- -
- 100%
- +
Часть I
В коридоре застучали чьи-то шаги. Она вздрогнула, и мигом спрятала свою книгу под диванную подушку. Главное сейчас не разозлить её гувернантку мадам Элен тем, что она читает, иначе сразу получит "на орехи" – "Эти романы не для Вас!" Читать нужно так, как и делать всё в доме – тихо и никого не раздражая, иначе день будет испорчен выволочкой. Но читать она любит, и особенно "взрослые" романы о любви рыцарей и прекрасных дам. За ними она тайком пробирается в библиотеку дяди Сергея – обычно там никогда никого нет – великий князь не любит читать, а у тётушки довольно других забот.
Её тётя Элла может часами одеваться у себя в будуаре, перебирая каждую бусинку, завиток и ленточку на своих бесконечных платьях. Затем, насладившись нарядами, она спускается в сад, и при этом шлейф её платья легко сбегает за ней вниз по ковровой дорожке лестницы. Позавтракав с мужем в садовой беседке, она возвращается к своим любимым занятиям – пишет тонкие акварели или играет на рояле.
И ей тоже нравятся уроки живописи, сочный запах красок и свежих бумажных листков.
– Картину сначала нужно нарисовать головой, и затем уже красками на листе, – объяснил им с братом учитель-художник месье Попов. Втроём они часто сидят с мольбертами на берегу Москвы-реки, рисуя живописную долину и вид усадьбы "Ильинское", где они каждый год проводят лето; услышав это, её братец громко рассмеялся, и начал крутить головой кругами и в стороны, изображая рисование. Митя любит шутить и всех передразнивать: сестру, прислугу, фрейлин тётушки, и даже адъютантов самого великого князя. И, если это заметит дядя Сергей, он страшно рассердится, схватит того за ухо и пригрозит лично выпороть Митю перед людьми на конюшне – юному великому князю, а тем более внуку царя-освободителя не гоже зазнаваться перед ближними, и, чтобы заслужить их любовь, нужно быть учтивым со всеми.
А она не может долго усидеть за одним занятием – ей хочется петь и прыгать, как балерина, вытягивая ногу в изящной туфельке, и играть, как дядя на его тоненькой золотой флейте, изображая целый оркестр музыкантов.
Изредка, в жаркие дни они с братом и дядей ходят купаться на широкую реку, и там он, переодетый в купальный костюм, и уже совсем не похожий на великого князя, дурачиться с ними, как маленький, обсыпая их с Митей брызгами ледяной воды. Потом он долго плавает, ныряет и даже переплывает реку на другой берег, где земля густо заросла мхом, и где стоят огромные сосны и начинается похожий на тёмную чащу лес; и машет им оттуда рукой. Вскоре, чтобы и самим побывать на том берегу, они с братом научились плавать, и поплыли туда все вместе.
Привыкли они и к долгим походам в лес. Набрав полные корзины грибов и ягод, довольные, они каждый раз выходят на поляну, где дядя разжигает большой костёр, и пекут в золе картошку с грибами. Но больше всего ей нравится собирать не грибы, а чернику, и после Митя долго смеётся над её "чернильными" руками.
Тётя Элла никогда не ходит с ними ни на реку, ни в лес: она боится, что от огненных лучей солнца покраснеет и обгорит её белая, нежная кожа, и потому всегда выходит из дома с кружевным зонтом на плече, а ей самой так нравится разглядывать себя в зеркале, когда кожа на её лице из бледной станет светло-коричневой.
Со временем она узнала, что дядя и тётя вообще редко остаются наедине, и у них нет даже общей спальни. И за обедом дядя Сергей больше разговаривает с ней и с Митей, и глаза его сияют теплом, и, глядя на их разговоры, тётя Элла всегда молчит и хмурится.
С раннего детства она любила разглядывать тонкие руки тёти, когда та иногда сажала её к себе на колени. Она помнила такое: как-то раз летним вечером на веранде их усадебного дома тётя сидела в кресле-качалке, а она, совсем ещё крошечная, подбежала к ней, и та легко подхватила её на руки и посадила к себе на колени, и они стали покачиваться вдвоём. Она тогда начала перебирать длинные, нежные с розовыми лепестками ногтей пальцы тёти, но та почему-то сразу резко оттолкнула от себя её руку.
