Глубина Пустоты

— На языке памяти, — вставил Маньяк. — Вот почему дип два — это не просто дип. Это переписка протокола. Мы не «ныряем» во второй слой. Мы заставляем Глубину создать его — вокруг нас, через нас. Мы становимся тем семечком, из которого вырастет второй уровень. Но семечко должно быть не человеческим, а… гибридным. Человек плюс Глубина. Дайвер, переписанный под язык памяти.

— А Зуко? — спросил Пат.

— Зуко — это замок, — ответил я, глядя на него. — Точнее, тот, кто умеет разговаривать с замком. Но если двери нет — замок не нужен. Сначала нужно создать дверь. А потом уже звать Зуко, чтобы он научил нас её открывать. И пусть тогда хоть три часа рассказывает про этику ключей — главное, чтобы открыл.

Падла хмыкнул, потёр подбородок и покосился на тарелку с шашлыком, будто искал в ней подсказку.

— То есть мы должны: написать ядро, которое перепишет протокол дайвера под язык памяти, — это Маньяк. Сделать обвязку, которая удержит дайвера от растворения в процессе, — это Пат. Найти способ заставить Глубину просканировать саму себя и развернуть результат во второй слой — это…

— Это ты, — сказал Маньяк.

— Я? — удивился Падла.

— Ты у нас криворукий ортопед-самоучка, — чуть усмехнулся Маньяк. — Но ты единственный, кто умеет смотреть на чужой код и видеть в нём то, чего не видит автор. Тебе и карты в руки. Ты будешь тем, кто свяжет ядро с обвязкой и с Глубиной так, чтобы всё это не развалилось на полпути.

— И только потом — Зуко, — подытожил я. — Когда второй слой будет существовать. Когда будет стена, в которую можно биться. А до этого мы — не взломщики. Мы строители.

Падла молча кивнул. Потом посмотрел на всех троих — на Маньяка, уже мысленно писавшего код, на Пата, сжимавшего в руке свой модуль, на меня, спокойного и собранного, будто я уже видел результат. Где-то рядом Чингиз тихо звякнул щипцами о шампур, и этот простой, земной звук вдруг напомнил всем: даже самые безумные планы начинаются с чего-то очень обычного.

— Ну что ж, — сказал Падла, и голос его был не ленивый и не насмешливый — деловой, редкий для него. — Значит, строим стену. Чтобы потом научиться её открывать. Пусть Зуко потом хоть цирк устраивает — главное, чтобы дверь была настоящая.

— Четырёх клоунов в труппе, — поправил Маньяк. — Если уж цирк — то полный состав.

Чингиз наконец вернулся. Сел на край скамьи, не вмешиваясь, просто присутствуя, и подвинул к Пату тарелку.

— Ешьте, — проговорил он тихо, почти шёпотом, будто боялся спугнуть момент. — Пока горячее.

И тут началось то, ради чего Чингиз, наверное, и затевал весь этот вечер. На стол, потеснив ноутбуки и распечатки, въехало всё, что полдня жило над углями и чего я за разговором почти не замечал, — а теперь заметил сразу, всем телом сразу, как замечают запах жареного мяса, когда проголодались до звона в ушах.

Шашлык был из той породы, о которой говорят «настоящий», хотя никто толком не объяснит, что это значит. Крупные куски, подрумяненные до тёмно-золотой корочки, с прозрачными каплями жира, что ещё потрескивали на поверхности; внутри они оставались сочными, и сок выступал на срезе, стоило взяться за шампур. Дымком от них тянуло так, что щекотало в носу, — лёгким, сладковатым, от виноградной лозы, которую Чингиз, оказывается, привёз с собой и жёг не спеша, как дрова для бани. Рядом лежал лаваш — тонкий, горячий, с пузырями, — лежали пучки зелени: кинза, укроп, зелёный лук. А венчала всё плошка с аджикой — густой, кирпично-красной, пахнущей чесноком и чем-то жгучим до слёз.

— Аджику мне присылают прямо из Грузии, — сказал Чингиз, подвигая плошку к центру. В его голосе впервые за вечер послышалось нечто вроде гордости — редкое для человека, который гордится, кажется, только мангалом и молчанием. — Настоящую. Жгучую. Не ту, что в банках продают: там краска да уксус. Это бабушка одного моего знакомого делает. Летом — острее, зимой — с чесноком. Сейчас как раз летняя. Берегитесь.

Кто-то — по-моему, Маньяк — потянулся за бутылкой тёмно-рубинового вина, разлил по стаканам, и вино пахло вишней и вечером. Чингиз, не спрашивая, поставил передо мной рюмку и налил водки из запотевшей бутылки. Сам он пить бросил давно — только наливал, как наливают хозяева, для которых угостить гостя важнее привычки. Пат, который и в тридцать оставался самым тихим в этой компании, налил себе воды и сразу потянулся за куском лаваша. А я поймал себя на том, что пью свою рюмку не как лекарство от разговора, а как полагается — маленькими глотками, закусывая горячим мясом, — и что мир от этого делается проще и понятнее. Глубина со своими слоями, которые ещё надо создать из ничего, подождёт. Есть угли, есть мясо, есть вечер. Всё остальное — потом.

