Человек в белом шарфе

Иногда мир стоит на принципиальности.

А иногда из–за нее же и падает.

Шел дождь.

Ничего удивительного, обычное дело для Питера.

Бежали по тротуару люди, подняв воротники, раскрыв зонты, быстрые, суетливые как муравьи. Катили машины, разбрызгивая воду из луж, не ясно, то ли смывая грязь, то ли пачкаясь еще больше.

Грязные машины – тоже обычное явление для Питера.

Абрамов Александр припарковался на узком пространстве между черным БМВ и видавшей виды Волгой и, наклонив голову, словно это могло помочь спрятаться от дождя, побежал к воротам.

Очередь он занял со вчерашнего дня. Адвоката не было, но Саша и не ждал его – они договорились заранее, что Саша позвонит, если будут какие проблемы, а нет, так пообщается с обвиняемой наедине.

В самом деле, что дергать занятого человека, если все ясно по первому допросу?

В следственный кабинет была очередь, пришлось ждать. Когда он вошел наконец в тесную дурно пахнущую комнату под номером пять, натикало уже десять утра.

Саша разложил перед собой бумаги, вытащил две ручки – одну, чтобы писать, другую – так, для подстраховки.

Он не любил, когда в самый неподходящий момент заканчивались чернила.

Отворилась дверь, и конвоиры ввели в кабинет обвиняемую. Усадили напротив Саши и ушли. Замок лязгнул, закрываясь.

Следователь и обвиняемая остались одни.

– Здравствуйте, – сказал Саша. – Меня зовут Абрамов Александр Валентинович, и я ваш следователь.

– А старый куда делся? – спросила женщина. Они всегда его задают, этот вопрос, волнуются, будто бы от того, кто расследует их дело, что–то действительно зависит. – С ним что–то случилось?

– Ничего не случилось, – Саша мог бы сказать: «Не твое дело», но зачем? Гораздо проще работать с человеком, если не относишься к нему как к говну, а он к тебе – также. – Просто у него оказалось слишком много дел, а я недавно закончил несколько своих, и вот, мне дали ваше. Просто распределение нагрузки.

– Ясно.

В кабинете установилось молчание. Саша достал копию старого протокола допроса, украдкой поглядывая на обвиняемую.

Он представлял себе ее как–то иначе. Нет, он видел, конечно, ее фотографию в паспорте, но в паспорте все выглядят прилично – все причесанные, накрашенные… А потом в обдолбанных наркоманках так сложно узнать в прошлом красивых девочек.

Эта была иной. Слишком… чистой, что ли.

Обвиняемая заметила, что следователь изучает ее и улыбнулась. Улыбка была тонкая, блеклая. Но добрая.

– С вами здесь хорошо обращаются? – спросил Саша для проформы.

– Спасибо, все вполне приемлемо. Я понимаю, что могло быть гораздо хуже, и не жалуюсь.

– Если будут какие –то замечания, говорите мне или пишите.

– Предыдущий следователь мне такого не предлагал.

Абрамов лишь пожал плечами. Все работали по–разному.

– Итак, передо мною лежит ваш первый допрос – допрос в качестве подозреваемой. Я приехал допросить вас уже в качестве обвиняемой. Говорю сразу – времени у меня немного, а ваш адвокат задерживается…

– Мне не нужен Семен Петрович, спасибо. Я не скажу ничего нового. Вы можете переписать мои прошлые показания, а я поставлю подпись.

– Татьяна Эдуардовна, если вы отказываетесь от дачи показаний…

– Я не отказываюсь. Если хотите, перескажу вам все заново, это займет кучу времени. Кому это надо? И – пожалуйста – давайте без отчества. Не думаю, что мне больше лет, чем вам.

Саша нахмурился. Он не любил, когда ему напоминали про возраст. Бесило, когда зэки отказывались воспринимать его всерьез, бесило, когда свидетели, так долго отказывавшиеся ходить на допросы, приходили наконец в сопровождении оперов и смотрели на него с чувством превосходства: ну как, мальчик, один ты с нами ничего поделать не можешь?

– Есть определённые формы общения с обвиняемыми, Татьяна Эдуардовна, и я не желаю их нарушать.

Она пожала плечами. И его это почему–то разозлило.

