- -
- 100%
- +
– Эй, ты чего! – Антон ободряюще хлопнул Рича по плечу, забыв, что только что сам вздыхал по утерянному прошлому. – Сам же сказал – выберемся. Значит, выберемся. Не дрейфь!
Рич вяло кивнул, прислушиваясь к поскрипыванию колёс. За разговором они не заметили, как шумные улицы закончились, и с двух сторон встали высокие, футов по десять, не меньше, заборы с узенькими окошками вверху, больше похожими на бойницы. Двери в этих стенах встречались редко, каждая была забрана решёткой. Над дверьми покачивались кованые фонари, их мягкий свет ложился на дорогу, отбрасывая дрожащие тени. Изредка навстречу двигались носилки с плотно задёрнутыми шторами, ещё реже – обгоняли повозки, похожие на ту, что везла их в неизвестность.
– Слушай, – пришло вдруг в голову, – а ты где так по-английски говорить научился?
– А я и не умею, – пожал плечами Антон. – Тут, по ходу, все на одном языке говорят, а те, кто попадает, начинают его понимать. Сразу.
– Удобно.
– И не говори, – иронично откликнулся Антон. – Я всё время, что в трюме сидел, мечтал, чтобы Джордж заткнулся. Лучше бы я его не понимал.
– Да что ты вообще понимаешь! – подал тот вдруг голос. – Что ты можешь понимать! Это не тебе пришлось потерять карьеру, квартиру на Манхэттене, которую наверняка заберут за неуплату арендной платы, и снова стать рабом! – Он снова тихонько запричитал: – Два столетия рабства, два столетия пути к свободе, и теперь я, гражданин Америки, вынужден вновь надеть на себя оковы…
– Начинается… – Антон закатил глаза. Рич хмыкнул и тут же покачнулся – повозка свернула в тёмный переулок, освещаемый лишь слабым светом мутных фонариков, развешанных на большом расстоянии друг от друга. Наконец они остановились у невзрачной, окованной железом двери. За спинами замерли двое охранниц, всю дорогу следовавших за ними. Рич и Антон переглянулись, прикидывая шансы на побег, но дверь уже распахнулась, и навстречу вышел высоченный, не меньше семи футов, мужчина в кожаных доспехах. Недобро прищурившись, он покачал головой, всем своим видом говоря: «Даже не думайте». Один за другим мужчины выбрались из повозки, сгрудившись вместе.
Сердце Рича колотилось, как сумасшедшее, хотя он пытался призвать на помощь всё своё актёрское умение, чтобы казаться совершенно равнодушным и спокойным. Отчего-то он был уверен, что страх показывать ни в коем случае нельзя, но и излишнюю самоуверенность здесь не оценят. Вереницей они вошли в дверь, и та лязгнула, захлопнувшись за их спинами. Внутри оказался просторный двор, мощённый плоскими плитами серого цвета. С трёх сторон его опоясывало двухэтажное строение, по всему второму этажу шла открытая галерея с множеством дверей. Двор был ярко освещён, и вскоре показались слуги, занявшиеся лошадьми и мулами, распрягая их и уводя в конюшню.
– Кесса прибудет позднее, – бросила возница и кивнула на пленников. – Этих для начала в баню, а потом накормить.
Верзила в доспехах прижал руку к груди и кротко склонил голову, а потом зыркнул на мужчин и неожиданно тонким голосом сказал:
– За мной!
Рич и Антон переглянулись и, не сдержавшись, одновременно фыркнули, тут же приняв серьёзное выражение лиц, стоило верзиле обернуться. Джордж, казалось, не замечал вокруг себя никого и ничего, понуро склонив голову и спотыкаясь на каждом шагу.
Коридор, в который они вошли, сильно не отличался от двора – те же серые, плотно пригнанные друг к другу плиты, те же светильники – дутое стекло и металл. Но вот верзила свернул, открыл дверь, из которой донёсся слабоватый аромат мёда и орехов.
