Имя назовет Мальвина

Посвящается тому, кто когда-то рискнул жениться на одногруппнице за печенье. Люблю тебя. Сейчас и всегда. В любом из реальных и вымышленных миров.

Продолжение романа об Алине Малининой. Книга вторая. История является художественной. Все совпадения ситуаций, имен и фамилий – случайны. Приятного чтения!

Пролог

My Way – Chase Holfelder

В эту могильную плиту можно смотреться как в зеркало. Девушка на черном граните один в один на меня похожа, но есть различия, и главное из них – она улыбается, а я – нет.

– Так не годится, Ри! – Я достаю из черной каменной вазы замерзшие и потемневшие розы. Меняю на свежие. – Чтоб ты знала – это выглядит как предательство! Второе предательство, между прочим. И если в первый раз от тебя ничего не зависело, то сейчас ты ушла, потому что сама так решила: не спросив и не попрощавшись!

Вороны поглядывают с голых деревьев на горстку миндального печенья на блюдце, но приближаться не решаются – слишком много от меня сегодня шума.

– Если бы ты удосужилась спросить, Ри, – продолжаю я возмущенно отчитывать сестру, – то я бы сказала, что ты всё ещё мне нужна! И что грош цена твоим обещаниям про «сейчас и всегда»!

Мне кажется, что Рина всё же слышит меня, особенно здесь, на кладбище. И что её можно уговорить вернуться. Осторожно счищаю носком ботинка снег, налипший на плитку у надгробия. Прячу руки в карманы теплого коричневого пальто. Ветер уже сорвал со свежих роз несколько лепестков, но утащить не сумел, потеряв в завитках кованой оградки.

– Больше не стану носить розовый норфолк. И вообще твои вещи я вчера в шкафу оставила, – мрачно заявляю я, не уточняя, что оставленная в шкафу одежда Ри до сих пор мокрая от моих слёз. Сняв с головы шапку, позволяю серо-голубым локонам рассыпаться по плечам: – И волосы перекрасила, как видишь. Знала бы ты, как обалдела колористка, когда увидела у меня на шее твою родинку. Но я больше не буду тобой, так что кулон и родинка – это всё, что теперь от тебя осталось!

Жду, что голос Арины снова зазвучит в голове с каким-нибудь протестующим комментарием, но сестра молчит. Мне отвечает лишь пара воронов, карканьем намекая, что пора бы и честь знать. Как минимум, пора смириться, что последняя из моих надежд не оправдалась. И всё-таки я снова тихо прошу:

– Вернись, – голос садится, превратившись в полушепот. – Вернись, пожалуйста!

Молчание – это тоже ответ. Ничего уже не будет хорошо и ничего не будет как прежде. В глубине души я была к этому готова. Семенов говорил, что мне придётся научиться жить с этим. Его обещаниям про «сейчас и всегда» тоже грош цена. Ри сказала бы, что я сама его оттолкнула, но Ри здесь нет. Больше нет.

– Ну и ладно! – выкрикиваю я так громко, что самый смелый из воронов, пытавшийся подобраться к печенью, взмывает в серое небо. – Ну и как хочешь! Представить себе не можешь, как сильно я на тебя злюсь!

Я натягиваю шапку и поплотней свожу края ворота пальто, а потом решительно и не оглядываясь шагаю к машине.

Глава 1. Сказка на ночь

Lions Inside – Valley of Wolves

Сомневалась, стоит ли вообще заезжать к отцу, а решившись, втайне надеялась, что его не окажется дома. В последнее время у нас разговоры не клеятся, а каждая встреча заканчивается скандалом. Мы словно жители разных планет, изъясняющиеся на непонятных друг другу языках. Нам даже говорить не всегда нужно. Иногда, как сейчас, бывает достаточно одинаково-тяжелых взглядов из-под одинаково-нахмуренных бровей.

– Мне доложили, что ты вернулась, – кивает папа, со стуком опуская на стол полупустой бокал.

Когда мы с Ариной приезжали вдвоём, он выходил на крыльцо, чтобы нас встретить, но одной меня недостаточно даже для того, чтобы отец вышел из-за стола. В этом доме прошло наше детство, да и вообще большая часть жизни. Образы из прошлого моментально заполняют сознание – доверху. Этот цветочный горшок мы перевернули, когда нам было пять. Вон там, за диваном, когда-то нарисовали на обоях радугу, а о край камина Ри много лет назад до крови рассекла лоб. Приходится усилием воли выгнать надоедливые картинки из головы.

