Невинная для разбойников

5.

Идти пришлось больше часа. Легкие туфельки Оливии истрепались и разошлись по швам – они были предназначены для паркета, а не для мха, земли и торчащих корней.

Разбойничий лагерь прятался в самой чащобе, на укрытой под ветвями огромных дубов поляне.

Точнее, внизу были шалаши и палатки, а основной лагерь располагался на дубах – на огромные нижние ветки опирались легкие дощатые постройки, с занавешенными тряпками окошками.

Породистых лошадей, выпряженных из герцогских повозок, увели куда-то подальше в лес. Наверно, к утру их уже перекуют, перекрасят и отправят на столичный рынок.

Служанок, лакеев и кучеров загнали в большую железную клетку, стоящую посреди поляны.

Золоченую карету поставили рядом с самым огромным стволом дуба, по которому вверх уходили ступени, ведущие в самый большой дом на дереве.

Следуя указаниям бандитов, Оливия вскарабкалась по ступенькам и оказалась наверху, на дощатом настиле. Ройс отодвинул загораживающую вход занавесь, пропуская Оливию внутрь.

Бандитское логово выглядело неплохо, и пахло тут зеленой листвой, едой, дымом и сеном.

Просторная комната. В одном углу топилась небольшая печь, на которой стоял глиняный горшок со снедью, в другом располагался низкий широкий топчан с соломенным матрасом и шкурами. Два крепких табурета, пара окованных медью сундуков, да плотные занавеси из шкур, закрывающие вход в другую комнату и выход из этой.

– Садись, красотка, чего застыла? – Ройс повелительно указал Оливии на топчан, и она покорно села, а потом тихонько отодвинулась в самый угол, прекрасно понимая, что ее это не спасет.

Стянула с ног порванные в клочья туфли. Свадебное платье после лесной прогулки еще держалось – материал был крепким, но подол был черным от грязи.

Следом в логово поднялся Талер, который волок за собой за шкирку герцога.

За время пути герцог подрастерял спесь и теперь был серым от страха. Видимо, осознал, чем грозит ему плен.

– Ну что ж, самые ценные пташки у нас тут. Внизу осталась мелочь, – сказал Ройс, когда Талер усадил пленника на табурет. – Осталось решить, что с вами делать.

– За мою жизнь заплатят, – быстро проговорил герцог. – Много заплатят. Я дальний королевский родич. Это будет выгодная сделка. И отмечу отдельно, что за целого и невредимого заплатят куда больше.

Талер усмехнулся, нагло и уверенно, и прищурил серые глаза:

– Да что ты говоришь? А я вот слышал, что за твою шкуру родичи не дадут и ломаного гроша. Что ты так достал всех своей скупостью и нравоучениями, что любой твой родственник готов доплатить сверху, лишь бы ты пропал в наших лесах навеки. Наследника-то у тебя нет, верно, герцог? Ты ж поэтому к барону поехал. Выбрал невесту победнее да покрасивше, чтоб ей брюхо набить и тем самым обезопасить себя от парочки племянников, которые спят и видят твою могилу.

Герцог бросил на разбойника ненавидящий взгляд. Оливия слушала и понимала – Талер не врет. Все так. И замуж ее герцог позвал только для того, чтобы она родила ему наследника. Ну и развлечься, ведь если даже разбойники говорят, что она хороша собой – значит, это действительно так.

А вот если у нее не выйдет зачать наследника… Оливия с ужасом осознала, что в этом случае Арчибальд избавится от нее – тихо и быстро. И тогда она точно никогда не увидит родного замка. И участь ее будет такой же страшной, как и гибель от рук разбойников.

– Значит, верно говорю, – усмехнулся Талер и небрежно перетянул каштановые волосы кожаным шнурком, чтоб не мешали. Достал из-за пояса нож, опробовал остроту лезвия и продолжил: – Так что ты, светлость, не стоишь даже сотни золотых. Вернее, твои племянники накинут нам тысчонку, чтобы ты так и остался среди этих дубов. А вот твоя невестушка…

Оливия подобралась, понимая, что следующие слова решат ее судьбу.

