Выбор сделает Мальвина

Пролог

Everyone Who Falls In Love — Cian Ducrot

Год спустя

В эту могильную плиту можно смотреться как в зеркало. Девушка на черном граните один в один на меня похожа, и сейчас я любуюсь ею, словно отражением в темном стекле. Пытаюсь воспроизвести на губах подобие ее улыбки. Я ведь тоже умела так, однако если не практиковаться навык теряется.

Ветер, прохладный, но уже по-настоящему весенний, лениво волочет по плиткам розовые лепестки. Он оборвал их с бутонов, но играет совсем неохотно — развлекает воронов, ожидающих моего ухода.

— Не жди, я сегодня надолго, — сообщаю я самому смелому из них и протягиваю печенье на раскрытой ладони.

Оперение с красивым металлическим отливом, играет в солнечных лучах оттенками синего и фиолетового, топорщится на шее подобием черной бороды. Иногда он отваживается подлетать и брать угощение с руки, но сейчас присматривается, или не голоден. Наплевав на перспективу испачкать пальто, сажусь на пыльный край постамента и прислоняюсь спиной к памятнику.

— Еще год таких регулярных встреч, и вы примете меня в стаю.

Ворон издает в ответ глухое, но многообещающее карканье — результат рассмотрения моей кандидатуры будет напрямую зависеть от печенья, но у меня его много.

— Бери, говорю, — настойчивей предлагаю я, поднимая ладонь повыше. — Всё равно я больше не могу заставить себя съесть ни одного.

Правильней было бы вообще больше не печь, но этот процесс меня успокаивает, дает стабильность и иллюзию, что в жизни осталось хоть что-то прежнее. Кто бы мог подумать, сейчас моя нервная система и хрупкое психическое равновесие держатся исключительно на миндальном печенье, которое я пеку для ворон. Оно — константа, целый год удерживающая меня от того, чтобы рухнуть в бездну отчаяния.

Набравшись смелости, ворон взмахивает широкими крыльями и садится на запястье, цепляется коготками за край кашемирового рукава. Он резво хватает печенье с ладони, отлетает на пару шагов и начинает трапезу прямо на брусчатке. Нежное миндальное тесто крошится от пары ударов черного клюва. Зажмуриваюсь и откидываю назад голову. Слезы собрались под веками, но есть лайфхак — если не открывать глаз, они так и останутся там.

— Я скучаю, Ри, — признаюсь я сестре. — По тебе, и по нему. Спать по ночам не могу, потому что вы оба по очереди мне снитесь. Сегодня была Костина.

И те пару часов, что я провела в тяжелой маетной полудреме, сознание снова прокручивало передо мной картинки нашего последнего утра. Просьбу Семенова переехать к нему. Его непривычную серьезность. Мои глупые сомнения и страхи. Связку ключей от его квартиры и долгие поцелуи в прихожей. А потом отвратительно-гулкое эхо сотню раз повторило слово «уходи», прозвучавшее в тишине больничной палаты, словно оглушительный выстрел. Из горла вырывается всхлип:

— Спустя год должно было стать проще. Я ведь даже с твоим отсутствием почти сумела смириться. Думала, и его отпущу, забуду, оставлю в прошлом.

Костя сам говорил, что если научиться жить с болью, то на том месте, что она занимала в груди, вырастут одуванчики. Мне однажды это почти удалось. Но сейчас внутри снова только боль и обреченность. Пустота, оставшаяся на месте чувства, которому я так и не успела подобрать определение.

— За целый год он точно позвонил бы, если бы сам этого хотел. Я ведь не ждала ни извинений, ни объяснений, ни обещаний больше меня не отталкивать. Просто услышать его голос из динамика телефона было бы достаточно. Но Семенов не дал даже этого.

Он с легкостью вычеркнул меня из своей жизни. Исполнил обещание отпустить, а я, хоть и уехала, так и не смогла уйти окончательно. Мысленно я всё ещё с ним, в уютной темной спальне, завороженно смотрю, как огни новогодней гирлянды причудливо смешивают цвета на его лице.

— И теперь я…

— Теперь ты в разгар рабочего дня торчишь на кладбище, дискутируя с воронами.

От резкого комментария я открываю глаза и по левой щеке всё же скатывается слезинка. А папа добавляет не без издевки: — Для этого нужно специальные рапорты писать?