– Что стали, поторапливайтесь! – взвизгнул верзила и, вздохнув, пленники прошли внутрь, оказавшись в небольшом квадратном помещении. Вдоль двух стен стояли деревянные лавки, серую плитку сменил белый с чёрными вкраплениями гранит, светильники стали изящнее – они висели на длинных цепочках, слегка раскачиваясь на ветру, который залетал через открытое окно, находившееся под самым потолком и забранное в уже привычную решётку.
– Раздевайтесь и проходите туда, – верзила кивнул на одну из двух дверей, расположенных напротив входной. – Меня зовут Энок, если что-то понадобится – зовите. Как помоетесь – тоже зовите, я буду рядом.
С этими словами он вышел, напоследок одарив всех внимательным взглядом. Некоторое время все трое стояли молча, прислушиваясь к его удаляющимся шагам. Потом Антон не выдержал и подошёл к двери, потянул ручку на себя – дверь оказалась не заперта.
– Я бы на твоём месте не думал, что всё будет так легко, – с сомнением покачал головой Рич.
– Не попробуешь – не узнаешь, – философски пожал плечами Антон и выглянул в коридор. Но тут же отпрянул, осторожно прикрывая дверь. – Там стража, – пояснил он.
Рич повторил его маневр и, обернувшись, презрительно фыркнул:
– Пара девиц с зуботычками вместо мечей – думаешь, вдвоём не справимся?
– Ну-ну, – насмешливо протянул Антон, садясь на лавку и начиная стягивать с ног потрёпанные кеды. – Я тоже поначалу так думал. Только мне очень быстро отбили охоту, сломав пару рёбер и вывихнув руку.
Рич недоверчиво посмотрел на здоровяка, который уже успел стянуть с себя видавшую виды, вылинявшую под мышками футболку красного цвета и теперь с наслаждением потягивался. На груди у Антона красовалась татуировка с группой крови, парашютом и странным набором букв ВДВ.
– Я десантником служил, – правильно понял он заинтересованный взгляд Рича. – Подразделение вроде ваших морских котиков. – Он помолчал и добавил с широкой улыбкой: – Только круче.
– Ну да, – недоверчиво хмыкнул Рич, но желания пробиваться с боем поубавилось. Он мог дать отпор в случае чего, умел драться на мечах и стрелять из лука, но… Все эти умения не выходили за пределы съёмочной площадки, где пораниться можно было, только если ты ткнёшь бутафорским мечом себе в глаз. Вздохнув, он принялся раздеваться, отстранённо размышляя, что эту одежду может уже никогда не увидеть. Телефон по-прежнему молчал, но оставалась надежда, что его не выбросят, и Чарли всё-таки попытается его отыскать. Или кто-то из продюсеров. Или режиссёров. Или просто хоть кто-нибудь, кому действительно есть до него дело…
Джордж то и дело косился на них, вполголоса причитая и спешно избавляясь от одежды. Он так и остался стоять в углу, не оборачиваясь, пока Антон и Рич не скрылись в клубах пара, распахнув соседнюю дверь.
– Баня, – довольно улыбнулся Антон, шумно втягивая носом воздух. – Эх, берёзовых веничков бы сюда!
– Зачем? – нахмурился Рич, подходя к полке, на которой были разложены куски мыла разных цветов и размеров.
– По спине друг друга постегать, – мечтательно протянул Антон и схватил большую мочалку, лежавшую на соседней полке. – Месяц нормально помыться хотел, – сообщил доверительно, хватая первый попавшийся кусок мыла. В воздухе поплыл резкий аромат пачули. Рич сморщился, принюхался, посмеиваясь про себя – как мало порой человеку надо, чтобы успокоить нервы – всего лишь хорошая ванна и крепкий сон. Дадут ли им сегодня поспать?
Мыло с ароматом бергамота отлично пенилось, не оставляя на коже привычную плёнку, что бывает после привычных гелей для душа, и вскоре Рич и Антон, обёрнутые в длинные белые простыни, сидели на тёплой мраморной скамье, пока Джордж, то и дело косясь на них, мылся в отдалённом углу.