Он был хорошим следователем, профессионалом, и внимательно изучил ее дело. И ее личные данные – тоже. Девочка закончила не что–нибудь, а Финэк! Была на хорошем счету. Все родственники и родные отзывались о ней как о святой! Молодая, красивая, талантливая…

И она спокойно сидит тут перед ним, пока ее жизнь катится под откос! Даже адвоката взяла по пятьдесят первой, отказалась от юриста по соглашению! «Чтобы мама не тратилась».

Закоренелые преступники – и те пытались уверить всех и каждого в своей невинности. А тут абсолютно положительная девка спокойно брала на себя вину…

Бред какой–то.

– Скажите, Татьяна Эдуардовна, – закипая спросил Саша. – Вам действительно плевать, что будет с вашим делом, или вы притворяетесь?

Она слегка наклонилась над столом. Поправила выбившуюся из–за уха прядку. Взглянула: остро, пронзительно.

– Мне не плевать. Но о чем тут можно говорить? Прошлый следователь показывал мне бумаги. Там все верно. Я согласна с… квалификацией. Я понимаю, что она останется прежней, каким бы мотивом я ни руководствовалась. Так зачем засорять дело и вашу голову?

– Мотив порой может иметь решающее значение… – начал Саша.

– Не в моем случае.

Абрамов немного помолчал. С одной стороны, было бы правильно переписать ее прежние показания… что–то останавливало. Он любил понимать своих обвиняемых. А ее он не понимал.

– Могу я поинтересоваться, что вас не устраивает в плане мотива? – спросил он.

– Личная неприязнь.

– А был какой–то другой?

– Не знаю точно… Просто личная неприязнь – это что–то такое… вроде ненависти, что ли. Желание сделать плохо кому–то другому. А у меня этого ничего не было. Я понимаю, бумага все стерпит, но это так глупо звучит…

– Этот мотив не влияет на квалификацию содеянного.

– Вот и прошлый следователь мне то же самое сказал. Так какой смысл об этом спорить?

– Смысл есть, – возразил Абрамов. – Нам Верховный Суд говорит обязательно выяснять мотивы содеянного. Так что будьте добры рассказать, Татьяна Эдуардовна.

– Это долгая история.

– Это моя работа – слушать ваши долгие истории.

– Я даже не знаю, с чего начать…

– С начала.

– А, вы любите клише, – она усмехнулась.

– Бывает иногда, – не дал себя сбить Саша. – Рассказывайте.

– Александр Валентинович, давайте все–таки не будем.

– Будем. Вы не поверите, Татьяна, но вы – не единственная, чье дело мне приходилось расследовать. И – хочу сказать без ложной скромности – свою работу я привык делать хорошо.

– Ну что же, – улыбнулась она одними губами. Глаза у нее были грустными. – Тогда слушайте.

Мы познакомились, когда мне было всего двадцать.

Как это обычно бывает, на студенческой вечеринке в общаге. Я помню этот момент прекрасно – я сидела у окна, а он зашел в комнату… и все вдруг потеряло свое значение. Я оборвала разговор на полуслове.

А он сразу же пошел ко мне.

Нам все завидовали. Говорили: «Ну надо же, какая пара, какая красивая любовь». А она и была красивой.

Он носил мне розы. Мне нравились бледно–розовые, а еще я любила, когда из них составляли букеты, такие, с ирисами или другими сиреневыми или синими цветами. Считала это сочетание очень нежным.

Андрей смеялся надо мной, но букеты исправно покупал.

Мы любили уютные кафе и рестораны, могли сидеть в них часами… Любили гулять по вечерам, а иногда он брал у отца машину, и мы просто колесили по городу.

После окончания институтов мы решили пожениться.

В последнее время он много учился, говорил, в Политехе сильно нагружают. Я не жаловалась, сама училась. И работала – нас на последнем курсе уже хорошо брали на работу… Но мы дорожили каждой минутой, которую проводили вместе.

Был обычный вечер. Хотя нет, какой же обычный, если мы были вместе? Начало июля, дипломы защищены, родители разъехались по дачам. Мы гуляли допоздна.

Я помню, мы шли по парку, и мне вдруг стало так хорошо–хорошо. Я раскинула руки и побежала по тропинке, и мне казалось, вот–вот смогу взлететь.

А он бежал рядом, и мнилось: у нас обоих вот–вот крылья раскроются, полетим высоко–высоко…

Я смотрела на него, и думала – вот до чего же мне повезло. Он был высокий такой, статный, очень красивый. Светловолосый. Я рядом с ним, наверное, серой мышкой смотрелась.