Мы не пересекались здесь ни разу со дня похорон Рины. Потому что раньше я не приезжала в будни, а отец — в выходные. Его винить не за что — это я первой нарушила правила. Интересно только, как много он успел услышать и понял ли, о чем речь?

— Не нужно. — Старательно делаю вид, что сидеть вот так, облокотившись о Ринкин памятник — абсолютно нормально и правильно. Признаюсь, не сдержав печальной улыбки: — Я соврала, что уехала на следственные действия.

Из меня сейчас работник хуже, чем из Скворчонка. И я ведь совсем не преувеличила — приуменьшила даже. По двум делам сроки пропущены, а озвучивая вчера в суде ходатайство о продлении обвиняемому срока стражи, я внезапно потеряла концентрацию и почти минуту простояла, уставившись в одну точку.

— А ведь ты даже школу никогда не прогуливала, Ли, — поддевает папа, прощупывая крепость льда наших отношений. — Зато теперь прогуливаешь свою драгоценную работу.

Он устроился на каменной скамье напротив маминого надгробия, положив алые розы рядом с собой. Меня стыдит, а сам, кажется, тоже улизнул с очередной рабочей встречи — пальто небрежно накинуто на черный деловой костюм, на лице усталость, но в глазах отблеск любопытства. Владимир Малинин настроен в очередной раз повоевать со мной, но не уверена, что у меня есть на это силы:

— Приехал позлорадствовать значит, — констатирую я и достаю из кармана очередное печенье.

В папином присутствии ворон не подлетит, но от добавки наверняка не откажется. Бросаю угощение, и он подлетает ближе, чтобы опередить собратьев по стае. Вместо того, чтобы есть, захватывает печенье клювом и взмывает в небо. Там на одной из высоких сосен у него гнездо. Вороны однолюбы — выбирают себе пару один раз и на всю жизнь. Я, кажется, тоже. Еще один довод вступить в стаю.

— Приехал, чтобы привезти жене цветы, — поправляет папа и моё внимание снова возвращается к нему. — Понятия не имел, что попаду на семейный совет.

Он говорит беззлобно, но по льду наших и без того непонятных отношений с хрустом ползет тонкая трещина. Мы ведь действительно сегодня спонтанно собрались всей семьей. Впервые за последние два года. Но вряд ли это хоть что-то значит. Мы с отцом всё так же далеки друг от друга. Примерно так же, как от тех, чьи имена теперь высечены в граните памятников. Опершись рукой о нагревшуюся на солнце плитку, поднимаюсь на ноги. От резкого движения перед глазами мелькают цветные точки:

— Если хочешь побыть один, я уеду.

В конце концов, будни — папино время. А я завтра снова совру что-нибудь на работе и вернусь. Цветные пятна, как от новогодней гирлянды всё ещё пляшут перед глазами. Морщусь, и, тряхнув головой сбрасываю наваждение. Касаюсь пальцами края Ринкиного надгробия. Мышцы сводит от неприятной слабости. С чего бы это? Я же завтракала сегодня. Кажется. А может, это было вчера.

— Нет уж, оставайся, — разрешает отец. Он берет розы в руки, в надежде, что я сяду на скамейку с ним рядом, но упрямство не позволит мне признать, что я еле стою на ногах. — Заодно расскажи, Алина: что теперь держит тебя на этой работе?

Криво усмехаюсь. Этим вопросом заканчивается практически каждый наш разговор. В том, сколько раз папа задавал мне его, я успела сбиться со счета. Но на этот раз вопрос сформулирован неверно, а ответ спрятан куда глубже обычного. Стоило бы спросить о том, что вообще держит меня в этой жизни, последним и единственным удовольствием которой остались поездки на кладбище? Жалость к отцу? Он и без того потерял слишком много. Надежда, за которую я так долго цеплялась, за этот год почти иссякла, истончилась, и грозит вот-вот оборваться. Что я стану делать, когда это наконец произойдет?

— Ничего, пап. Теперь — ничего, — смиренно признаю я и качаю головой. — Но это вовсе не значит, что я готова ухватиться за возможность влезть в управление Меркурием. Я не готова.

— Но ты всегда была достаточно смелой для того, чтобы браться за что-то новое, даже не чувствуя полной готовности, — философски подмечает он. — Это ключевой навык для личностного роста.

— Поверь, личностный рост — последний в списке моих нынешних приоритетов, пап.