Тем же вечером, услыхав из детской звуки рояля внизу, она выбежала на веранду – там, тяжело топая ногами по полу, танцевали незнакомые ей дамы и господа, а обеденный стол был уставлен бутылками с вином и бокалами. Оробев, она замерла на пороге: тётушка совсем не была такой серьёзной и строгой, как днём – она смеялась со всеми вместе и хлопала в ладоши в такт музыке. Никто из гостей не замечал маленькую княжну, но вдруг тётя Элла повернула голову к двери и улыбка тут же исчезла с её лица:
– Что ты здесь делаешь, Мари? – холодно спросила её великая княгиня, – немедля ступай в свою комнату!
Она быстро убежала к себе, и разревелась от тяжкой обиды, и только горничная Таня, милая её Танюся утешала её, обнимая, гладила по голове, и убаюкала её, как младенца.
Наверное, Танюся одна из всех людей, и даже из всей её семьи, кто любит её и Митю: для горничной её Машенька "ягодка" и "ласточка". Так не любит её, наверное, даже их бабушка греческая королева Ольга, но она почти и не помнит её: в Греции, где родилась их покойная матушка, они с papan и братом гостили совсем маленькими, ездили туда с целой свитой: придворными и слугами, а бабушка весёлая и смешная называла их всех "цыганским табором" – потому что они едва разместились на её небольшой вилле на берегу Средиземного моря. Но бабушка так далеко, а матушки, которая любила бы её больше всех на свете – она это точно знает, у неё нет.
И она тоже любит Таню, эту простую и добрую крестьянскую девушку, у которой нет своей семьи. Она любит бывать в её комнатке, где стоит большая, со сложенными друг на друга, пышными, накрытыми кружевным покрывалом, подушками, кровать; и разглядывать лежащие на комоде разные Танины забавные вещички – статуэтки, баночки с одеколоном и пудрой, костяные гребёнки.
В один из воскресных дней Таню не званно пришли навестить её подруги из деревни, но горничная сказала им, что сейчас ей и угостить-то их нечем, а кушанья господ брать нельзя – такова воля его высочества. Услышав это, она ко всеобщему ужасу и протестам, тут же побежала вниз на кухню, и сама поразившись своей смелости, строго велела повару подать ей лучших пирожных, яблок и конфет. Лакей внёс на подносе целую гору всякой снеди, и все они попили чаю в комнате Тани, и были так довольны, что даже пели песни и плясали. После этого случая мадам Элен в ярости сделала ей большую сцену, а Танюся испугалась, что её Машеньку сильно накажут, а её саму прогонят со службы. Крестясь, она клялась гувернантке, что сама взяла грех на душу, а дитя ни в чём не повинно. Она призналась тогда Тане, что если горничную выгонят, то и она уйдёт вместе с ней в её деревню и поселится там с ней. Но на их с Танюсей счастье об этой истории узнал сам великий князь Сергей Александрович, и, успокоив преданную горничную, прислал ей в подарок золотой рубль и тёплую шаль.
С раннего детства и позднее великая княгиня никогда не брала их с братом на руки и никогда не обнимала. И даже запретила детям делать ей комплименты – однажды она, ещё совсем кроха, вырвавшись от своей няни-англичанки, вбежала в будуар тёти Эллы, где та в это время в окружении трёх своих горничных, примеряла бальное платье и что-то радостно щебетала. От восторга она замерла на пороге:
– Ах, тётушка, в этом наряде Вы так похожи на сказочную фею! Великая княгиня тут же нахмурилась: – Фрай, прошу Вас, научите княжну не делать лишних замечаний, – приказала она подоспевшей вслед за ней няне.
– Мари, чем Вы были сейчас заняты? – Высокая, худощавая дама в тёмном платье быстро раскрыла дверь её комнаты и грозно застыла на пороге.
– Ничем, – вскочив с дивана, пролепетала она, – то есть нет, я хотела учить уроки.
– Значит, Вы всегда заняты ничем, так Мари? То есть ничем не заняты? Мадам Элен не сводила с неё своих зловещих глаз. Этого, будто пронизывающего её насквозь взгляда она боялась даже больше, чем её нотаций. – Так Вы будете повторять урок русского языка?
– Простите меня, мадам. Да, я сейчас же буду.
Она виновато опустила голову, и тут её взгляд отметил в руках мадам Элен почтовый конверт с торчащим из него листком какого-то письма, и край фотографической карточки. Она осторожно взгяделась в снимок:
– О, кажется, там papan! – бестактно вскрикнула она. – Мадам, пршу Вас, позвольте мне взглянуть на него.