Вы часто ходите по темным переулкам? Наверное, нет, вы же следователь, вы прекрасно знаете, что в этих темных переулках нас может поджидать.

И мы не ходили. Старались не ходить.

Мы жили рядом. Если идти прямо по Подвойского, его дом был крайним на пересечении с Большевиков, а мой – во дворах, ближе в сторону Солидарности. И тем вечером мы направлялись к нему.

А я почему–то не захотела.

Ну вот бывает так, не хочешь куда–то идти, и все. Я уперлась – пойдем ко мне. Родителей все равно нет. А у меня бутылка вина в серванте. И сыр – маасдам, его любимый.

Андрею было все равно. Он посмеялся, взял меня за руку, и мы пошли. В самом деле, мы столько же раз ночевали у меня, сколько и у него. Не было разницы.

Но в этот день была. Мы не туда повернули на этом перекрестке: пересечении Подвойского и Товарищеского.

Знаете, я никогда не думала, что один жалкий поворот может столько всего изменить…

Мы шли по улице, взявшись за руки, когда вдруг услышали крик. Андрей дернулся было в ту сторону, но я удержала. Вызывать полицию, кричать: «Пожар!». Я была готова на все, только не отпускать его туда.

Но ходить никуда и не надо было. Я сделала шаг назад, и у меня под каблуком что–то хрустнуло. Наклонила голову и увидела помаду. А потом еще туфлю, справа от меня, около машины. А затем – как в кустах у этой машины что–то копошится.

Андрей тоже это увидел и сделал мне знак уходить. Куда там. Я очень, очень сильно боялась, но пошевелиться не могла. И мы услышали:

– Ну что ты там копаешься? Все цацки я уже снял…

И из–за угла прямо на нас вышел высокий парень: черная куртка, черная шапка. А потом еще один – точь в точь такой же, только ростом пониже. Возившийся у машины разогнулся, и мне показалось, я увидела край белого шарфа.

А потом они быстро переглянулись и кинулись на нас.

Мне потом уже рассказали: в этом дворе за минуту до нашего появления ограбили семейную пару. Женщину оглушили и оттащили в кусты, а мужчину слишком сильно ударили по голове и проломили череп. По количеству крови было понятно, что труп, значит, дело стало «мокрым». А мы оказались свидетелями этого дела.

И нас решили… убрать.

Я плохо помню, как Андрей оттолкнул меня. Он кричал что–то вроде: «Беги!», и я даже попыталась. Но, понимаете, когда тот, с белым шарфом, налетел на него, ударил в живот…

Когда Андрей согнулся, я еще ничего не понимала. Мне хотелось кричать ему: «Ну же, давай, разгибайся! Поднимайся, что ты упал?!». Я поверить не могла, что он может упасть от одного удара.

А первые двое подбежали ко мне, и я увидела нож в руке одного из них.

Я закричала, кажется, и тут второй ударил меня, затыкая. Я отшатнулась от удара, почувствовала вкус собственной крови во рту, а потом упала.

Я слышала шаги. Они удалялись. Я до сих пор не понимаю, почему тот, с ножом, не добил меня. Я сильно ударилась, из головы шла кровь, может быть, решил, что все равно умру… Не знаю, только помню, как я поползла к скорчившемуся на земле Андрею.

Он лежал скорчившись, прижав колени к груди. Я подползла к нему, взяла за плечо. И только тогда поняла, почему он упал от единственного удара. У него был распорот живот, и кровь лилась и лилась на асфальт.

Я не видела ее, просто потрогала и почувствовала липкое. Подняла ладонь к фонарю и увидела, что она вся красная.

И завыла.

Остальное – как в тумане. Вроде зажигался свет в окнах. Люди вызывали скорую, полицию.

Я сидела на асфальте, держала Андрея в руках, а он уже и не дышал почти. Мне сказали, вроде как шок, а потом он просто истек кровью. Тот урод лезвие воткнул ему прямо под печень и повредил артерию…

На следующее утро, когда я пришла в себя в больнице, я вышла в коридор, хотела идти к нему, искать его, ведь он же должен был быть тут же, в Александровской.

Но вы понимаете же, он же умер… Прямо там, на асфальте, в двух шагах от моего дома… Умер…

Девушка запнулась. Слезы – крупные, прозрачные – текли по ее щекам.

Саша, словно очнувшись от сна, протянул ей упаковку бумажных платков.