— Пожалуй. — Поднявшись со скамейки, отец ставит в каменную вазу цветы. Те, что успели завянуть, я уже убрала, но новые мы тоже приносим по правилам: он — алые для мамы, я — розовые для Ри. — Но я, кажется, знаю, с чего начинается этот список.

— И с чего же?

Мне и самой интересно было бы знать ответ, потому что жизнь в последний год строится не по принципу «чего бы мне хотелось», а по принципу «чего бы мне не хотелось меньше всего». Засовываю руку в карман, и сжимаю последнее печенье. Знакомый ворон не стал возвращаться из гнезда — предпочел разговорам со мной любовное воркование. Еще один предатель. Придется оставить печенье на плитке, для остальных.

Папа оборачивается ко мне и, склонив голову к плечу, делает вид, что видит меня насквозь:

— С попыток поговорить с Ариной, понять ее, почувствовать. Надежда что поимка убийцы поможет, не оправдалась, а новой ты не нашла.

Нашла, но отец, к счастью, об этом не знает. Я не только научилась жить, но и была по-настоящему счастлива. Правда, совсем недолго. Зато теперь, когда гибель сестры смешалась в отвратительный коктейль с последствиями болезненного расставания, я уже ни в чем не вижу смысла.

— И ты, значит, знаешь способ? — Я тоже клоню голову к плечу и почти минуту мы стоим, рассматривая друг друга.

Странно, что спустя столько отказов и споров, папа всё ещё способен возлагать на меня какие-то чаяния. Признаю, упорства ему не занимать. Другой бы уже давно махнул рукой и назвал меня никчемной. И я не стала бы спорить, потому что это действительно так.

— Знаю, — выдает он, наконец, и добавляет: — Но скажу только если уволишься из следствия и хотя бы попробуешь себя в управлении Меркурием.

— Ты уже пробовал шантаж, — хмыкаю я. — И это не помогло.

— Мне кажется, что на этот раз ты согласишься. — Отец делает шаг ближе, касается моего плеча и, смерив новым пристальным взглядом тихо добавляет: — И обещаю: я помогу.

После этого он, не прощаясь, уходит в машину, где всё это время дожидался водитель, а я остаюсь. Запрокидываю голову, подставляя лицо солнечным лучам и закрываю глаза. Папа не угадал, с чего начинается список моих приоритетов — с желания узнать причину, по которой Семенов меня оттолкнул. Но в том, что Арина мне тоже нужна, он прав. Отец как никто понимает необходимость окончательно во всем разобраться. Быть следователем для этого больше не нужно. Кто знает, может это и станет моим новым стимулом?

Вытряхнув из карманов пальто остатки раскрошенного печенья, я тоже иду к машине. Папин Мерседес отъезжает с парковки. Наше общение всегда было хождением по тонкому льду: короткие, тщательно выверенные слова, уклончивые ответы, двусмысленные предложения. Раньше Ри всегда сглаживала конфликты и гасила искорки разгорающихся ссор. С тех пор, как её не стало, мы совсем пореряли связь. Казалось, она вот-вот оборвется окончательно.

Но на этот раз лед в наших отношениях не остался целым. Он тронулся.

Глава 1.Та самая Малинина

Cry Me A River — Tommee Profitt, Nicole Serrano

Каждый, кто работает в следствии мысленно писал не меньше сотни заявлений об увольнении. Как минимум раз в месяц, иногда чаще. Но лишь единожды его можно написать по-настоящему. Задерживая над листом ручку. Выводя буквы. Решаясь.

— Ой, ну подождали бы, вам до пенсии осталось всего-ничего, — участливо качает головой работница отдела кадров, и мое желание уволиться трехкратно усиливается.

Пенсия — последнее, о чем я сейчас думаю. Мне двадцать девять, а не шестьдесят. Дело даже не в деньгах. Просто я и без пенсии ощущаю себя выжатой досуха, обессиленной и тленной. Не собираясь посвящать кадровичку в свои невеселые размышления, коротко отвечаю:

— Не хочу.

— Зря вы так, Алина Владимировна, — не унимается она. — Вы хорошо подумали?

У нее приказ — никаких увольнений свыше нормы, в крае недобор следователей. Мало стало желающих жертвовать нормальной жизнью в обмен на сомнительную привилегию участвовать в восстановлении справедливости. Потому что нельзя восстановить то, чего изначально нет.

— Достаточно. — Я киваю и отвожу взгляд.