– Что за манеры, княжна? Зачем так кричать? Разумеется, я покажу Вам papan и не только его, для этого я к Вам и пришла. Присядьте и послушайте меня.
Она покорно уселась на диван.
– Сегодня великий князь получил от Павла Александровича важное письмо, и её высочество поручила мне поговорить с Вами. Ваш papan сообщает, что давно уже любит одну женщину и недавно он с ней обвенчался.
– Обвенчался?! – удивилась она. Как же он мог…
– Почему же Вас это так удивляет? Великий князь давно вдовец, и вот он встретил достойную женщину, они полюбили друг друга и хотят быть вместе перед Богом и людьми.
– И кто же сия дама? Она принцесса, как и maman? Она красивая?
– Нет, она не принцесса, – слегка улыбнулась мадам Элен, – а простая, незнатная женщина. Но ведь любят не только принцесс, верно? Ваш papan благородный человек, и потом у них уже есть общие дети, – чуть смутившись, добавила мадам.
– Дети? – Она вздрогнула и даже невольно поморщилась. – У нашего papan уже есть дети, и это мы с братом. И что же, теперь мы будем жить с братом, papan, этой дамой и её детьми?
– Нет, Мари, вы с братом, как и прежде будете жить с вашими дядей и тётей. И ещё я хочу обрадовать Вас – скоро вы все вместе поедете во Францию и встретитесь там с вашим отцом, ведь вы уже так давно не виделись с ним.
– Но я не хочу остаться здесь навсегда, я всё равно хочу жить с papan! – бормотала она, уже закипая тихим гневом.
– Успокойтесь, княжна! Разве Вам здесь плохо? И к тому же Вы должны знать, что так повелел государь.
Она вздохнула, и покорно опустила голову.
– И что же, papan не сможет жить с нами, потому что он женился на этой женщине?
– Да, Мари.
– Всё ясно! – Она вскочила, больше не в силах удержать в себе ярость. Такое случилось с ней впервые. – Во всём виновата эта гадкая женщина и её дети, иначе он остался бы с нами. Выходит, мы с братом круглые сироты.
– Успокойтесь и не говорите глупостей, Мари! – тоже возмутилась мадам Элен, – и я запрещаю Вам говорить такие слова о вашем отце и его жене и о взаимоотношениях взрослых людей. Вам только двенадцать лет, но когда-нибудь и Вы встретите свою любовь и поймёте его. Papan очень любит вас с братом.
– Нет, никогда я не выйду замуж, и всегда буду жить с дядей, тётей и с Вами! – уже кричала она.
– Погодите – не повышая голоса, мадам села на диван, притягивая её за собой, – Павел Александрович так ждёт встречи с вами. Вы познакомитесь с его женой и детьми. Вот, прочтите, что он пишет вам, – мадам Элен протянула ей раскрытое письмо отца, – и взгляните на их фотокарточки…
– Познакомитесь?! Я ничего и слышать о них не хочу! Ни о ней, ни о нём – резко перебила её она, и отбросила руку мадам так, что та чуть не выронила из рук увесистый конверт, – Какая гадкая женщина! – осмелилась выкрикнуть она прямо в лицо мадам, и быстро выбежала прочь из своей комнаты.
Закутанные в тёплые халаты, вдвоём они сидели в её будуаре перед остывающим камином. Это был один из немногих уютных вечеров ранней петербургской осени, когда Нева за окном Зимнего дворца ещё не отливает своим мрачным, свинцовым блеском.
– Решился всё-таки жениться, и даже о детях не подумал! Похоже, что с этой женщиной он надолго. Подумать только, какая ловкая бестия, – возмущалась она.
– Ну, Аликс… – протянул он детским, капризным голоском. – В сущности, ничего ужасного дядюшка не сделал, и к тому же он не претендендует на трон.
– Возможно, ты и прав, – чуть смягчившись, сказала императрица, – но ты слишком мягок, мой милый, и все этим пользуются. Если сейчас нам с тобой закрыть на это глаза, то скоро целая колония великих князей будет жить с незаконными жёнами за границей, а это безнравственно.
– Солнышко, а тебе хотелось бы для них самого строгого наказания?
– Ну зачем же так, Ники? Пусть дети Павла и дальше живут с Сергеем и Эллой – сестре с ними не плохо. Как жаль, что у них нет своих детей… – вздохнула Аликс. А он пусть живёт, где хочет, но только не в России. Да, и ещё я думаю, что его здешние чины и капиталы тоже будут им не нужны.