– Наврали, – хмыкаю я, расстегивая пуговицы пальто. – Я заезжала в квартиру за вещами и завтра возвращаюсь к работе.

Собеседник кривит губы в усмешке. Я тоже так умею. У него научилась.

– Не наигралась, значит, – констатирует папа и кивает на моё место за длинным пустым столом. – Ужинать будешь?

Я всегда сидела слева от него, а Ри – справа. Место напротив – мамино и пустует столько лет, сколько я себя помню. Если у отца и были отношения с другими женщинами, то здесь ни одна из них не появлялась. Дом, а в особенности столовая – это свято. Для него. Для меня. Поэтому для выяснения отношений мы обычно выбираем другие места.

– Буду. – Кивнув, небрежно бросаю пальто на кресло. Признаю необходимость поесть перед дорогой. Пока хозяин дома отдаёт распоряжения помощнице, устраиваюсь за столом и не без гордости заявляю: – Я нашла убийцу Ри.

– Ты? – с сомнением переспрашивает папа и аккуратно кладет приборы на стол.

Отец откидывается в кресло и обводит меня скептическим взглядом. Не верит. Потерпевшим по делу признан он, но Тетерин предоставил мне право право сообщить ему лично.

– Я.

Выдерживаю ещё один тяжелый взгляд, а потом, не дождавшись вопросов, рассказываю про Тихомирова. Сейчас это немного видоизмененная история. В ней я просто сложила улику к улике, как паззл. В ней нет Семенова с монтировкой. Нет боли от укола в предплечье и дилеммы о мести. В ней мне вообще ничего не угрожало.

Приходится прерваться на время, пока новая домработница сервирует стол. Очередная предыдущая уволилась, не выдержав папиного взрывного характера. Мы с ним похожи. Возможно, потому и не ладим. Он слушает молча – не перебивает и, кажется, даже не двигается. Но когда я заканчиваю говорить, безэмоционально резюмирует:

– В таком случае я не могу понять, что тебя до сих пор там держит, Ли?

– Может то, что там признают мои заслуги и хвалят за хорошо выполненную работу? – лениво предполагаю я, вилка за вилкой отправляя в рот ризотто с морепродуктами.

Я ведь сразу не обманывалась на его счет и не ждала оваций. Настолько привыкла быть неугодной дочерью, что даже стала получать от этого удовольствие.

– Тебя похвалить, чтобы ты уволилась? – Папа со скепсисом клонит голову к плечу, и я только сейчас замечаю, что за этот год он полностью поседел. – Выдать медаль? Грамоту? Чего ты хочешь, Ли?

В детстве этого было достаточно, чтобы договориться: сделать так, как я хочу, чтобы я сделала так, как хочет он. Папе ещё тогда следовало догадаться, что я вырасту юристом, а не ресторатором.

– Просто хочу сама делать выбор, – отвечаю я, поднимая на него взгляд. – Ошибочный, неудобный или нежелательный для тебя – он всё равно мой.

Отец покачивает бокал, наблюдая за тем, как вино плещется по стеклянным стенкам – добирается почти до края, но остаётся внутри. Спустя минуту раздумий, он произносит с тяжелым вздохом:

– Делая его, не забывай, что в бизнес вложена не только душа твоей матери, но и душа сестры. С тех пор, как её не стало, дела сети идут не лучшим образом. Я не брошу Меркурий до последнего, но я не вечен, Лина.

Молча ем, размышляя над сказанным до конца ужина и когда покидаю полный воспоминаний дом, тяжелые мысли, прилипнув к подошве ботинок, отправляются следом. Папа прав – для того, чтобы бизнес шел в гору, делом нужно гореть. Так, как горели мама и Ри. Их души действительно вложены в Меркурий, но моя душа к нему совершенно не лежит. Может проблема в том, что её просто нет? С некоторых пор у меня появились на этот счет определенные сомнения.

Я ведь, оказывается, запросто могла стать убийцей. Если бы не Ри и Костя, уже дала бы явку с повинной и сидела сейчас не за рулем Гелендвагена, а в следственном изоляторе. Разглядывала бы первые звёзды не в глянцевое лобовое стекло, а в маленькое зарешеченное окошко под потолком. Ужинала бы не ризотто, а разваренной кашей.