Она звучно высморкалась, вытерла мокрые щеки.

– Не очень понимаю, какое отношение все это имеет к вашему делу, – осторожно заметил Абрамов.

– Я же говорила, – девушка вернула ему оставшиеся платки. – Это долгая история. Давайте ваш протокол, я подпишу его, и мы разойдемся довольные друг другом.

– Нет уж, Татьяна Эдуардовна, – Александр взглянул на часы, увидел, что на них едва ли не двенадцать, встал и начал собираться. – Так дело не пойдет. Сейчас я вашу историю дослушать не могу, у меня допрос свидетеля через час, а мне до отдела еще ехать и ехать, но, не сомневайтесь, я вернусь завтра. И мы с вами закончим.

Девушка развела руками.

Жест человека, отчаявшегося кого–то в чем–то разубедить.

Абрамов вышел из изолятора. Дождь кончился, оставив после себя на неровном асфальте глубокие лужи. Из–за серых облаков нерешительно выглянуло солнце.

Саша глубоко вздохнул и направился к машине.

В отделе его уже ждали. На стуле возле кабинета, в облаке перегарного амбре, сидел мужичонка. На нем болталась видавшая виды кожанка, на правом рукаве которой Абрамов увидел криво приляпанную заплатку; спортивные штаны непонятного, то ли зеленого, то ли синего цвета, натягивались на острых выступающих коленях. Когда он поднял голову, услышав шаги следователя, Саша увидел испитое бледное лицо с проплешинами на тех местах, где обладатель лица удосужился пройтись бритвой.

– Вы Абрамов? – спросил мужик хриплым голосом и закашлялся.

– Я. Проходите.

Они вошли в кабинет. Коллеги Абрамова, старшего следователя Петрова, внутри не было, так что Саше еще пришлось повозиться с замком – его не первый месяц заедало и на то, чтобы попасть на собственное рабочее место, порой уходило минут по десять.

Мужик терпеливо ждал, пока откроется доступ в святое святых.

Наконец, дверь сдалась.

– Проходите, присаживайтесь, – Саша указал на стул напротив стола, уселся сам, достал из портфеля чистые листы протокола. – Паспорт будьте добры.

Брать вонючий, замызганный документ в руки откровенно не хотелось, но пришлось. Сделав отметку в памяти – обязательно после ухода свидетеля вымыть руки – Абрамов старательно переписал данные мужика в протокол. Привычно отбарабанил фразу об ответственности за дачу ложных показаний, предупредил по ст. 51 Конституции… зачем – сам не знал, многие его коллеги это опускали, но Саша как–то с самого начала решил быть правильным следователем – и был, насколько это было возможно.

Протянул протокол для подписи, не давая свою ручку – кивая на «дежурную», привязанную ниткой (чтоб не уволокли) к ножке стола.

Свидетель расписался, машинально попытался сунуть ручку в карман – помешала веревочка, и вернул на место.

Для допроса все было готово.

– Скворцов, вы помните события 21 февраля?

– Плохо, – мужик покачал головой. – Все были пьяные: и я, и Степа, и Маринка…

– Давайте по фамилиям. Кто, кроме вас был в квартире?

– Так… Степа Стеблов, Марина… не помню фамилию, на «И» какая–то, я и, значит Миша Борман.

– Борман – это фамилия.

– А черт его знает. Его все так называют, Борман и Борман. С ним была Наташа, ее фамилию не знаю.

– Так, Наташа пришла с ним?

– Да, вроде… А может он потом ее позвал… Не помню я, выпил много.

«Вот так всегда, – с тоской подумал Саша. – Напьются, морды побьют друг другу, мебель поломают. Не повезет – за ножи похватаются. Совсем не повезет – кто–то кого–то запорет».

Ему казалось, что «по–пьянке» в стране совершается едва ли не 90 процентов убийств.

Допрос уныло тянулся. Свидетель толком не помнил ничего. Помнил, что пришел в квартиру к друзьям, что взяли бутылку водки, и понеслось. В какой–то момент пришли еще люди, принесли еще водки. Потом кто–то из гостей оскорбил хозяйку квартиры Марину, а та схватилась за нож.

Результат: хозяйка–алкоголичка в изоляторе, труп, бывший Борманом, на столе у патологоанатома, он, Саша, вынужден сидеть в кабинете, стремительно пропитывающемся духом перегара, и выслушивать свидетеля, по десятому разу заводящего одну и ту же шарманку.