– Он так и будет по углам шарахаться? – задумчиво протянул Рич, наблюдая за попытками Джона одновременно помыться и прикрыться.
– Не знаю, – беззаботно пожал плечами Антон. После купания его разморило, а ещё начал напоминать о себе громким урчанием желудок. – Может, думает, что мы бросимся его насиловать?
Рич издал нечленораздельный смешок, сделав вид, что закашлялся, когда Джордж бросил в его сторону подозрительный взгляд.
– Конечно, предел моих мечтаний – оказаться в плену у женщин и зажать в углу истеричного мужика! – достаточно громко и ехидно произнёс Рич.
– Мало ли, какие у вас, актёров, наклонности, – ухмыльнулся Антон, устраиваясь на своей скамье как можно удобнее и закидывая руки за голову. – Смотришь – вроде нормальный мужик, а копнёшь поглубже – заднеприводный…
– Я бы попросил без оскорблений, – гордо произнёс Джордж, задирая нос. Оказывается, он давно прислушивался к их разговору и теперь подошёл ближе, глядя с лёгким вызовом.
– О, так ты из таких? – фыркнул Антон. – Ну, тогда всё понятно… Эх, заехал бы ты к нам в Рязань на день ВДВ…
– Ну что, как считаешь, будет из них толк?
Кесса и Энок стояли за стеной, внимательно рассматривая мужчин в купальне. Забранное частой решёткой окошко не привлекало ничьего внимания, а говорили они достаточно тихо.
– Блондина заберут быстро, драгоценная моя, – кивнул Энок. Вот уже тридцать лет он заведовал этим домом, повидал множество рабов, многие из которых потом заняли высокие места при своих хозяйках. Немало было и тех, кто пытался бежать, но участь их, обычно, была незавидна – их отправляли на галеры, а там редко кто выживал.
– Посмотри, высокий, мускулистый, весёлый. Мечта, а не мужчина. – Энок пожевал пухлую губу, прищурил голубые глаза. – Рисунок у него на коже надо будет свести. Ни к чему это, товарный вид портит. Хозяйка позволит – вернёт обратно. – Взгляд скользнул ниже, Энок качнул головой. – Достоинство, опять же, приличное. Главное, чтобы работало как надо. Но это мы проверим обязательно. С брюнетом, думаю, тоже проблем не возникнет – женщины таких любят.
– Каких? – подозрительно покосилась Кесса.
– Ну, таких – не высоких, не низких, не толстых, не худых. Всего в меру, ничего лишнего. И глаза интересные. Тёмно-зелёные. Заберут, будь уверена. Может, даже побольше блондина дадут. Если правильно преподнести. А вот с последним будет сложновато… Зажатый, забитый, придётся либо учить, либо отправлять куда-нибудь на нижний рынок – на большом аукционе он мало кому приглянется, хотя и привлекательный с виду.
Как раз в этот момент Джордж вдруг разговорился, рассказывая о своём женихе, который наверняка себе места не находит. А может, уже нашёл ему замену, того же Майка из маркетингового отдела. Кесса застыла, вслушиваясь, потом медленно перевела взгляд на Энока и тот выразительно кивнул. Продавать Джорджа на большом аукционе точно никто не будет. Для таких, как он, есть свои торги. Сыновья высокопоставленных сановниц, чьи пристрастия тщательно скрывались от общества.
А трое пленников, не представляя, какая им уготовлена судьба, наконец разговорились, пытаясь представить, что ждёт их впереди.
4. Может, это всё-таки Чарли?..
После сауны Рича начало клонить в сон. Звать Энока как-то не хотелось: здесь было всё уже изучено, а что ждёт за дверьми – представлять не хотелось. Джордж, убедившись, что они с Антоном не представляют угрозы, заливался соловьём, рассказывая о своей жизни. Антон кривился, с нескрываемым отвращением глядя на него, но молчал. Всё-таки здесь они в одной лодке, как-никак не чужие люди, можно и потерпеть.