– Ты ведь трепло, светлость… Всей округе объявил, кого берешь в жены. Невеста-то древнего рода. Де Солей в наших краях знают и помнят. Правда, папашка у этой птички – неудачник и пьяница, зато деды и прадеды гуляли по лесам так, что до сих пор аукается, а в половине деревень и сейчас рождаются беловолосые детишки. Ты ж знал, кого в невесты брать, гриб сморщенный! Так громко об этом на рынках кумушки трещали, что даже до нас дошло. Уж на что мы в глуши и дикие. Мол, наш добрейший герцог берет себе дочку пьяницы де Соля, и его величество король лично этот брак благословляет. Ты ведь вправду Оливия де Соль? – спросил Талер.

Оливия кивнула.

– Докажи. Как звали твоего прадеда, который построил крепость в Синих горах?

– Тэнвуд де Соль Третий, – Оливия ответила сразу, без раздумий. – И разбил войско барона Сидара в битве у реки.

Талер посмотрел на нее задумчиво и покивал:

– Похоже, что не врешь. Ну тогда порешим так. Ты, герцог, возьмешь одну лошадь, флягу с водой и пару лепешек. И поедешь к себе. За деньгами. Большими деньгами. Тридцать тысяч золотом. Уж где ты их возьмешь – украдешь, одолжишь, выманишь обманом – нам плевать. Но через три дня на развилке торного пути, между деревней Горнянкой и Красным погостом тебя будут ждать. Отдашь деньги – получишь свою невесту обратно. Целой и невредимой. Задержишься на день… Сам понимаешь, такая красивая куколка среди такого грубого общества… Всякое может произойти. Задержишься дольше – понимаешь, что будет, да?

– Да, – герцог кивнул.

Руки у него тряслись, а на лбу была испарина. Но глаза горели радостью. Еще бы, ему дают свободу. Просто так.

Оливия в ужасе прикусила губу. Выходит, налет на кортеж затевался ради нее? Разбойник был прав: если герцог лишится невесты, а сам останется жив, то позор будет такой, что об этом узнают все! Удар по репутации окажется сокрушительным – какие-то лесные тати, крестьяне, смогли отбить у благородного лорда невесту. И какую – баронессу де Соль! Милость короля исчезнет, как туман.

И тогда у племянников будут развязаны руки. Наверняка его светлость в ближайший месяц свалится с коня или подавится супом. А без прямых наследников его земли быстро поделят между собой ушлые родичи.

Разбойники, может, и были деревенщиной, но рассчитали точно: герцог из шкуры вывернется, но золото достанет. Только вот Оливии от этого не легче. За что такое наказание?! Сначала мерзкий жених, который только и мечтает, как подсунуть ее в чужую постель. Теперь плен и, возможно, страшная смерть, если герцог не сможет достать денег.

– Мне нужно больше времени, столько золота за такой короткий срок…

– Ничего, найдешь! Помни, за каждый день просрочки платить придется милой куколке. Если опоздаешь больше, чем на неделю, то невесту получишь, только вот ее невинность будет уже того… – Ройс пошло подмигнул, уселся на кровать рядом с Оливией и властно притянул ее к себе.

Она не посмела сопротивляться. Руки у разбойника были горячие и жгли плечи даже через плотную ткань платья.

– …не при ней. Если задержишься больше, чем на десять дней, то она умрет. А вместе с ней и твоя репутация, фамильная честь и прочая херня, за которую вы, благородные скоты, режете друга друга не жалея.

– Я понял, – процедил герцог и смерил Оливию уничижительным взглядом, будто это она была виновна во всех злоключениях. – Вы говорили про припасы в дорогу. И мне нужны карта и провожатый.

– Тогда пошли, найдем тебе достойную клячу.