Спустя два часа он, утомленный больше некуда, вышел на свежий воздух. Пахло весной, и он подумал, не случайно ли, что в его практике именно весной встречались самые неприятные преступления? Самые психологически сложные для него?

Было ли это вызвано общим настроением людей, ждущих чего –то хорошего, а потому болезненно реагирующих на плохое? Или это его собственное настроение стало виной его же болезненному восприятию?

Зазвонил в кармане телефон.

– Да, Настя, – ответил Саша.

– Когда ты будешь? – спросила она. Спокойным будничным тоном, уже в который раз не рассчитывая получить ответ «скоро». – Я тут треску вроде неплохую купила, да бутылочку Совиньон Блан взяла.

Саша представил треску, нежную, ароматную, исходящую соком. Представил гарнир к ней – что–нибудь свеже–овощное. И бокал, красивый дутый бокал, до середины налитый белым ледяным вином.

Вздохнул с сожалением, отгоняя прекрасное видение.

– Через пару часов, не раньше, Насть. Мне еще с бумагами поработать надо.

– Ну давай, только не затягивай, – ответила прекрасная, самая терпеливая в мире женщина. – Иначе ни рыбы, ни вина тебе не достанется.

Абрамов повесил трубку и понуро поволокся в отдел.

По дороге вспомнил, что завтра снова ехать к Матвеевой.

И настроение стало еще гаже.

В изоляторе было пусто. То ли виною был хороший день, на редкость теплый и ясный для Питера, и многочисленные адвокаты решили провести его вне сырых унылых стен, то ли что–то еще, но кабинеты были не заняты и Саша без труда выбрал себе поприличнее и попросторнее.

Матвееву ввели спустя десять минут.

– Здравствуйте, Александр Валентинович, – сказал она, едва появившись на пороге. – А я, признаться, не думала, что вы такой обязательный, и не ждала.

– Если я обещаю, я делаю, Татьяна Эдуардовна, – ответил следователь.

Она улыбнулась и села на скамейку напротив.

Сегодня она выглядела совсем по–другому. Волосы, вчера убранные в хвост, она сегодня распустила, да так, что они занавешивали левую половину лица. Двигаясь, она старалась, чтобы густая черная волна оставалась на месте.

Абрамов подошел к ней и бесцеремонно убрал локоны с девичьей щеки. Так и есть. На скуле отчетливо виднелся след от ногтей.

– Тааак… и кто это тут постарался?

Матвеева тряхнула головой, возвращая волосы на прежнее место.

– Не важно. Мы уже разобрались.

– Татьяна Эдуардовна!

– Я же сказал, Александр Валентинович, мы разобрались. У меня это не первый в жизни конфликт.

– Я не думаю, Татьяна Эдуардовна, судя по вашему прошлому, что в вашей жизни случались конфликты, в ходе которых вам под ребра могли загнать перо. Это вам не цивилизованные люди, это, говоря простым русским языком, быдло.

– Ну, если я сижу среди них, то, вероятно, тоже отношусь к быдлу, а значит, бояться нечего, – холодно бросила Матвеева.

Абрамов замолчал.

Он не хотел ее обидеть. Совсем наоборот. Ее, отличную от других, он особенно выделял и выделял в положительном плане. Если бы он возбуждал это дело, он бы не вышел в суд с ходатайством об аресте. Ему претила мысль о том, что такая приличная девушка может сидеть… ну да, с быдлом.

Матвеева, видимо, тоже что–то такое для себя поняла.

Она улыбнулась, мягко, извиняясь своей улыбкой, и Саша вдруг улыбнулся в ответ.

– Ну, приступим? – спросил он, доставая ручку и бумагу.

К его удивлению, она покачала головой:

– Сначала у меня есть одно условие.

– Какое? – удивился Александр.

– Я рассказываю слишком личные моменты своей жизни, и я не хочу делать это для человека, который со мною «на Вы».

Саша задумался, но лишь на мгновение.

– Тогда и ты меня тоже – «на ты».

Она кивнула.

И рассказ полился.

Когда я немного пришла в себя, меня начали таскать к следователю. То есть, сначала он пришел в больницу, но я была в таком состоянии, что связных показаний у меня взять не удалось.

Целую неделю я сидела на успокоительном. Слезы текли и текли, я то и дело ударялась в истерику.

