А тем временем один из стражников протянул ко мне руку с металлическим обручем, собираясь защёлкнуть его у меня на шее.
Ошейник. Это был - черт его побери - ошейник!
Я подняла на стражника взгляд — прямой, холодный, почти хищный. В нём не было мольбы. Только предупреждение: тронь — и пожалеешь.
Он замер, прищурился, будто оценивая, стоит ли связываться. Затем, не сказав ни слова, протянул ошейник мне.
А где-то там, в зале, мой хозяинчуть склонил голову. Он не двинулся с места, не выдал ни жеста, ни слова — но я чувствовала, как его внимание заострилось. Моя реакция заинтересовала его. Он наблюдал — и, кажется, был заинтригован.
Холод металла обжёг ладони. Низкий, узкий, с выгравированной печатью. И я застегнула его на шее, медленно, не опуская глаз и не склоняя головы, будто надевая корону, а не клеймо.
Я приняла клеймо — но это не покорность. Это — маска. И я знаю, как их носить.
Зал ответил гулом. Шёпот стал громче, острее. А я стояла, сжав зубы, не позволяя себе ни страха, ни отвращения. Я не знала, зачем им это — знак собственности? Меры безопасности? Символ? Но ощущение ледяной стали на горле стирало всё лишнее. Теперь я принадлежала ему. По закону.
Мой новый хозяинвсе еще наблюдал за мной, но он не пошёл ко мне. Только смотрел.
И мне вдруг показалось — я стою не на сцене, а на вершине трона.
Но если я — королева… Почему на мне ошейник?
Глашатай махнул стражам, и те повели меня вниз, вглубь здания. Я услышала их слова, оброненные на ходу:
— Умыть. Накормить. Доставить в покои ожидания.
Меня не собирались отдавать ему сразу. И от этого становилось только тревожнее.
Я знала — это только передышка. Перед следующим падением.
И он... он наверняка это знал тоже.
ГЛАВА 2
Меня вели по коридору. Шаги отдавались гулким эхом, как отбойный молоток в висках.
«Пятьсот золотых…» — всё ещё звучало в голове, будто приговор.
Он не кричал. Не торговался. Только смотрел. И это настораживало больше, чем крик и злоба толпы. Так себя ведут те, кто привык получать подчинение одним взглядом. Как тот банкир, что вёл себя подчёркнуто вежливо, но пальцы его дрожали, когда я спросила про девочку с ожогами. Он тоже не кричал. Просто ждал, когда я признаю его власть. Но тогда — как и сейчас — я видела больше, чем он хотел показать. Таких я уже встречала. За стеклом допросной. И ни один из них не признавал себя монстром. Мой покупательне касался меня. Но всё тело знало: прикосновение будет — вопрос времени.
Я споткнулась о щербатую плиту, но стражники даже не дернулись в мою сторону. Бесчувственные. Омертвевшие изнутри.
Мертвыми были не только они. Воздух коридора был холодным и пах землей. Я будто оказалась внутри каменного гроба, но лучше так, чем душную и липкую атмосферой аукциона.
Мы остановились перед массивной дверью, украшенной резьбой в виде извивающихся лоз. Один из охранников коротко стукнул, и почти сразу дверь распахнулась.
Внутри царил полумрак, пахло мылом, цветами и чем-то резким, чуть сладким. Меня втолкнули внутрь — и оставили.
Комната была большой, с высоким потолком. В центре стояла круглая купель, из которой поднимался лёгкий пар. Возле неё уже ожидала молодая девушка — в простой серой тунике, с опущенными глазами и аккуратно сложенными на животе руками.
Она не сделала ни одного движения, пока я стояла, растерянно озираясь, а потом негромко произнесла:
— Следуйте за мной, госпожа.
«Госпожа?» Я чуть не рассмеялась. Какая я им госпожа, с ошейником на шее и следами грязи на ногах? Но промолчала и пошла за ней.
Девушка жестом указала на скамью у купели:
— Прошу вас раздеться. Вода ещё тёплая.
Я с сомнением посмотрела на неё, но решила, что хуже уже не будет. Вода действительно была тёплой и приятно пахла чем-то травяным. Я погрузилась по плечи и невольно выдохнула с облегчением — за долгие часы впервые ощутила хоть что-то близкое к комфорту. Но он был не слишком долгим.
— Ай! — вырвалось из меня, когда служанка слишком сильно и резко потянула за спутанные волосы.