– Ну что, готовы? – Энок возник на пороге двери в клубах пара, потянувшегося в коридор. – Поднимаемся и за мной.
– Может, хоть одежду дадите? – Рич придержал простыню на бедре. Ночь, конечно, была тёплой, но расхаживать по непонятной крепости в чём мать родила – то ещё удовольствие.
– И одежду дадим, и обувь дадим, всё дадим, – неожиданно сладко улыбнулся Энок и подмигнул Джорджу. – А ты пойдёшь за ней.
Все трое дружно вытянули головы и увидели очередную амазонку в доспехах. Губы Джорджа задрожали, он попятился к Антону. Тот вдруг обхватил его рукой и задвинул за спину, грозно сведя брови.
– Я тут немного не понял, куда это вы хотите забрать Джорджа?
– А тебе и не надо это понимать, – холодно произнесла амазонка, подходя ближе. Она оказалась одного роста с Антоном, но его это не впечатлило.
– Не волнуйтесь, – сладко, тонко зачастил Энок. Его бледные глаза оставались холодными, вопреки елейной улыбке. – Сейчас отдохнёте, завтра всё поймёте.
– А я сейчас понять хочу! – Рич покосился на Антона и невольно восхитился: какой фактурный парень! Ну точно, ему бы викингов играть! Какой блеск в глазах, какая харизма!
Амазонка не стала спорить. Зловеще прошелестело лезвие кинжала, выходя из коротких ножен, и Антон сглотнул, опустив глаза на острие, уткнувшееся прямо в шею.
– За Эноком. Быстро!
Одарив посеревшего Джорджа сочувствующими взглядами, Рич и Антон вздохнули. Бред. Какой-то сюрреалистический бред – вот что происходило, и самое мерзкое в нём было чувство полной беспомощности. Когда твоя сила не значит ровным счётом ничего, а какие-то женщины, слабый пол, вообще-то, указывают, что тебе делать. В груди Рича зрел протест, такой сильный, что вызывал тошноту. Но бунтовать было слишком рано. Бросив последний взгляд на как-то разом поникшего Джорджа, они поплелись за Эноком. Как же противно скреблось на душе! Рич привык, что всё можно решить если не силой, то деньгами, если не деньгами, то широкой улыбкой и обещанием звёзд с неба. Местные женщины обладали устойчивым иммунитетом к его обаянию, а все приобретённые навыки рассыпались в прах перед суровой правдой этого перевёрнутого мира: кто сильнее, тот и прав.
Когда эволюция здесь свернула не туда? Кто вообще дал женщинам право командовать мужчинами? Милые, нежные и слабые создания с куриными мозгами попросту не могли захватить власть в стране. Рич чувствовал, что у него начинает болеть голова, хотелось лечь перед большой плазмой на шикарном диване своего дома в Майами, включить концерт Металлики и думать о продвижении нового фильма, а не идти по коридорам замка, похожего на дурные декорации.
Резные створчатые двери распахнулись, в глазах зарябило от ярких красок. Антон замысловато выругался: Рич смог разобрать только маму какого-то едрена батона, которая зачем-то сношается с бубликом. Хотел уточнить причинно-следственную связь, но передумал, а, повернувшись, и вовсе забыл, о чём хотел спросить.
Комната походила на сумасшедшую фантазию укурившегося хиппи, который насмотрелся фильмов про Древний Восток. Золотой газовый тюль спускался с потолка и собирался складками на полу, покрытом пушистыми коврами цвета индиго. Огромная круглая кровать была застелена кричаще-красным покрывалом, на котором вразнобой были разбросаны подушки всех цветов, форм и размеров. Два низких столика ломились от блюд: дымящийся плов, мясо на деревянных шпажках, маленький золотистый картофель, курица в ярко-жёлтой подливке. Их теснили сладости, уложенные пирамидками, фрукты и два высоких золотых кувшина с длинными горлышками.