Тайлер подождал, пока герцог, одышливо пыхтя, начнет спускаться по ступеням, и пошел за ним, а вот Ройс остался рядом с Оливией. Мало того, даже не подумал отпустить ее плечо, а напротив – сжал крепко и жестко.

– Не дрожи, куколка, мы свое слово держим, – белозубо оскалился он. – Выйдешь замуж за своего ублюдка. Не факт, что целочкой, но живой. Если герцог проявит благоразумие. Впрочем, что-то я не заметил на твоем личике счастья, когда он лазил тебе в корсет. Ты наверняка любишь побольше и покрепче. Верно?

6.

Оливия промолчала. Что тут ответишь? Что жених вызывает у нее тошноту? Так жаловаться недостойно благородной леди. Тем более кому тут жаловаться, разбойнику?

– Ты голодная небось?

Оливия кивнула несмело и рискнула сказать:

– Если вас не затруднит, сударь, дать мне воды.

– Воды? – разбойник снова захохотал. – Нет, твоя светлость, воды тут нет. Зато найдется вино и мясо. Самое то для благородной девицы. Правда, вот столового серебра не держим, а спускаться вниз и потрошить твои тюки неохота.

Ройс наконец отпустил Оливию, встал, нахмурился, увидев ее разодранные туфли, подобрал их и сунул за пазуху. Потом открыл один из сундуков и достал оттуда кожаные черные башмачки – конечно, попроще, чем испорченные атласные туфельки, но зато с крепкой подошвой и мягким верхом.

– Держи. И смотри под ноги, за невесту со сломанной шеей нам выкуп не заплатят.

– Благодарю вас, сударь, – вежливо ответила Оливия, а разбойник снова развеселился.

– Сударей тут нет. Зови меня Ройс, сладкая. По ноге обновка?

– Да, благодарю вас.

Туфельки оказались чуть велики, но жаловаться Оливия не посмела – еще отнимет, и тогда придется ходить босиком, а разбитые от непривычной ходьбы ноги и так болели.

Пока она завязывала шнурки, разбойник достал откуда-то флягу с вином, снял с печки горшок и наполнил простую глиняную миску. В воздухе запахло мясным бульоном, и Оливия голодно сглотнула, а в животе у нее совсем не по-благородному запело.

Разбойник сунул ей в руки плошку, полную пшенной каши с кусочками жилистого мяса, и положил рядом на тряпицу ломоть хлеба и сыр. Добавил ложку и кивнул, разрешая есть. Но стоило Оливии поднести еду ко рту – перехватил руку и сказал:

– Сначала оплата. Мы люди бедные и на дармовщинку никого не кормим.

– Оплата? – Оливия удивленно округлила глаза.

– Да, баронесса, за еду и кров надо платить. Пока будет достаточно одного твоего поцелуя. Остальное пока останется при тебе – слово мы держим.

Оливия прикусила губу, не зная, что делать. Есть хотелось так сильно. И пить. А еще было понятно, что уехавший только сейчас герцог вернется еще не скоро и все это время ей придется…

– Я не умею, – наконец призналась она, чувствуя, как краснеют щеки.

Разбойник расхохотался, чем поверг ее в еще большее смущение. Потом легко забрал миску, поставил рядом с топчаном и привлек Оливию к себе – так близко, что она сквозь плотные слои платья ощутила жар его тела.

– Так я научу, – сказал и прижался к ее губам.

Это ничуть не походило на те целомудренные поцелуи, которые Оливия видела на картинах – чужие губы смяли ее рот с напористой жадностью, а сильная рука подхватила под шею, не давая уклониться.

Оливия потрясенно ахнула, приоткрыла губы, и чужой язык мгновенно воспользовался этим – ловкой змей скользнул внутрь, прошелся по губам и толкнулся дальше. Обнял язык, исчез, чтобы снова возникнуть.

От напора у Оливии закружилась голова, и она закрыла глаза, не в силах вынести ощущений. Потому что ее тело – слабое и подверженное соблазнам – не выдержало. Ответило на чужой жар.