Эти мрачные мысли всю дорогу грызут изнутри надоедливыми мелкими насекомыми. Заставляют сомневаться в себе, превращая содержимое черепной коробки в клубок неразрешимых противоречий. Перед отъездом я почти полчаса стояла в гараже между двумя одинаковыми джипами – черным и белым. С трудом удержалась от желания уехать на белом, но я ведь пообещала себе больше не брать вещи Ри. Её в них нет. Нет в моей голове. Нет на кладбище. Нигде.

Когда путешествуешь с комфортом, дорога в пару сотен километров кажется короткой. Преодолев хитросплетения обледенелой трассы, в начале восьмого я въезжаю в город – неприветливый и сонный. По пути покупаю продукты на неделю: потом на это не будет ни времени, ни желания. Экономить нет смысла. Я больше не скрываюсь. Я больше не приманка для загадочного убийцы. Я – это я.

Парковка возле дома плотно заставлена. Приходится дважды объехать вокруг пятиэтажки, чтобы констатировать: машину поставить негде. Абсолютно. Раньше надо было приезжать. Можно, конечно, найти где-нибудь платный паркинг и добраться оттуда на такси, но не хочется. К тому же, одно место у дома всё же есть. Проблема в том, что я знаю, кому оно принадлежит. Не только я – всем жильцам об этом известно настолько хорошо, что никто не осмеливается ставить машину там, где обычно ночует черная Камри. А я вот осмеливаюсь.

Понятия не имею, где носит Семенова, но если он по прибытии захочет высказать претензии – с удовольствием выслушаю. Будь Ри всё ещё в моей голове, сказала бы, что на самом деле я жду, чтобы Костя сам сделал в мою сторону первый шаг. Пусть так. За эти два дня, что он никак не давал о себе знать, я успела соскучиться.

С усмешкой выгружаю из машины пакеты и возвращаюсь домой. Принимаю горячий душ и не торопясь, готовлю на ужин салат с тунцом. Сытость и чашка горячего чая с медом настолько погружают в благодушное состояние, что я даже вызов от Фомина не сбрасываю. Устроившись на подоконнике, отвечаю ему почти вежливо, напомнив вместо приветствия:

– Мы договаривались, что ты больше не станешь мне звонить.

– Это ты договаривалась, а я промолчал, – мягко усмехается Олег. – Слышал, ты в городе. Может поужинаем вместе?

Папа ему сообщил – больше некому. Всё-таки зря я с ним не поругалась. Ничего, наверстаю с Олегом.

– Во-первых, я уже поужинала, – сообщаю я со скучающим видом качая свешенной с подоконника ногой: – Во-вторых, уже не в городе. А в-третьих, какого рожна ты решил, что я стану принимать от Ри сомнительное наследство в виде Меркурия и ненормального жениха?

– Почему это ненормального? – возмущенно переспрашивает Фомин, из всего сказанного акцентировав внимание только на собственной персоне. – Раньше ты так не думала.

– Раньше? Олег, когда Ри была жива, я думала о тебе ещё хуже! Лишь перестав её ревновать свыклась с твоим существованием.

Фомин вздыхает, признавая правоту сказанного. Он разделяет мои чувства. Мы ведь перестали враждовать, когда нам стало некого делить. И сошлись лишь на фоне одинаковости черных дыр в груди, образовавшихся после смерти Арины.

– Может и так, – соглашается он. – Но вместе нам было неплохо. И отношения между нами сейчас близки к доверительным.

– Для совместной жизни нужно больше, чем неплохие и доверительные отношения, – уверенно выдаю я и лишь потом понимаю, что это не моё умозаключение. Не моё, но я с ним согласна. – Я – не Рина, Олег.

За окном так темно, что вместо города видны лишь несколько огней и моё отражение в стекле. Новое отражение. Волосы – бледнее, взгляд – ярче и осмысленней, острее черты лица.

– Знаю, Алина, – вздыхает Фомин. – И всё же, спустя время, ты придешь к тому же, к чему пришел я. Поймёшь, что так будет лучше. Для всех. Она бы этого хотела.

Благодушное настроение испаряется моментально, словно его из меня с громким «пф-ф-ф» выпустили, как воздух из воздушного шара. Сжимаю кулаки. Спрыгнув с подоконника, рявкаю в трубку:

– Да что ты вообще об этом знаешь?! Она хотела бы жить!

– Хотела, – севшим голосом соглашается Олег. – Но обстоятельствам плевать кто и чего хотел. Мы можем лишь смириться и подстроиться. И пока ты не бросила трубку, знай: президентский люкс Меркурия в этом захолустье забронирован на твоё имя. Всегда.