– Как видите, ничего страшного вас тут не ждёт, – улыбнулся Энох. – Расслабляйтесь, отдыхайте.
– Ещё бы сказал: наслаждайтесь нашим гостеприимством, – буркнул Рич, когда двери закрылись.
– Думаешь, они решили нас отравить? – Антон не мог отвести жадных глаз от еды.
– Не думаю, – вздохнул Рич и сел на кровать. Поправил сползающую простыню и вздохнул: – А одежду так и не дали, сволочи.
– Какое-то странное рабство получается, – задумчиво протянул Антон, спустя пятнадцать минут. – Помыли, накормили, напоили. Если сейчас ещё и сказку расскажут, да спать уложат, жди Бабу-Ягу под утро.
– Кого жди? – не понял Рич. Он лежал прислонившись к спинке кровати, и осторожно попивал местное вино. Вкус был приятный, хоть и терпковатый. А ещё в голове становилось вдруг легко и приятно, не хотелось никуда бежать, ничего решать и вообще – просто лежать так, не двигаясь. Наслаждаясь сытостью, теплом и мягкой постелью.
– Бабу, говорю, жди! Страшную, старую, с бородавкой на носу.
– Почему с бородавкой? – Рич вяло подумал, что в вино, наверное, что-то добавили. Антон пить не стал, сказал, что вино пьют только женщины или хачи, а он из Рязани. От его постоянных аналогий у Рича кипели мозги, поэтому он решил просто не вникать.
– Потому что Баба-Яга.
Конечно, это многое объясняет, – хотел съязвить Рич, но тут двери вновь распахнулись, и в комнату вплыло четыре сказочных видения. Завёрнутые в тонкие ткани, изящные фигурки заскользили в танце под неизвестно откуда взявшуюся музыку. Антон тут же выпрямился и приподнял бровь, Рич попытался сесть, но передумал и со вздохом повалился на кровать. Тело совершенно не слушалось, кроме одной, неочевидной его части, которая вдруг ожила и начала реагировать на каждое движение стройных ножек, аппетитных грудей и упругих попок. Он улыбнулся – да, наверное, это всё-таки Чарли. Только он мог придумать такую сложную многоходвку.
Краем глаза Рич заметил, как Антона окружили две гурии, одну из которых он уже вовсю по-хозяйски облапывал. Хотелось ехидно спросить про любимую Светланку, но вопрос повис на языке, когда рядом легла обворожительная красотка с глазами лани, осторожно забрала бокал с вином и потянулась к его губам. Определённо, за такое приключение он сначала убьёт Чарли, а потом соорудит ему памятник в полный рост. А ведь почти повёлся, что это правда!..
Утренние лучи падали на заваленный бумагами и свитками стол, отражаясь в стакане с водой. Энох морщился, просматривая счета, беззвучно шевелил губами и передвигал нефритовые костяшки на счётах.
– Уже в делах? – Кесса вошла без стука. Упала на стул и положила ноги в высоких сапогах поверх одной из стопок. Энох метнул в неё быстрый взгляд, но спорить не посмел. Угрюмо кивнул.
– Расходы, одни расходы с содержанием этого дома. Ты бы поговорила с кем-нибудь из советниц по снабжению, чтобы увеличили выплаты, а?
– Ты и так имеешь гораздо больше, чем подаёшь в декларации, – оборвала Кесса, и серые глаза сверкнули стальными клинками. – Думаешь, никому не известно, на сколько пополняется твой карман от продажи неликвида?
– Мелочи, сущие мелочи, – улыбнулся Энох, нервно сглотнув.
– Так что там со вчерашней добычей?
– Идеально! – Энох, радуясь, что удалось замять неприятную тему, тут же бисером рассыпался в похвалах: – У тебя как всегда безупречный вкус, подумать только – отыскать такие бриллианты в куче навоза! Каждый рейд заканчивается такой удачей, да благословят боги море под кормой твоей бригантины!
– Хватит, – лениво протянула Кесса, взмахнув рукой. – Справились?