Странное томление разлилось по груди и стекло в живот, а потом и ниже. Грудь неожиданно напряглась, и она ощутила, как ее соски царапает ставший неожиданно жестким лиф платья.

Ройс прижался к ней еще сильнее, снова скользнул языком внутрь, и Оливия, не выдержав, застонала. И этот звук явно не был стоном боли или отчаяния. Наслаждение. Яркое и восхитительное. Вот что она испытывала.

И тут же, поняв, в ужасе отпрянула.

А довольный разбойник утер рукавом губы, смерил ее самодовольным взглядом и всунул в руки флягу с вином, коротко приказал:

– Пей, красотка. Жаль, что приходится держать слово. Ты такая отзывчивая, что я завалил бы тебя на спину прямо тут и сейчас. И готов поставить твою золоченую карету – ты бы кричала от восторга, пока я брал бы тебя раз за разом. Без продыха… А потом, – Ройс наклонился ближе, взял Оливию за запястье, заставляя поднести флягу к губам и сделать глоток, – а потом пришел бы Талер. Мы с ним братья. Сводные. Но знаешь, привыкли все делить по-честному. Так вот, потом бы пришел он и взял бы тебя, распаленную и текущую, прямо по моему семени.

Оливия, у которой щеки уже не просто пылали, а горели огнем, сделала глоток и закашлялась. Вино оказалось куда крепче того, что она пробовала в жизни. Когда она проморгалась и перестала давиться, оказалось, что топчан опустел – разбойник уже стоял рядом с сундуком, перекладывая содержимое.

– Спать будешь внизу, – внезапно помрачнев, сказал он и достал из сундука стеганое одеяло. – В карете. Ночи сейчас теплые, переживешь. Чего застыла? Ешь давай, пей и пошла вниз. Или ты хочешь добавить к оплате свои прекрасные губки на моем члене?

Оливия поспешно уткнулась в миску, спеша поужинать.

Спаси ее все ангелы, в какую же переделку она попала! И даже когда герцог приедет за ней… Вернее, не “когда”, а “если”… От этой мысли стало еще хуже.

Потому что после поцелуя разбойника она уже не знала – радоваться своему пленению или горевать. Ведь при мысли о герцоге внутри сразу поднималась волна отвращения. А Ройс… при всем при том, что он душегуб и разбойник, но его губы были слаще всего, что она пробовала в жизни.

Наверно, про этот грех соблазна предостерегала ее наставница-монашка. Нужно быть стойкой и с честью перенести все невзгоды, а потом выйти замуж за герцога де Фонтени. И стать ему верной и преданной женой.

Оливия отставила в сторону пустую миску, завернула хлеб и сыр в фату, взяла флягу и в сопровождении Ройса спустилась вниз.

Он распахнул перед ней дверцу кареты, дождался, пока она залезет внутрь, и швырнул ей на колени одеяло.

– И без глупостей. Места тут глухие – на мили вокруг ни жилья, ни людей, только голодные звери. Сожрут и не посмотрят, что ты баронесса. А не сожрут, так я догоню, поймаю и накажу так, что небо с овчинку покажется. Ясно?

Оливия кивнула.

Дверь захлопнулась, отрезая от ранних вечерних сумерек.

Снаружи еще раздались голоса – возле кареты расположились часовые. Но Оливии было уже все равно. Она тихонько задвинула засовчик на дверце кареты, понимая, что выломать ее дело минутное, но так было спокойнее.

Со вздохом распустила корсет, стянула верхнее платье, грязное от лесной прогулки. Положила его на шелковый диванчик, а сама, оставшись в нижнем кружевном платье, закуталась в одеяло, которое хоть и пахло овчиной, но было удивительно теплым.

Засыпая, Оливия вспоминала не отчий дом, не отца и портрет матушки, а то, как колола щеки щетина Ройса, когда он с жадностью целовал ее губы.

7.