– Аликс, а не слишком ли это сурово для дядюшки?
– Что же ты хочешь, Ники? Он сам выбрал себе такую жизнь.
Государь взял в руку серебряные щипцы и расшевелил ими дотлевающие в камине багряные поленья. – А что, если и нам с тобой стать опекунами Марии и Дмитрия?
– Я думаю, дорогой, это возможно. Но пусть для начала они погостят у нас в Царском селе – нашим девочкам нужно общество сверстников, а дети Павла всё же благоразумны.
– И всё же, Аликс, не забывай, что дядюшка женился по любви, как и мы с тобой, милая, ведь так? Ники подошёл к жене и бережно укутал пледом её стройные ноги.
– И он так же любит свою жену, как и ты, верно? – зорко взглянула она на мужа.
Ники прижался своей щекой к её тёплой, нежной руке.
В один из воскресных дней уже в Москве, Таня помогла ей надеть тёмное суконное платье с белым воротничком, заплела и обернула ей голову, как канатом, её длинной, русой косой, а стройный, большеглазый Митя в матросской форме стал похож на маленького денди. Они собирались ехать в гости в дом генерала Владимира Александровича Лайминга, начальника военного училища и нового наставника Мити по военному делу. Генерал Лайминг плотный господин с густыми и длинными, как стрелки усами и его милая, улыбчивая жена Ирина понравились ей с первых минут знакомства.
Молча сидя в гостиной и делая вид, что поглощена игрой в пазлы с детьми Лаймингов Мишей и Катей, она жадно вслушивалась в беседу сидящих неподалёку от них госпожи Лайминг и мадам Элен.
– Мои дети так нуждаются в семейном тепле! Великий князь и княгиня заинтересованы в том, чтобы их племянники узнавали простую семейную обстановку и росли милосердными – Мари и Дмитрий уже посещали больницу для бедных горожан и сиротский приют, но всего этого не достаточно. Их матушка великая княгиня Александра умерла, когда они с супругом гостили у великого князя в Ильинском, а Марии было лишь полтора года. Бедняжка княгиня едва успела родить сына. Она была хороша, как ангел и так добра – её любили все. Крестьяне сами вызвались нести её гроб до станции железной дороги. Дмитрий родился таким слабым – Сергей Александрович сам выходил его, купал в ванной, укутывал ватой колыбель малыша. Он стал детям отцом и матерью, а великая княгиня, ну, как бы это сказать… – замялась мадам Элен, видимо, подбирая удачные слова, чтоб описать равнодушие к детям тёти Эллы.
"И ведь всё это правда!" – отметила она про себя, удивившись честному рассказу своей гувернантки. И представила, как дядя Сергей в своей военной форме с эполетами и орденами, такой же красивый и статный, как papan, брал новорожденного, закутанного в пелёнки Митю и укачивал его на своих руках с длинными, унизанными кольцами, пальцами. И ей невольно стало смешно.
– Дорогая мадам Элен, мы с супругом и наши дети всегда будем рады видеть вас в своём доме, и вы всегда можете рассчитывать на наше участие, – любезно говорила хозяйка дома.
– Мари, не сутультесь!
– Катя, сядь прямо! – взглянув на своих детей, не сговариваясь, разом крикнули своим детям её мадам и госпожа Лайминг.
В уютной столовой они сели пить чай за круглый стол под синим абажуром – Ирина Фёдоровна сама разлила его по чашкам, и тогда в её душе тоже разлилось тепло: в великокняжеских покоях Кремлёвского дворца всегда так холодно и мрачно, и даже электричество горит там каким-то тусклым светом, а в квартире генерала так благостно, будто на праздничной службе в храме, что даже их простая еда кажется ей по-особому вкусной и ароматной.
Госпожа Лайминг положила каждому из детей большой кусок пирога с капустой:
– Наши русские пироги от Филлипова и мёд. Всё, как вы любите.
– Пирог, как рог, начинка, как плешь, подковыривай, да ешь, – с невозмутимым видом произнёс Митя. Все дети дружно рассмеялись.
– Дмитрий Павлович, как Вам не совестно говорить такое в гостях? – сильно краснея, обрушилась на брата мадам. – Прошу прощения, таким шуткам учат детей наши люди.
– Я прошу Вас, Элен ни о чём не беспокойтесь, – сама еле сдерживая улыбку, ответила Ирина Фёдоровна, и стала для неё ещё приятнее и добрее.