Мама дежурила у моей кровати, убирала все острые предметы. Боялась – руки на себя наложу.

Я сама не могу понять, как пережила эти страшные недели. Помню, что долго отрицала очевидное, уверяла и себя, и окружающих, что Андрей просто не мог умереть.

Его похоронили без меня, этого его родителям я так и не простила. В самом деле, ведь могли же подождать, пока меня выпишут из больницы?! А так, не дать в последний раз увидеть, прикоснуться, поцеловать…

Я пришла на могилу на третий день после похорон. Они не скупились, его родственники, купили приличный участок земли. Видимо, сами потом рядом лечь рассчитывали. Небольшой холмик на этом пространстве казался таким… одиноким.

Все вокруг было завалено венками. С лентами, черными с золотыми надписями лентами.

От мамы и папы. От бабушки. От тети. От дяди. От сестры – видимо, двоюродной, он единственный ребенок в семье был.

Понимаешь? От всех по венку, а от меня – ни одного. Словно и не было его в моей жизни, а меня – в его.

Я была с этим не согласна. Я принесла с собой охапку роз: огромных белых роз. Я скинула с холмика его могилы эти венки, мерзкие искусственные венки, и понатыкала роз везде, где было можно.

На следующий день я приехала снова.

На его могиле никогда никто не видел увядших цветов.

Андрея не было, но жизнь пыталась идти. Я уже сказала, меня таскали по допросам. Несколько раз водили на опознание, предъявляли каких–то мужиков, совершенно одинаковых на вид. А я, да что я могла? Я же не видела нападавших. Их лица были в тени.

Долгими ночами я лежала без сна, пытаясь вспомнить хоть что–нибудь о человеке с белым шарфом. Но не вспоминала. Я не могла описать ни его рост, ни осанку, ни походку. Словно он был призраком.

Призраком, пришедшим с того света, чтобы убить Андрея.

Я знаю, следствию немного помогли показания второй пострадавшей. Ей тоже было плохо, у нее убили мужа, но то ли она не слишком сильно его любила, то ли легче переживала стресс. Она описала каждого из трех, и именно из ее описаний я узнала о молодом худощавом мужчине славянской внешности, ростом 170–175 см, в черном пальто.

И все.

Это были единственные приметы человека, отнявшего у меня мою любовь и мою жизнь.

Ты, должно быть, понял, дело стало типичным «глухарем». Я билась как рыба об лед, мучилась, звонила следователю, пытаясь узнать, что, ну может быть, в деле есть какие–то подвижки.

В конце–концов я утомила его и он сказал, что производство по делу приостановлено в связи с розыском.

Но я–то знала, что они никого не найдут.

И мою боль дополнил гнев. Я люто ненавидела мерзавцев, убивших Андрея, а больше всех – того самого с белым шарфом, того, кто нанес тот смертельный удар. Веришь или нет, я за него даже свечку перевернутую в церкви поставила. Плакала и говорила себе, что попадись он мне, и я отомщу. Поступлю с ним так же, как он поступил с Андреем. Зарежу как собаку. Я поднималась по утрам и произносила эту клятву как мантру, дающую мне сил прожить еще один день. Засыпая, я напоминала себе, что настанет новый день, и, может быть, тогда я приведу то, в чем клялась, в исполнение.

Я никогда раньше не хотела, чтобы другому человеку было так плохо…

Матвеева замолчала. Задумалась, одинокая слеза потекла по ее щеке. Абрамов, уже готовый к такому исходу, протянул ей пачку бумажных платков.

Она плакала молча, и от этого было еще тяжелее. Так плакала Настя, когда ее кто–то обижал: молча, без единого всхлипа. Страшно, потому что в рыданиях облегчается душа.

– Хочешь, мы продолжим завтра? – спросил он неожиданно для себя, хотя решил уже, что не может позволить себе потратить еще один день на этот допрос.

Матвеева кивнула.

Договорившись с сотрудниками изолятора и забронировав себе на завтра кабинет, Абрамов вышел во двор. Адски хотелось курить, и он машинально искал пачку сигарет в кармане, пока не вспомнил, что ее там нет и быть не может. Курить он бросил пять лет назад.

Зазвонил телефон.

– Саш, ты далеко? – послышался в трубке голос Петрова. – У меня тут аврал полный, а на Дыбенко опять поножовщина с потерпевшим. Ты не съездишь, а?

– Съезжу, – обреченно вздохнул Абрамов.