– Ещё как! Здоровяк пить не стал, но мы, конечно, всё предусмотрели, подсыпали снадобье в еду. А тот, что помельче, перебрал немного. Но сил у обоих хватит, чтобы всю ночь вспахивать поле и не затупить плуг.
Выбирать рабов для гарема – работа тонкая и кропотливая. И проверка проводилась не на выносливость или мужскую силу, а на то, чтобы эта самая сила была вопреки всему. Поэтому кандидатам подсыпали снадобье, уменьшающее потенцию, чтобы понять – встанет ли у них, если в этом возникнет острая необходимость. Всё же хозяйки бывают разные, Энох за десятки лет всякого насмотрелся. И нет ничего позорнее, чем раб, у которого не встанет на свою госпожу. Дом Эноха мог гордиться тем, что никогда не поставлял бракованных, а свой секрет проверки берёг, как зеницу ока, чтобы не прознали конкуренты.
– Отлично. Ты уже оповестил о торгах?
– Завтра, моя драгоценная. Завтра отведём твоих птичек на рынок и продадим самой Владычице!
– Ну, Владычице навряд ли, – вздохнула Кесса. – У неё недавно новый муж завёлся, Алган, говорят, души в нём не чает, ей сейчас не до новеньких.
– Так это ж к лучшему, драгоценная! – воодушевился Энох. – Месяц-другой, и взбунтуются пташки гаремные. Захотят свергнуть завравшегося мужа. А тут раз, и свежую плоть подсунут. Вспомни, сколько лет рядом с ней Осгар был, а теперь? Как ты того великана из Южных земель притащила, всё, закатилась звезда Осгара. А сколько милостей ты за это получила, м? Представь, если ей кто-то из этих двоих приглянется, ты станешь первым поставщиком в дворцовый гарем! Да у нас отбоя от заказов не будет!
– Мечтай больше, – поморщилась Кесса. Конечно, перспектива была заманчивая: ещё год-другой, и мечты о собственном доме и небольшом гареме станут реальностью. Но насколько оправдан риск? Переходить дорогу крупнейшим работорговцам Салетдина не хотелось.
– Вот увидишь, я всё в лучшем виде сделаю. Сама благолепная Шапсут будет золото под ноги бросать, чтобы забрать их в Первый гарем!
– Как всегда сладким мёдом уши заливаешь, – зевнула Кесса. В мастерство Эноха она, конечно, верила, но тут на одно мастерство полагать мало, тут ещё и удача нужна. Сложатся карты хорошо – попадёт хоть один во дворец. Не сложатся – не беда, конечно, деньги всё равно выручат. Но репутацию надо поддерживать. Энох вдруг перегнулся через стол и жарко зашептал:
– Есть у меня одна гадалка, она к самой благолепной Шапсут в покои вхожа. Как раз сегодня к ней направляется. Вот ей-то на ухо я нашептал пару слов о наших птичках. Так что жди, моя драгоценная, жди завтрашних торгов!
5. Когда сдают нервы
Белоснежный дворец Владычицы стоял на вершине холма, взирая на город с величественным равнодушием. Окружённый густыми пальмовыми зарослями, он прятал за высокими стенами изумрудные сады, по которым расхаживали величественные белоснежные павлины. В многочисленных фонтанах резвились красные рыбки, а их распахнутых окон доносились разговоры наложников:
– Три месяца, Сюдун, она не хочет меня видеть уже три месяца! А всё этот Алган, забери его черти в пекло! Как глазами своими чёрными зыркнет, так сразу внутри всё сжимается! – раскинувшийся на подушках низкорослый мужчина в тёмно-красных шароварах, расшитых золотом, драматично прижал пальцы к груди. – Так и колотится, ты только послушай! Как вообще этого ифрита к нашей луноликой подпустили?!
Тот, кого назвали Сюдуном, светловолосый хрупкий юноша в белых штанах и белой тунике, сидел на полу перед массивным сундуком и методично начищал тяжёлые броши, ожерелья и браслеты, не обходя вниманием ни один драгоценный камень. Он давно знал – когда Петри начинает ныть, лучше молчать.