Но как бы ни была любезна на людях мадам, вернувшись с ними домой, она тут же сбросит с себя маску доброты, и опять станет сердитой и опасной, и ещё раз напомнит им, как следует вести себя в гостях – никаких разговоров самим не начинать, отвечать на вопросы взрослых только о том, о чём они сами у них спросят, не болтать о себе лишнего, за всё благодарить и сидеть, потупя взор.
– Откуда эта маленькая собака? – бестактно вырвалось теперь у неё, – в столовую, робко перебирая хрупкими, неуклюжими лапами, вбежал щенок шотландской овчарки.
– Китмир, Китмир, сюда, ко мне! – подозвал его Миша.
– Почему Китмир? – удивилась она, – я никогда не слышала такого имени, и чтобы так звали собаку.
– Китмир это и есть собака, восточный символ верности и мужества, – объяснила ей госпожа Лайминг, – нашим детям очень понравилось это имя.
После того вечера у Лаймингов они с братом часто вспоминали о них, и решили, что учитель Мити похож на генерала только с виду, а сам добряк, и всё время теперь просились поехать к нему в гости. Она призналась тогда брату, как ей хотелось бы пожить так, как живут обычные, даже совсем бедные люди. Она уже читала Чарльза Диккенса о трущобах Лондона, и Виктора Гюго про бедняжку Козетту, а некоторые, особенно задевшие её душу отрывки из этих книг даже читала вслух Танюсе, и фантазировала – вот они с Митей тайно убегают из дворца и свободно гуляют по широким улицам Москвы, и вольно идут, куда пожелают, обутые в простые башмаки и одетые в кофты с большими дырами.
– Дурочка! – рассмеялся на это её брат. – Я его императорское высочество, великий князь и потому должен мечтать только о лучшем – плавать по океану на огромной яхте и жениться даже не на принцессе, а на дочери миллионера северо-американских штатов. Я должен ходить с высоко поднятой головой.
Она тогда подумала, что это всё ей не нужно, и даже такая бедная жизнь для них будет гораздо лучше. У тех людей есть главное в жизни – свобода, а они с братом живут в своём дворце, как узники. А сколько часов, к примеру, крадут у них нудные, неинтересные ей уроки, когда время никак не хочет уходить из их классной комнаты, и кажется вечностью: из всех предметов больше всего ей нравится французский язык, история и география.
Но никакой свободы нет даже у дяди Сергея: как генерал-губернатор Москвы он руководит всем так, как и распоряжается всеми в доме. Он всегда говорит даже с тётей Эллой и детьми суровым, властным голосом, порой бывает грубым, но при выездах даже за его каретой всегда скачет конвой казаков.
Но и охрана не спасла великого князя от его горькой участи.
В тот день она долго сидела у себя в детской – на улице была тяжелая февральская погода, густо сыпал мокрый снег, а Танюся учила её вышивать крестиком шёлковыми нитками по канве, и она решила научиться этой вышивке, чтобы потом тайно вышить какой-нибудь узор и подарить его Тане. Митя сидел рядом с ними и читал вслух мифы древней Греции, как вдруг где-то совсем рядом раздался сильный хлопок, ей тогда показалось, будто от дворца отвалились и рухнули вниз все его колонны. В окнах комнаты дрогнули стёкла.
– Взрыв! Держите его, великий князь в карете! – громко закричал кто-то с улицы.
– Анархисты! Ой, убии-ли! – тут же протяжно завыл другой голос.
– Господи Исусе! – вскрикнула Таня, пяльце с вышивкой выпало из её рук, она вскочила и выбежала из детской. Митя бросился вслед за ней, но споткнулся об порог и упал ничком на каменный пол лестничной площадки. Она кинулась к брату, помогая ему встать. Мимо них, никого не замечая, по леснице вниз уже бежала тётя Элла, за ней спешили лакеи и горничные, адъютант великого князя и доктор. Она вдруг вся окаменела, и не могла даже шевельнуть ногами, чтобы бежать вслед за всеми, и выдавить из себя хоть какие-то звуки, и покачнувшись, провалилась в густую тьму.
В день убийства дяди она узнала новые слова – анархисты и социалисты. Этим анархистом был убийца дяди Сергея Иван Каляев. Танюся рассказала ей, что великая княгиня сама ходила в тюрьму к этому извергу и говорила с ним, но он так ни в чём и не покаялся, а после она даже просила государыню помиловать его, так и сказала – "Если его сейчас казнить, то от этого в мире будет ещё больше зла", да только не послушала её царица, – горько рыдала Таня, – Ох, светлая лебёдушка, осталась вдовушкой.