Прежде, чем бросить трубку, я фыркаю. Будь Ри всё ещё в моей голове – сказала бы, что Фомин просто тянется ко мне, как к кому-то знакомому и родному. Но про таких, как он принято говорить: мягко стелет, да жестко спать. Он вместе с Ариной учился сервису по швейцарским стандартам и умеет виртуозно влезть в душу так, что ему за это еще и спасибо сказать хочется.

Одна часть меня его жалеет и разделяет чувство потери, вторая – считает изворотливым и хитрым. Олег не стал бы, жертвуя своим благополучием, жениться на скандалистке вроде меня, если бы не видел в этом собственной выгоды. А выгода на поверхности – Меркурий. Это для меня сеть отелей – обуза, а для других – лакомый кусок.

Переодеваюсь в ночную рубашку, свою – тёмно-коричневую, атласную, с широкой лентой кружева по подолу. Выключаю свет и устраиваюсь в холодной постели. Если закрыть глаза и дышать глубоко-глубоко, можно уловить от белья почти незаметный аромат осени – ветренной и холодной, но такой близкой и понятной. Я дышу именно так и сжимаю цепочку с кулоном. Металл хранит тепло кожи и кажется мягким. Кольца успокаивающе перекатываются в пальцах. Фомин и мысли о нём мгновенно исчезают из головы, сменяясь образом совершенно другого мужчины, но новый телефонный звонок не даёт погрузиться в них полностью.

– Привет, Алина, уже вернулась? – деловито интересуется Осипов.

Судя по фоновому шуму, Данил еще на работе, но у меня-то законный выходной. Поэтому я сообщаю собеседнику, что уже в городе и завтра с утра буду на совещании.

– Это хорошо. – Шумит принтер, печатая документы, а сам следователь, не прерывая разговора, стучит по клавиатуре. – Я хотел переговорить с тобой до совещания, если не занята.

– Говори. – Глаза не открываю, надеясь, что образы вернутся, как только звонок закончится. – Что-то по делу Тихомирова?

– Нет, Алин. По новому. Крылов сказал, что не успел посвятить тебя в подробности, но будет лучше, если к завтрашнему утру у тебя уже будет немного информации. Что ты знаешь о МИГ?

– О чём? – осторожно переспрашиваю я.

Федор Михалыч действительно толком ничего мне не рассказал, словно на тот момент и сам не знал. Просто поманил новым и интересным делом, расследовать которое придется совместно с краевиками. На этом информация кончилась.

Глаза приходится открыть. Озвученная Данилом аббревиатура совершенно ни о чем мне не говорит и расшифровываться может как угодно. Первым делом на ум приходит название обезболивающих таблеток, но вряд ли собеседник это имел ввиду.

– МИГ, – повторяет он и расшифровывает: – Мусорщики, игорщики, газетчики. Была в городе такая группировка в начале девяностых. Не слышала? Про них даже, кажется, снимали какую-то абсолютно бездоказательную документалку.

– Я не смотрю документалки, Дань. Совсем.

Откровенно говоря, я вообще не смотрю телевизор. На неделю переехав к Семенову я даже иногда с непривычки залипала на рекламу. Мозг автоматически относил яркие и часто сменяющиеся картинки к чему-то новому и крайне увлекательному до тех пор, пока не начинал искать в них смысл.

– Может, и к лучшему. – Осипов перестает стучать по клавишам и разбирать его голос становится проще. – В общем, если кратко: жили в городе три друга-бизнесмена. Женя Богачев имел бизнес по вывозу мусора. Вася Куприн – игорный, а Мирон Чернышевский владел главной городской газетой…

Звучит как начало сказки про трёх поросят. Я плохо полагаюсь на память, поэтому нащупав выключатель ночника, зажигаю свет. Тянусь к блокноту и ручке. Прошу Данила повторить и схематично записываю его монотонный рассказ:

– Эти три отрасли были полностью монополизированы МИГ не только в городе, но и в крае. С помощью рэкета и коррупции, по слухам. Когда Богачев погиб, дело продолжил его сын – Арсений. Сейчас у него компания по вывозу мусора Кристалл и мусороперерабатывающий комбинат за городом…

– А что с Куприным? – не дослушав, перебиваю я.

Это ведь тот самый Василий Куприн, на которого я с некоторых пор точу зуб. Именно он мог предотвратить убийство Ри, но предпочел смалодушничать. Разглядев в ближайшем будущем возможность лично его допросить, я прощаюсь с сонным состоянием и окончательно переключаюсь на работу.