Скорее бы всё это закончилось. Кадровичка еще не знает, что руковод любезно разрешил мне не отрабатывать положенные перед увольнением две недели. Каким бы ни был недобор, следователь, не умеющий сосредоточиться на работе ему без надобности.

Когда вернувшаяся с обеда соседка по кабинету громким шепотом сообщает ей, что я не просто Малинина, а «та самая Малинина», уговоры сворачиваются, как улитка, мгновенно прячущаяся в раковину от неосторожного прикосновения. Потому что увольнение той самой Малининой давно было вопросом времени. Сначала у нее убили сестру-близнеца. Потом вместо психдиспансера отправили в отпуск без содержания. Еще она тайно искала убийцу и раскрыла дело. А год назад та самая Малинина чуть было не погибла от рук преступной группировки, состоящей из правоохранителей-отступников. Кажется, сама судьба не раз настойчиво подталкивала меня к этому шагу, а я сопротивлялась. Но всему приходит конец. Я сдалась.

В отделе поговаривают о моей склонности к суициду, но это глупости. Слишком ценна моя, дважды спасенная Семеновым, жизнь, чтобы расстаться с ней просто так. Да и папа сумел заинтриговать своим обещанием. Тем не менее, я не спешу убеждать обеих кадровичек в своей нормальности, пока амплуа ненормальной более выгодно.

Отношения с коллегами у меня холодные, напряженные. Никто не спешит устраивать шумные проводы, обнимать и заверять, что станут скучать. Наоборот, все они, включая начальника, с моим уходом выдохнут свободно. Я давно превратилась из странной одиночки в прокаженную, но меня это устраивало. Это Тетерин, Скворцов, Крылов, Осипов и Серегин были неправильными — сумели найти во мне что-то, чего я сама никогда не замечала.

Пашка звонил вчера. Я долго смотрела на телефон, и терзалась догадками, чего он мог от меня хотеть? Похвастаться повышением? Спросить, как жизнь? Рассказать о деле Тихомирова? Так и не решилась ответить. Потому что одновременно и хочу, и боюсь узнать про Костю. Их город слишком маленький, чтобы информация о нем обошла Тетерина стороной.

Я ведь и без того постоянно думаю, каково Семенову остаться без работы — она значила для него слишком много. Костю ведь без постоянных звонков, выездов на происшествия и формы даже представить сложно. Хотя нет. Без формы как раз легко, но лучше не надо.

Моё рабочее место слишком безликое, чтобы оттуда хотелось что-нибудь забирать с собой. Единственное исключение — наша с сестрой детская фотография из верхнего ящика стола. На ней Ри склонилась к моему уху и говорит что-то. Наверняка это был какой-то страшный секрет, но спустя столько лет сознание стерло его из памяти. Полюбовавшись почти минуту, я аккуратно убираю снимок в сумку и заканчиваю сборы. Через несколько дней нужно будет подписать обходной лист и кадровые документы, но сейчас делать здесь больше нечего.

Дома меня тоже никто не ждет, поэтому я торжественно вешаю в шкаф темно-синюю форму, не испытывая никаких сожалений оттого, что больше никогда ее не надену. Решаю не откладывать визит в офис Меркурия в долгий ящик. Слишком уж назрела эта необходимость. Пора встретиться со своим страхом лицом к лицу. Хотя, сейчас страха нет. Осталось лишь странное, граничащее с напряжением, предвкушение. Словно именно там я смогу раздобыть те самые недостающие осколки и наконец понять настоящую причину гибели Ри. Закрыть последний из гештальтов.

Место оказывается живописным — огромная высотка у моря, облицованная белым камнем с четкими геометрическими орнаментами — Таласса. Здание напоминает корабль с парусами, развевающимися на ветру и женской статуей на фасаде. Комплекс огромен, и в нем нашлось место для отеля, ресторана и огромного количества офисных помещений — центральный офис Меркурия переехал сюда года три назад и занимает половину девятого этажа.

Поднимаясь в лифте, я пытаюсь вспомнить причину, по которой Ри (а это было именно ее решение) придумала перенести административный центр сети в здание конкурентов. Сестра часто говорила, что конкурентов у Меркурия нет и быть не может, но в случае с Талассой у нее точно было какое-то объяснение, когда-то показавшееся мне несущественным.

В который раз корю себя, что погрузившись в работу совсем перестала интересоваться жизнью сестры — неверно расставила приоритеты. Где сейчас эта работа? И Ри тоже больше нет.