— Простите, госпожа... — извинение прозвучало отстраненно.
Слишком отстраненно.
Я заставила себя расслабиться, чтобы не выдать того, что уже раскусила ее.
— Ты давно здесь служишь? — спросила я, чтобы разрядить напряжение.
Девушка вздрогнула, перебирающие волосы пальцы замерли.
— Нет, госпожа, — коротко ответила она.
Движения её вновь изменились — одна рука больше не касалась волос и явно была занята чем-то другим. Краем глаза я уловила движение слева от себя и, не раздумывая, развернулась в воде, перехватив запястье девушки. Она попыталась вырваться, но я сжала её руку изо всех сил.
— Что ты задумала? — прошипела я, вглядываясь в её побледневшее лицо.
Меня вели по коридору. Шаги отдавались гулким эхом, как отбойный молоток в висках.
«Пятьсот золотых…» — всё ещё звучало в голове, будто приговор.
Он не кричал. Не торговался. Только смотрел. И это настораживало больше, чем крик и злоба толпы. Так себя ведут те, кто привык получать подчинение одним взглядом. Как тот банкир, что вёл себя подчёркнуто вежливо, но пальцы его дрожали, когда я спросила про девочку с ожогами. Он тоже не кричал. Просто ждал, когда я признаю его власть. Но тогда — как и сейчас — я видела больше, чем он хотел показать. Таких я уже встречала. За стеклом допросной. И ни один из них не признавал себя монстром. Мой покупатель не касался меня. Но всё тело знало: прикосновение будет — вопрос времени.
Я споткнулась о щербатую плиту, но стражники даже не дернулись. Бесчувственные. Омертвевшие изнутри.
Мертвыми были не только они. Воздух коридора был холодным и пах землёй. Я будто оказалась внутри каменного гроба, но лучше так, чем душная, липкая атмосфера аукциона.
Мы остановились перед массивной дверью, украшенной резьбой в виде извивающихся лоз. Один из охранников коротко стукнул, и почти сразу дверь распахнулась.
Внутри царил полумрак, пахло мылом, цветами и чем-то резким, чуть сладким. Меня втолкнули внутрь — и оставили.
Комната была большой, с высоким потолком. В центре стояла круглая купель, из которой поднимался лёгкий пар. Возле неё уже ожидала молодая девушка — в простой серой тунике, с опущенными глазами и аккуратно сложенными на животе руками.
Она не сделала ни одного движения, пока я стояла, растерянно озираясь, а потом негромко произнесла:
— Следуйте за мной, госпожа.
«Госпожа?» Я чуть не рассмеялась. Какая я им госпожа, с ошейником на шее и следами грязи на ногах? Но промолчала и пошла за ней.
Девушка жестом указала на скамью у купели:
— Прошу вас раздеться. Вода ещё тёплая.
Я с сомнением посмотрела на неё, но решила, что хуже уже не будет. Вода действительно была тёплой и приятно пахла чем-то травяным. Я погрузилась по плечи и невольно выдохнула с облегчением — за долгие часы впервые ощутила хоть что-то близкое к комфорту. Но он был не слишком долгим.
— Ай! — вырвалось из меня, когда служанка слишком резко потянула за спутанные волосы.
— Простите, госпожа... — извинение прозвучало отстранённо. Слишком отстранённо.
Я заставила себя расслабиться, чтобы не выдать того, что уже чувствовала. Подозрение. Что-то было не так.
— Ты давно здесь служишь? — спросила я, как бы между прочим.
Она вздрогнула. Её пальцы продолжали перебирать волосы, но вторая рука, я заметила, исчезла под водой. Движения изменились. Линия плеч — напряжённая. Внимание — рассеянное. Я видела это раньше. Много раз.
Краем глаза я уловила движение слева. Не успела.
Острая боль вспыхнула в боку — не глубокая, но резкая, будто комар укусил в упор. Я дёрнулась, резко обернулась и перехватила запястье служанки. В её пальцах — тонкая игла, с потемневшим наконечником.
— Что ты задумала? — прошипела я, сжимая её руку.
Та молчала, прикусывая губу. В глазах плескался страх… и что-то ещё. Ненависть?
Я выбралась из воды, тело дрожало от холода и адреналина, но я заставила себя выпрямиться. У края купели, в зеркале, я впервые увидела себя. Лицо чужое… и в то же время странно знакомое.