– С тех пор, какигорную деятельность запретили, а самого Василия чуть было не привлекли за её подпольную организацию, Куприн отошел от дел, – с готовностью просвещает Даня. – Сейчас просто сдаёт огромное помещение клуба в аренду и не отсвечивает. Чернышевский остался владельцем газеты, но сама понимаешь, это сейчас прибыли не приносит. Хотя, городской кинотеатр тоже ему принадлежит. В общем Мирон не бедствует.

Упоминание о кинотеатре вызывает у меня еще более противоречивые чувства, чем раньше. Ри, с которой мы так и не сходили на киносеанс. Обманчиво-дружелюбный Тихомиров. Хрустящий попкорном Савелий и приятные мурашки от прикосновений Семенова. Мысленно чертыхаюсь, осознав, что любые мысли сейчас против моей воли сводятся к Косте. Но я упорно переключаю их на новое расследование:

– И в чём состав? Дело вообще возбуждено?

– Возбуждено, – Данил мрачнеет. – Вымогательство в отношении неустановленных лиц.

– И при чём здесь МИГ? Из всего, что ты рассказал, я поняла только то, что ОПГ, если и существовала, то давно распалась. Каждый живёт на свои средства и более-менее законно.

Интересно, эту аббревиатуру Богачев, Куприн и Чернышевский сами придумали? Вряд ли. Я убираю блокнот, выключаю свет и снова ложусь, поплотней завернувшись в одеяло. Перспектива допросить Куприна выглядит заманчиво, но пока я не вижу для этого оснований.

– У края вроде есть какие-то наработки. Завтра утром продемонстрируют. Они подозревают, что Куприн и Чернышевский набрали молодую пехоту-исполнителей, а младший-Богачев ими руководит. Может они и правы: деньги имеют свойство заканчиваться.

– А что думает Крылов?

С тех пор, как я пришла в отдел, успела изменить свое мнение о руководе на прямо-противоположное. Федор Михалыч далеко не дурак и скорее всего имеет на счёт сказанного свои соображения.

– Сама у него спросишь, – вздыхает Данил и от того, как он уклонился от ответа, становится еще любопытней.

Спрошу, конечно. Кажется, я не зря решила остаться. Новое дело обещает быть интересным.

Глава 2. Курс отношений

Hurricane – SATV Music

С утра первым делом смотрю в окно. Не знаю, во сколько Семенов вернулся домой, но выяснять со мной отношения он не стал – просто припарковался во второй ряд и подпер мою машину своей так, что выехать через узкую щелочку теперь будет сложно. Но, во-первых, не «невозможно», а во-вторых, Костя вполне может умчаться на работу раньше меня. Поэтому не торопясь завтракаю и одеваюсь с непривычной тщательностью.

Сегодня на мне не один из розовых Ринкиных свитеров, а сшитый на заказ деловой костюм и локоны аккуратно заколоты на одну сторону. Я даже наношу легкий макияж, с трудом вспомнив, как именно делала его раньше. Но к тому времени, когда я накинув пальто всё же оказываюсь у Гелендвагена, Семенов и не думает убрать Камри, поставив меня перед дилеммой: позвонить ему или попробовать выехать через оставленный между машинами узкий просвет.

Выбор очевиден, но я отчего-то тяну: грею двигатель дольше необходимого. Нервно постукиваю кончиками пальцев по рулю. Придирчиво разглядываю свое отражение в зеркале заднего вида. Звонить Косте не хочется. Я ведь понятия не имею, как смотреть ему в глаза после субботней ночи. Как к нему относиться тоже не знаю и из-за этого чувствую себя до крайности неловко. Гораздо проще ведь будет подстроиться под поведение Семенова, чем самой делать первый шаг, определяющий дальнейший курс наших отношений. Несуществующих отношений.

Протираю от пыли камеру заднего вида, настраиваю боковые зеркала и пытаюсь выехать. Выворачиваю колеса и несколько раз сдаю вперед-назад. Мстительный Семенов прекрасно понимал, через что мне придётся пройти, чтобы выбраться из оставленной им ловушки. Хмурюсь, в очередной раз проезжая сантиметр вперед и выворачивая колёса, возвращаюсь назад. Злюсь, понимая, что это издевательство.

Я ведь последний год за рулём почти не ездила и совсем растеряла навык. Ярость, успевшая вскипеть в груди, оказывается плохим советчиком – во время следующего манёвра вперед-назад, нога давит на газ сильнее необходимого, а после короткого, но неприятного скрежета металла о металл, сигнализация Камри разражается оглушительным визгом. Бл-и-и-ин.