— Аля? — удивляется Олег.

Мы сталкиваемся на выходе из лифта, и Фомин на какое-то время ошарашенно замирает. Еще бы. В мое появление в Меркурии давно перестали верить. Но во взгляде Олега не только удивление, что-то еще. Разочарование? Боль?

— Извини. — Он рассеянно усмехается и пожимает плечами. — Я просто не ожидал… Видеть тебя здесь… Сама понимаешь…

— Понимаю, — признаю я со сдержанным кивком. Олег не произнёс вслух, но это лишнее, мы оба без лишних слов знаем, что именно он имел ввиду. И, поскольку Фомину всё равно рано или поздно придется сказать, добавляю: — Я обещала отцу, что помогу с Меркурием… кхм… по крайней мере, попробую помочь.

Неуверенность лишняя, но справиться с ней сейчас не удается. Потому что сложно не представлять, что последний год своей работы Ри провела здесь. Приходила по утрам, улыбалась коллегам, пила кофе, обсуждала идеи и планы. Сестра ведь была совсем другой. С её появлением в любом помещении загоралась невидимая лампочка. Арина распространяла вокруг себя позитив со скоростью света, не оставляя никого равнодушным. Мы всегда были противоположностями, двумя сторонами одной медали. С моим появлением у Олега опустились уголки губ и глаз, а брови, наоборот приподнялись, как у печальной куклы-Пьеро. Улыбка получается у него неестественной:

— Ты справишься, Алина. И я рад, что ты здесь.

Фомин неуверенно касается моего предплечья — сомневается, может ли себе это позволить. Слишком противоречивые у нас отношения. Ему и самому сейчас не помешала бы поддержка, но для поддержки нужен внутренний ресурс, а мы с Олегом после смерти Ри одинаково выжаты. Без неё ни один из нас не справляется. Но Фомин первым приводит в порядок эмоции. Осмелев, обнимает меня за плечи и подталкивает ко входу:

— Владимира Сергеевича сейчас нет, но я могу показать тебе офис. — Он обводит рукой просторный холл приемной и, приказывает секретарше за стойкой: — Виктория, сделай Алине Владимировне кофе.

Ухоженная брюнетка с готовностью кивает и, покачивая обтянутыми узкой юбкой бедрами дефилирует к кофемашине.

— С мёдом, если есть, — прошу я вдогонку, не уверенная, что за шумом аппарата девушка меня слышит.

— С мёдом, Вик, — громче повторяет Олег и секретарша, обернувшись, поднимает четко-очерченные брови.

Она смотрит на Фомина с таким удивлением, словно ее только что попросили добавить в кофе живого единорога, поджимает губы и хмурится:

— Мёда нет.

— Найди, — коротко отрезает Фомин и подталкивает меня дальше по коридору. — Идём, Алина.

По пути мы заглядываем в каждый кабинет. Олег знакомит меня с сотрудниками бухгалтерии, отдела айти, службы безопасности и техниками. Имена перестают запоминаться после десятого, и я просто рассеянно киваю, смирившись с тем, что отличить экономиста Кирилла от специалиста по закупкам Семена или бренд-шефа Степана черед полчаса уже не смогу. Лица мелькают как вспышки стробоскопа в ночном клубе, но у всех одинаково-озадаченные выражения. Меня не ждали. А схожесть с погибшей Ариной, которую все будущие коллеги знали и любили заставляет относиться ко мне настороженно.

Представить себе не могла, что штат Меркурия успел так разрастись. Привыкла считать, что в нем не больше десяти-пятнадцати человек. Причина, по которой Ри перенесла офис в Талассу становится понятней: сотрудники получили светлые и просторные кабинеты с панорамными видами. Здесь действительно хорошо. Арина умела чувствовать атмосферу, мне не дано такого таланта.

Современный дизайн и уровень эстетики с моим рабочим местом в следственном комитете даже сравнивать нельзя. Там были обшарпанные коридоры и старая мебель, дышащая на ладан техника и заваленные делами громоздкие сейфы, неудобные стулья — как для посетителей, так и для самих следователей. И в отличие от угнетающей атмосферы следственного управления в офисе Меркурия приятно пахнет, а стиль и креативность проекта вызывают желание найти архитектора, сумевшего воплотить идею Талассы в жизнь и с уважением пожать ему руку.