– А ведь наша луноликая уже хотела сделать меня вторым мужем! Как мне жить без её милости? – Петри приложил палец к подкрашенным губам и задумался. – Может, сброситься с крепостной стены? Тогда она поймёт, как была жестока! Или лучше утопиться в фонтане? Нет, – его глаза загорелись, – я отравлюсь! Точно, я отравлюсь, буду страдать, умирать в мучениях, и тогда она вспомнит! Будет страдать также, как страдаю я, её преданный раб Петри!
Сюдун хмыкнул про себя – Петри собирался умирать три раза на дню, каждый раз выдумывая себе смерть, одна драматичней другой. Хотя и ежу в саду было понятно, что Владычица навряд ли хоть раз его к себе позовёт. После появления великана с Южных земель гарем вообще приуныл. Первый муж Владычицы, Осгар, за власть не цеплялся. Любил хозяйку без памяти, но знал о её непостоянном нраве, поэтому нередко сам выбирал для неё наложников на ночь. Мягкий, улыбчивый, с вечно грустными глазами – после воцарения Алгана его жалели все. И все желали Алгану скорейшего забвения. Но как к нему подступишься, он себя свитой окружил, еду проверяет, все гаремные козни, кажется, на зубок знает. Ни перца в средство для удаления волос не подсыпать, ни яду, чтобы понос вызывать, не подлить. Гарем скрипел зубами, косился на Алгана и ждал.
В покоях хозяйки гарема, благолепной Шапсут, пахло сандаловым деревом и фруктовым шербетом. Сама хозяйка нервно расхаживала от балкона к столу и обратно, поглядывая на двери. Гадалка должна была прибыть с минуты на минуту, но почему-то запаздывала. Шапсут злилась. Не то, чтобы она особо верила в волю богов, но каждое слово этой гадалки сбывалось, а Шапсут никогда не добилась бы таких высот, если бы не научилась доверять знакам.
Наконец двери распахнулись, пропуская невысокую молодую женщину, тонкую, как тростинка, с пронзительными чёрными глазами. Гадалка была закутана в кроваво-красную шаль, а многочисленные золотые монеты в её чёрных волосах позвякивали с каждым шагом.
– Прости, что опоздала, благолепная, – голос, несмотря на юную внешность, был приглушённым и скрипучим. Не дожидаясь ответа, гадалка прошла к низкому столу, опустилась на подушки и начала раскладывать многочисленные атрибуты, доставая из небольшого мешка. Шепсут тоже не стала тянуть – нетерпеливо села напротив и взмахом руки отпустила слуг.
– Великие времена грядут, благолепная. – Гадалка почесала кончик носа, глядя на разложенные карты. Взяв в руки небольшую связку трав, она подожгла их, и по комнате поплыл резкий аромат. Шепсут поморщилась, но ничего не сказала – успела привыкнуть к странным методам. – Скоро жизнь нашей Владычицы изменится. Станет она сладкой, как горный мёд, прозрачной, как ледяной ручей и счастливой, как солнечный день после затяжных дождей. – Задумавшись, гадалка взяла одну из карт, на которой было изображено колесо, и тонко улыбнулась. – Вижу. Вижу мужчину рядом. И не будет для него большей радости, чем делать госпожу счастливой. И подарит он ей детей. Не одного вижу. Двух. Или трёх. А может, всё-таки одного?.. – Гадалка бросила быстрый взгляд из-под ресниц на Шепсут, но та благоговейно рассматривала карту, пытаясь увидеть таинственного мужчину. – И пришёл этот мужчина из-за моря, из мира иного, нам недоступного. Кстати, – голос, звучащий нараспев, вдруг стал деловым, – он будет среди тех, кого в ближайшее время выставят на торги. Я бы на твоём месте поторопилась, благолепная. А то уведут счастье Владычицы нашей, и всё. Ни любви, ни радости не будет у неё. Всё уйдёт.