Изо всех сил зажмурившись, я мысленно считаю до десяти, а потом, ругаю саму себя – уже вслух, всё равно ведь за воплем сирены даже мыслей не слышно. Мигают оранжевым габаритные огни. Да уж. Лучше было ему позвонить. Или даже самой к нему зайти. Или опоздать на работу. Всё что угодно было бы лучше, чем чувствовать себя, как сейчас, объективно виноватой. Когда сигнализация, дважды коротко пискнув, замолкает, я выхожу из машины, чтобы встретиться с Костей лицом к лицу.

Всё должно было быть иначе. Он должен был увидеть меня другой, новой. Не разбитой и отчаявшейся девочкой, нуждающейся в его защите и утешении, а сильной, красивой и независимой. Семенов видит, и – по глазам ясно, увиденное нисколечко ему не нравится.

Костя медленно проходится по мне недовольным взглядом, начав с изменивших цвет волос, спускается к кашемировому пальто и ботинкам, а потом возвращается выше. Останавливается где-то на уровне голубого шарфа на шее, чтобы не встретиться глазами. Мне и самой от стыда хочется провалиться сквозь землю, но я с трудом беру себя в руки и действую так, как действовала бы, окажись сейчас на месте Семенова кто-то другой:

– Я…– невозмутимости не хватает. Голос внезапно садится, но я, откашлявшись, уверенно продолжаю: – я оплачу ремонт.

Довольней Костя от этого не становится, даже наоборот: коротко выдыхает так, словно я только что его оскорбила.

– Иди ты знаешь куда, Мальвина? – с досадой цедит он, а потом, с усталым раздражением добавляет: – Мозги себе оплати.

Не дожидаясь ответа, Семенов садится в Камри. Мгновенно заводит мотор. В следующий миг машина отъезжает с парковки так резко и быстро, что повтори подобный фокус я – въехала бы в ближайший фонарный столб.

Только после того, как черный седан полностью исчезает за поворотом, я оцениваю небольшую потертость на бампере Гелендвагена. Стоило посмотреть и на вред, причиненный Камри, но я ведь вместо этого Семенова разглядывала. Он, кстати, тоже на машину почти не смотрел. Значит, недоволен был не столкновением, а лично мной. Костю тянуло только к отчаявшейся девочке, рядом с которой самому можно было быть отважным супергероем, а я – такая как есть, ему неинтересна.

Слишком болезненным и острым разочарованием от него веяло. Он должен был увидеть меня и впечатлиться, и он впечатлился – в этом нет никаких сомнений. Семенов ведь умчался на работу так быстро, что даже двигатель греть не стал. А может просто вернулся несколько часов назад, и машина не успела остыть. Он выглядел усталым и бледным.

Досада спуталась со смущением и замешательством в причудливый коктейль. Ри сказала бы, что я хотела определенности и я её получила. Но почему тогда так паршиво? Я всегда избегала лишних эмоций и не стремилась их испытывать. В отличие от воздушной и склонной к сентиментальности сестры, я всегда была крайне приземленной и прагматичной. Раньше. Сейчас есть ощущение, что Ри вместе с кулоном и родинкой оставила мне кое-что ещё. Новые грани характера, каждая из который оказывается сюрпризом.

Дождавшись, пока руки перестанут дрожать, а сердце снова начнет биться в нормальном ритме, возвращаюсь за руль и выезжаю на работу. Не включаю музыку, вслушиваясь в успокаивающее рычание дизельного мотора. За неимением голоса Рины в голове, интересуюсь сама у себя:

– А чего ты, собственно, ждала? С самого начала ведь знала, что опер и следователь – худшее из клише. Сама сказала, что отношения тебе не нужны. Сама сказала, что ни о чём не станешь жалеть. Сама оттолкнула. Да, Семенов мог бы переубедить и мог бы вернуться, но ему-то это зачем?

Не умею играть в эти игры, в отношения, в эмоциональные качели. Сразу по всем фронтам проигрываю Косте, меняющему девушек как перчатки. Для него я – очередное приключение, а мне даже самой себе страшно признаться, что с ним хотелось бы большего. Ри была права. Несмотря на всю простоту и непритязательность, Семёнов особенный. Для меня. Но не факт, что это взаимно. Запечатываю мысли о нем в воображаемый конверт и убираю подальше. У меня ведь и помимо Кости есть о чём думать и я старательно переключаюсь на работу.