Падла, единственный, кто не тянулся ни к вину, ни к водке, взял свою неизменную бутылку «Жигулёвского» — мутно-золотистого, с пенной шапкой, — налил в гранёный стакан и выпил так, как пьют воду: легко, без передышки, будто и не заметив. Потом отломил кусок лаваша, макнул в аджику, пожевал, и на рыжей его бороде осталась капелька — он смахнул её тыльной стороной ладони и удовлетворённо крякнул.

— Закуска божественная, — объявил он. — А пиво… пиво как пиво. Моё.

— «Жигулёвское» твоё — это диагноз, — усмехнулся Маньяк, отхлебнув вина. — Век не меняешься. Хоть бы раз что-нибудь другое попробовал.

— А я пробовал, — вдруг сказал Падла, и глаза его хитро блеснули. — Полгода назад. В Самаре был, по делам. Думал: там, у самого пивзавода, «Жигулёвское» — ну просто песня. А вышло вон как. — Он отставил стакан, облизнул губы и посмотрел на нас так, как смотрят люди, готовые рассказывать долго и со вкусом. Пат подобрался, Маньяк отложил вилку. Даже Чингиз, кажется, замедлил движение щипцов. Падла редко рассказывал — тем дороже были его байки.

— Значит, так. Самара. Город пива — это вам не Москва, где у вас там бары с крафтом по четыреста рублей за кружку и пеной, как у мыла. Там пиво — религия. И храмы этой религии — пивнухи. В каждом доме, я вам говорю, в каждом, на первом этаже — пивнуха. Как у нас аптека. Ну и, само собой, я прямиком к заводу. От него-то и разливуха настоящая, из-под крана, тёплая, как парное молоко, только пеной бьёт. И зашёл я в пивнуху, что прямо у завода. Называется «На дне». — Он помолчал для эффекта. — Да-да. «На дне». Просто «Дно», если покороче. Вывеска такая кривая, пьяная, будто её сам Горький писал. А может, и писал. Кто их там разберёт.

— И что там за пиво? — спросил Пат, который всегда понимал, что такие вещи важны.

— О-о-о, — протянул Падла, закатывая глаза, будто вспоминал святыню. — Вот это был ассортимент, я вам доложу. Сначала — «Жигулёвское». Классика. Полстраны на нём выросло, и я в том числе. Потом — «Самарское», посветлее, помягче. Потом — «Фон Вакано». Заграничное имя, а варит его всё тот же наш завод: наследство немецкое, ещё с царских времён. А потом — «Вакано 1881». Вот это, скажу я вам, уже не пиво, это… — Падла поискал слово, не нашёл и махнул рукой. — Ну, короче. Если «Жигулёвское» — это дом, где ты вырос, то «Вакано 1881» — это дом, где тебя ждали всю жизнь, только ты адреса не знал.

Я хмыкнул. Метафора была точной — неожиданно точной для человека, который в Глубину никогда не нырял, а только во всё остальное.

— И какой вывод ты сделал, Антон? — спросил я.

— А вывод простой. — Падла важно поднял палец. — «Жигулёвское» — это классика. На нём всё держится. Но «Вакано»… «Вакано», конечно, получше. Объективно получше, я вам как специалист говорю. — Он помолчал, и в глазах его мелькнуло что-то почти грустное. — Только изменять себе я не намерен. Уж простите.

— Почему? — не понял Пат. — Если лучше, то почему не пить лучшее?

— А ты попробуй достань его в Москве, — вздохнул Падла. — «Самарское», «Вакано» эти — их туда не возят. Не доезжают они до Москвы, понимаешь? Всё хорошее оседает дома, у завода. А у нас что есть? У нас есть «Жигулёвское» рязанского разлива. Вот и выходит: чтобы пить «Вакано», надо в Самару ехать, а чтобы пить в Москве — надо пить «Жигулёвское». Так что буду я и дальше пить своё, рязанское. Зато своё и без обмана. — Он отхлебнул из гранёного стакана и смачно крякнул. — Верите, полгода прошло, а я до сих пор его пью и не жалуюсь. Это вам не измена — это верность. Хоть и вынужденная.

— А ещё, — оживился Падла, — там я раков ел. Столько, сколько ты, Лёнь, за всю жизнь, наверное, не видел. Гору. Две горы. Три. — Он развёл руки насколько хватало, и Пат засмеялся. — Рак — он же такой, зараза: начнёшь — не остановишься. Пиво без раков — это не пиво, а недоразумение. Сидели мы там, в этом «Дне», лузгали раков, запивали разливухой, и я думал: вот она, настоящая жизнь, без всяких там глубин и слоёв. А наутро понял: всё, хватит с меня раков. — Он поморщился, передёрнул плечами. — Теперь я их просто видеть не могу. Покажут мне где-нибудь рака — и всё, икры сводит. Переел. С непривычки-то.