— У нас есть пара свободных кабинетов, если хочешь, — ненавязчиво предлагает Фомин, когда мы снова оказываемся в коридоре, но заметив, что я качнула головой, со вздохом произносит: — Я почему-то так и думал.

У следующей двери таблички нет, но я догадываюсь, кому кабинет принадлежит.

«Принадлежал», — мысленно поправляю и на языке сам-собой возникает горький привкус.

— Он остался таким же, каким был при ней. — Олег вставляет ключ в замочную скважину и дверь открывается с тихим щелчком.

Пояснение Фомина было лишним. Здесь даже до сих пор пахнет Форевер энд эвер. Сладкий цветочный аромат мгновенно жалит обоняние, а флэшбэки из прошлого проносятся перед глазами с грохотом мчащегося по рельсам товарняка. Такие же тяжелые. С трудом произношу.

— Я… останусь здесь.

Это больно, но нужно и правильно. Как сорвать с раны присохший, вросший в кожу, пластырь. А раз уж я хочу во всем разобраться, иначе никак. Нужно стиснуть зубы, потерпеть, пережить, утешая себя надеждой, что когда-нибудь станет легче.

Перед тем, как Фомин оставляет меня одну, прошу его позвать кого-нибудь из отдела айти, а когда за ним закрывается дверь, брожу по кабинету. Дышу, наполняя легкие знакомым ароматом. Прикасаюсь к Ринкиным вещам, читаю заметки, схемы, записки на клейких листах. Включаю компьютер, тут же запросивший у меня незнакомый пароль.

Он у нас всегда был один и тот же — день нашего рождения, но у Ри перед датой стояла восьмерка, обозначающая бесконечность, и моё имя. Мои пароли такие же, только имя — её. Сейчас ни один их них не подходит. От попыток угадать отвлекает стук в дверь.

— Просили зайти, Алина Владимировна? — осторожно интересуется парень с внешностью ботаника. Легко поняв, что запомнить сотню имен за один раз не под силу даже гению, он усмехается: — Я Никита, руковожу техническим отделом. Нужна помощь с программным обеспечением?

— Не совсем. — Я пожимаю плечами и отчего-то смутившись, прошу: — Вы можете взломать для меня пароль?

Тихомиров каким-то образом сменил пароль Ринкиного облачного хранилища, но то, что доступ к компьютеру тоже ограничен, кажется странным. В кабинет моей сестры у Валентина доступа не было. И кто в таком случае хотел скрыть информацию на ее компьютере от меня?

— Конечно. — Никита улыбается так, словно в просьбе нет ничего необычного, а возможно так и есть и взламывать чужие пароли — его ежедневная рутина. — Сейчас сделаю.

Освобождаю рабочее место и смотрю за происходящим со стороны. Программист со знанием дела щелкает по клавиатуре так быстро, что я бросаю попытки понять суть его хитрых манипуляций. Проходит минут пять, не больше, и на рабочем столе загружается заставка.

Когда-то Ри везде ставила наши фото, но сейчас там просто красивый пейзаж. Вид с высоты на маленький город. Сопки на снимке не заснеженные, а укрытые пушистой зеленью, небо не чернильно-черное, а лазурно-голубое, но я легко могу догадаться, откуда сделано фото.

Разница лишь в том, что я была там в разгар зимней ночи, а Ри — погожим летним днем. Это вид из президентского люкса Меркурия. Того самого, в котором я год назад перевязывала раненное плечо Семенова, пока мы решали, кто рискнет назвать имя Гевельса на совещании. Для меня та ночь много значила. А что значил для Ри этот день на снимке?

— Никит, а можно как-нибудь узнать, когда пароль был изменен?

— Точную дату не скажу, но на момент последнего сохранения настроек системы в сентябре, три года назад, он уже был установлен. Сейчас пароль «8А1809», но советую сменить его на другой.

Бесконечность-восьмерка никуда не делась, но от «Алина» осталась лишь первая буква. Дата тоже изменилась — восемнадцатое сентября. Пытаюсь вспомнить, что именно было в этот день три года назад, но на ум не приходит ничего подходящего. Обычная среда, судя по календарю. Зато теперь я уверена, что пароль компьютера Ри изменила сама. А что, если ограничение доступа к облачному хранилищу — тоже ее рук дело?

Рассеянно благодарю Никиту и снова сажусь за стол. Его помощь мне больше не требуется, но новое знание оставило больше вопросов, чем ответов. В дверях кабинета айтишник сталкивается с секретаршей.