После смертельного покушения на мужа тётя Элла в своём чёрном траурном платье превратилась в скорбную тень, и напоминала ей уже не сказочную фею, а даму с картины "Вдовушка", о которой ей рассказывал месье Попов:
– Она хотя и в глубокой тоске, но рядом с ней мы видим святой образ, а это значит здесь есть надежда на то, что у неё всё образуется.
И ей впервые в жизни стало жаль тётю Эллу, но к тому, что дяди Сергея больше нет, и что он, любящий детей, как она думала, даже больше, чем их родной отец, всегда занятый своей жизнью; никогда больше не войдёт к ним в детскую и не перекрестит и не поцелует их на ночь, привыкнуть было нельзя. В её жизни образовалась пустота, и теперь каждому из них нужно было учиться жить без него.
Танюся говорила детям, что те анархисты хотят разрушить государство и сами занять трон – захватить власть в России.
– А чем же им так не нравится власть царя? – спросила она горничную.
– Да вот поди ж ты, у них спроси… Потому как супротив богатых идут. Думают, где какая другая власть есть лучше. Да нету её такой нигде. Говорят, они, мол, за бедных. А бедными у нас, Машенька, только одни лодыри да пьяницы бывают.
Выходит, что этих бедных людей и анархистов всегда так боялся дядя Сергей и боится тётя Элла, а больше всех боится их царь Николай II, их с Митей родной дядя Ники. Но и он, когда они видели его ещё совсем маленькими на коронации в Успенском соборе Кремля, был добрым и совсем не похожим, на злого и плохого царя. Но как же они все будут жить, если те анархисты вдруг захватят власть? Да и будут ли они живы? Они с Митей ещё не взрослые, но уже и не маленькие дети, и она видит, что её руки уже не такие пухлые, как в детстве, такие совсем "взрослые" уже руки, и тело её почти уже взрослое, и никто из близких, и тем более мадам Элен и тётя Элла не считают их детьми. Кроме, конечно, Танюси – она по-прежнему помогает ей одеваться и каждый раз застёгивает ей, как ребёнку пуговицы на платье, и надевает ей на ноги ботинки.
– Оставь меня, я уже могу одеться и сама, – твёрдо сказала она одним утром горничной, и начала возиться со своими петлями на платье и шнурками на ботинках.
А вот к бедной жизни и к простой еде им и привыкать не нужно. Каждое утро Таня будит их в половине восьмого часа, но просыпается она ещё раньше, особенно зимой, когда жарко натопленная голландская печка в детской к утру остывает, и под тонким одеялом и ночной рубашкой её тело начинает покусывать острый холодок. Зимнее утро кажется ей таким чёрным и страшным, будто за ночь по дворцу прошли все грозные века Руси. Они идут умыватся чуть тёплой водой, а затем на молитву, после завтракают овсяной кашей, одним варёным яйцом и булкой с чаем. Никаких особых кушаний им самим выбирать нельзя, и кроме особых праздничных дней простить себе сладости и шоколад.
– Мы и есть бедные, потому что, если бы мы были богаты, то могли бы купить себе всё, что душа пожелает, – сказал ей Митя. Дядя Сергей говорил мне, что это всё потому, что я ещё не великий князь. А вот великим князем я стану богатым, и так и быть, отведу тебя в лучший ресторан Москвы, а себе куплю гору самых лучших костюмов и золотые, как у papan запонки, – мечтал брат.
– Значит, если сейчас у нас нет денег, то социалисты нас не убьют, – сказала она.
– И бояться их нам ни к чему, – согласился с ней Митя.
– Мы – бедные! – каждый раз, садясь завтракать, смеялись они над собой.
В гости к семье государя в Царское Село они с братом впервые приехали на рождественские каникулы. В начале она страшно волновалась от предстоящей встречи с дядей, который, как они решили, должен быть с ними строг из-за женитьбы papan на этой ужасной женщине, которая одна во всём виновата – обидеться на царя или отца она никогда бы не посмела. А тётя Аликс, наверное, такая же строгая, как и мадам Элен, будет мучить их нотациями или вообще будет равнодушна к ним, как тётя Элла. Но жизнь в Царском оказалась совсем иной, чем они могли её себе вообразить.