— Ладно, а что за Самара-то вообще, если честно? — спросил Маньяк, прищурившись. — Я там не был. Только слышал, что город пивной.

— Город пивной — это мягко сказано, — оживился Падла, явно радуясь, что его разговорили. — Там пиво пьют как воду. Я серьёзно. Воды там, считай, и не пьют вовсе — зачем, если пиво есть. И вот что забавно. У них принято пить только такое пиво, чтобы бутылка была здоровая. Полуторалитровая — это норма, это так, перекусить. А уважающий себя человек берёт пятилитровую. Пластиковую. Такую, знаешь, канистру с ручкой. Придёшь домой — поставил на стол, как кувшин, и пьёшь из неё весь вечер. Красота.

Пат фыркнул в кулак.

— А пивнухи, говорю же, в каждом доме, — продолжал Падла. — И вот заметьте, какая у них, у самарцев, наука: пивнуха, аптека и наркология — и все три на каждом углу, рядышком, чтобы человеку далеко не ходить. Сначала в пивнуху — за пивом. Потом, если что не так, — в аптеку, за таблеткой. А если совсем не так — вот она, наркология, рукой подать. Всё по-соседски, всё рядом. Берегут человека, заботятся. — Он поднял стакан, салютуя невидимой Самаре. — За Самару, братцы! За то, что есть ещё на земле города, где пиво — это вода, а пивнухи — это храмы!

Все засмеялись. Маньяк, который в жизни не пил ничего крепче хорошего коньяка, покачал головой с видом человека, услышавшего байку про чужую планету. Пат хохотал открыто, заразительно, и Падла, краем глаза глянув на него, с явным усилием не добавил к своему рассказу пару слов, которые при Пате не говорил никогда — даже под угрозой провала операции. Я заметил это лишь потому, что знал, куда смотреть: губы у Падлы дрогнули, сжались, разжались, и вместо крепкого словца он выдохнул только:

— …вот так-то, ребята. И не говорите потом, что я вам ничего не рассказывал.

Я улыбнулся в стакан. Падла при Пате не ругался — не из стеснения, а из того странного уважения, какое старые сорвиголовы питают к человеку, который вырос в чужой роскоши и навсегда остался тихим. И байка его была тем ценнее, что он рассказывал её, то и дело оступаясь на самом краю, — и ни разу не сорвался.

Трапеза шла своим чередом. Шашлык кончался, но Чингиз, не спрашивая, приносил новый — и каждый раз мясо оказывалось ещё сочнее, ещё дымнее, будто он берёг лучшее напоследок. Кто-то допивал вино, кто-то наливал по новой рюмке водки, и я ловил себя на том, что мыслями то и дело ныряю обратно — на дно разговора, туда, где лежала стена, которую мы решили строить. Трапеза у Чингиза была как песок на дне: тёплая, надёжная, держащая тебя, пока ты собираешься с силами перед следующим погружением.

Наконец Падла отодвинул пустой стакан, сыто откинулся на спинку скрипучего стула и подытожил:

— Хорошо посидели. Закуска — царская. Разговор — тоже. Только вот разговор наш, братцы, пока на словах. А дело — оно впереди, и дело это — как тот шашлык: пока не начнёшь жарить, не поймёшь, что к чему.

— Жарить начнём завтра, — сказал Маньяк, и в голосе его снова прорезалась та спокойная уверенность, с какой он всегда брался за невозможное. — Семечко есть. План есть. Ядро напишу я. Пат обвязку сделает. Ты, — он кивнул Падле, — свяжешь. А когда стена будет готова — поедем к Зуко и попросим у него ключ. Пусть рассказывает нам про этику ключей хоть до утра. Лишь бы открыл.

Я слушал и смотрел, как над Осетром догорает последняя полоса заката, как в темнеющей воде отражается тёплый свет из окна дачи. Все мы четверо — дайверы и хакеры — привыкли жить на поверхности: в коде, в железе, в реальных городах, в пивнухах, которые потом не забываются. А нам предстояло то, что не умел никто: не нырнуть в готовую глубину, а построить дно под собой, плывя. Где-то в Питере, в офисе с вывеской ShieldBank, человек по имени Зуко ещё не знал, что мы строим для него дверь. Но мы её построим. А потом постучим — и пусть он сам решает, открывать или нет.

«Осталось достучаться до Зуко», — повторил я про себя и усмехнулся. Красиво сказано. Только стучать мы будем не в дверь, которой нет, а в дверь, которую построим сами. На это уйдёт не одна ночь. Но у дайверов и хакеров всегда было одно преимущество перед здравым смыслом: мы умеем верить в то, чего ещё нет. Как Падла — в своё рязанское «Жигулёвское», которое не променяет ни на какое «Вакано». Мир держится на таких вещах. И на стенах, которые мы строим сами, — чтобы потом, если понадобится, биться в них головой.

Чингиз поднялся, подбросил в мангал углей, и синие языки пламени лизнули темноту. Трапеза кончилась. Дело начиналось.