Я разжала её руку. В голове пульсировало странное ощущение — как будто мир чуть качнулся, дно купели поплыло, а стены отодвинулись.
— Я должна была закончить то, что началось, — выдохнула она. — Ты... я думала, ты виновата, но это было ложью. Я должна была убить. Так велено. Чтобы не осталось никого, кто знает больше, чем следует. Чтобы они не услышал то, что ты помнишь. Или что можешь вспомнить. Ты должна была умереть, не дожив до завтрашнего утра...
— Кто отдал приказ? — Я уже знала ответ, но хотела услышать это вслух.
Она не ответила. Но взгляд её сказал всё.
Я отступила. Я только что избежала смерти — или нет? Что это была за игла? Что за яд?
И вдруг — вспышка. Комната допросов. Свет. Запах кофе. Мужчина. Ложь. Признание.
Я моргнула. Пальцы всё ещё дрожали. Сердце грохотало.
— Как тебя зовут? — спросила я ровно.
— Илина, госпожа, — дрогнувший голос.
— Помоги мне закончить омовение, Илина. Я, как видишь, ещё не умерла. А это уже кое-что, не так ли?
Нельзя показывать тревоги. Я должна владеть ситуацией, но мысли снова и снова возвращались к игле и вставали в горле острым комом. Я не знала, что за яд попал в мою кровь. Но кое-что я знала точно: это был не смертельный яд, а крюк. И кто-то уже тянул за верёвку.
Девушка осторожно приблизилась, снова заняв место за моей спиной. Но я чувствовала — её дыхание стало чаще, руки чуть дрожали. Она не понимала, почему я так спокойно разговариваю после того, что произошло. Видимо, ожидала совсем другой реакции… Но я не собиралась показывать слабости.
— Кто отдаёт тебе приказы, Илина? — произнесла я мягко, но взгляд не опускала. — Хотя, знаешь... Мне кажется, вопрос стоит задать иначе. — Я выдержала паузу, внимательно наблюдая, как напряглись её плечи. — Ради близких мы готовы на всё.
Мой голос стал тише, почти интимным, будто я разделяла её боль.
— Кого они у тебя забрали? Родителей? Детей? Брата... или сестру?
Плечи девушки вздрогнули. Я заметила, как её пальцы судорожно сжали ткань на коленях, а в дыхании появилась резкая неровность. Её губы дрогнули, и хотя она молчала, я уже знала — удар попал точно в цель.
Я позволила себе помолчать, оставляя её наедине с этим выбором, будто давая право не говорить — и именно этим провоцируя её на исповедь. Люди редко выдерживают тишину, когда в душе уже всё надломлено.
Наконец, сдавленный голос прорезал напряжённое пространство между нами:
— Брата... Младшего. Ему всего восемь... — Она прикусила губу, будто пожалела, что проговорилась. — Если я провалюсь... они… они заберут его. В Дома Безродных.
Я сделала вид, что не заметила, как её руки затряслись сильнее. Илина даже не подозревала, что говорила мне куда больше, чем думала. Собственная жизнь ее интересовала мало. Куда больше она боялась за брата, чем за себя.
— Ты ведь понимаешь, что после как ты выполнила бы этот приказ, последовал бы следующий? — медленно произнесла я, глядя прямо ей в глаза. — И откуда тебе знать, жив ли все еще твой брат? Ты цепляешься за их ложь, веришь, что тебя осталась хоть капля власти над собственной жизнью.
Я сделала паузу, позволяя этим словам осесть в её голове.
— Но вот вопрос, Илина: сколько ещё приказов ты готова выполнить, прежде чем они отнимут у тебя последнее? Или ты надеешься, что это никогда не случится?
Её плечи затряслись, в глазах заплясали слёзы. И я поняла — за этими хрупкими стенами скрывается больше боли, чем она может выдержать. И если я предложу ей выбор — возможно, именно это станет её спасением. А заодно и моим.
Я медленно протянула руку и коснулась её плеча — жест мягкий, чуждый этому месту.
— Илина, никто не должен жить в постоянном страхе. Твой брат... он ещё может быть спасён. Помоги мне, и я помогу тебе.
Она вскинула на меня глаза, полные слёз и неверия. Её губы задрожали, но я уже видела: в ней боролись сомнения и слабая, отчаянная надежда.
— Дай мне имена, — тихо попросила я. — И мы обе получим шанс выбраться отсюда живыми. Ты ради брата. Я — ради своей жизни.
Илина судорожно вдохнула, сделала шаг назад, но затем всё-таки прошептала:
— Я… попробую. Но если они узнают… — Она сжала кулаки. — Тогда меня уже ничто не спасёт.
Я кивнула. У меня появился первый настоящий союзник. Пусть и дрожащий от страха.
Илина молча помогла мне вернуться в купель и завершить омовение. Её движения стали чуть увереннее, будто сделанный выбор придавал ей хрупкую силу. Она тщательно вымыла мне волосы, расчесала распутавшиеся пряди, и я почувствовала почти забытое ощущение ухода и покоя. Как будто снова была человеком, а не товаром на весах чужих интриг.
Закончив, Илина подала мне одежду. Я одевалась молча, стараясь не задумываться о том, кому и зачем предстояло меня в таком виде увидеть. Золотистая ткань обтянула кожу мягко, почти неощутимо — слишком нежная для человека, привыкшего к грубой форме и джинсам. Это платье не защищало. Оно выставляло напоказ.
Подойдя к большому зеркалу, я впервые смогла рассмотреть себя по-настоящему. И от этого зрелища перехватило дыхание.
Женщина в отражении была поразительно красива. Высокие скулы, изящная линия подбородка, кожа — словно фарфор, светлая и безупречная. Глаза — большие, с яркими, почти светящимися радужками, в обрамлении длинных тёмных ресниц. Волосы — тяжелые, чёрные, как воронье крыло, свободно спадали на плечи, контрастируя с тонкой шеей и плавной линией ключиц.
Это лицо не нуждалось в украшениях. Оно само по себе было драгоценностью. Я не знала, чего больше во мне сейчас — чужого восхищения или собственного страха. Красота — тоже может быть оружием. Но и клеймом. Кем же я стала, если не могу отличить одно от другого?
Я коснулась рукой своей щеки, словно не веря, что это отражение — теперь моё. В это время Илина, стоявшая немного в стороне, не смогла скрыть своего изумления. В её взгляде смешались благоговейный трепет и искреннее удивление. Она смотрела на меня так, словно впервые осознала, кем я могла бы быть — и, возможно, кем в её глазах уже становилась.
— Вы… — голос её сорвался, и она поспешно опустила голову, прикусывая губу. — Простите, госпожа.
Но я видела достаточно, чтобы понять: даже она, воспитанная в покорности и страхе, отчего-то поменяла своё мнение обо мне.
— Раньше я была другой, не правда ли? — я позволила себе небольшую усмешку.
Илина медленно подняла взгляд, в её глазах светилась неподдельная растерянность.
— Когда вас привезли на склад аукциона… — тихо начала она, чуть сжав ладони. — Вы казались сломленной. Пустой. Как будто вас уже не существовало. Но сейчас… — Она замялась, будто сама не верила в то, что говорит. — Сейчас передо мной словно стоит совсем другой человек. Совсем иная.
Это признание позабавило меня куда больше, чем следовало. Я едва не рассмеялась вслух, но в этот момент раздался короткий, глухой удар по двери — быстрый и до болезненного знакомый. Словно чей-то кулак ударил по стене изнутри черепа.
Моя усмешка замерла. Сердце в груди ухнуло. Этим стуком здесь явно говорили лишь одно: время вышло.
Дверь отворилась так же стремительно, как и в первый раз. В проёме появился один из тех же немногословных стражников, что сопровождали меня сюда. Его лицо оставалось непроницаемым, глаза скользнули по комнате и задержались на мне.
— Пора, — коротко бросил он, не добавив ни слова больше.
Илина бросила на меня быстрый, тревожный взгляд и опустила голову. Её пальцы сжались в складках юбки так крепко, что костяшки побелели.
Я медленно выпрямилась, провела ладонью по тканям платья, сглаживая невидимые морщины, и шагнула в сторону двери. На мгновение остановилась у порога, обернулась и встретилась с Илиной взглядом.
Говорить что-то было слишком опасно, но она поняла мой взгляд и молча кивнула. Когда я вышла в коридор, ощущение чужого взгляда продолжало жечь спину, будто напоминание: теперь всё начинается по-настоящему.
Я шагала за стражником по сумрачным коридорам, чувствуя, как каждая мысль, как и шаг, отдаётся глухим эхом в пустоте. Сердце билось ровно, но слишком уж громко, будто желая напомнить о собственной хрупкости.