Сны сегодняшней ночью обходили карету стороной и дали Оливии выспаться. Хотя проснулась она не сама – разбудили чужие стоны. Женские. Должно быть, кому-то приснился кошмар.

Оливия открыла глаза, выбралась из-под одеяла, растерла затекшие ноги и плечи – хотя небольшой рост и позволял ей спать на узком диванчике кареты, все-таки это ложе было слишком неудобным.

При рассеянном свете, который проникал сквозь стекла кареты и легкие занавески, ее брачное платье выглядело совсем худо, и надевать его не хотелось. Но ведь в сундуках, которые ехали на повозке, была замена. Если ей позволят взять хотя бы пару своих платьев…

Понятное дело, что самые роскошные не отдадут, но хотя бы скромные наряды и домашнюю одежду.

Оливия надела исчпаканное платье, слабо затянула корсет – без служанки справиться с ним было непросто, и осторожно приоткрыла дверь кареты, готовая к тому, что ее сразу захлопнут с той стороны.

Но захлопывать было некому – ее стража, двое суровых тертых жизнью бандитов при мечах, спали вповалку у колеса. Удача! Может, стоит ей воспользоваться и бежать? Но Ройс говорил про глушь и зверей. Оказаться одной ночью в чащобе – еще страшнее, чем среди бандитов.

Но разведать округу точно не помешает, если что – она скажет, что отходила по нужде.

Оливия осторожно прикрыла дверцы и, радуясь тому, что башмачки на ней теперь кожаные – трава была в росе, отошла в сторону и спряталась за ствол дуба. Отсюда в лес тянулась хорошо утоптанная тропа. Оливия прошла по ней с десяток шагов и поняла, что это тупик – дорожка привела к лесному ручью. Зато получилось вдоволь напиться чистой воды, умыться и даже застирать подол платья. Присев на корягу, она съела вчерашний ломоть хлеба и сыр и наконец поняла, что чувствует себя сносно.

Оливия переплела волосы и заколола их оставшимися шпильками в простую прическу, когда до нее снова долетел женский стон. Длинный, странный. Потом вскрик и снова стон.

Оливия подвязала подол повыше и осторожно пошла на звук. Ведомая даже не любопытством, а словно какой-то мистической силой.

Вновь обошла дуб, наверху которого размещалось бандитское логово, где она была вчера, завернула за густые заросли орешника и, приподняв тяжелую еловую лапу, почти вышла на укромную полянку.

Почти, потому что полянка оказалась занята.

И стонали именно тут. Одна из герцогских служанок – рыженькая милая девушка, которую Оливия опознала по приметной ленте в копне волос, стоя на четвереньках, глухо мычала. Стонать в голос она не могла – потому что ее рот был занят. Мужским естеством. Таким большим, что полностью ствол не помещался, и девушка держалась за его оставшуюся часть ладонью. Обладатель же ствола снисходительно глядел на старания служанки и скалился в довольной волчьей улыбке.

Ройс.

Он в очередной раз толкнулся в послушный рот, поощряюще погладил служанку по щеке и прикрыл глаза от удовольствия.

Оливия прикусила ладонь, чтобы не выдать себя случайным вздохом. Оставаться незамеченной сейчас было лучше всего.

Потому что стонала служанка не только из-за Ройса. Талер тоже был тут. Он стоял на коленях позади рыжей и резкими жесткими движениями загонял в девушку свой член. На каждом таком толчке служанка стонала, виляла бедрами и пыталась сняться ртом с члена, но Ройс не давал – держал ладонью за затылок. Совсем как ее, Оливию, вчерашним вечером.

Движения Талера стали сильнее, размашистее. Девица застонала совсем жалобно, и Ройс словно нехотя отпустил ее голову и взамен положил ладонь на грудь, сжал без всякой жалости и тоже начал жестко двигать бедрами, заставляя служанку захлебываться слюной, стараясь вместить в себя член целиком. Оба члена. О господи…

– Да, хорошо, – хриплый голос Талера. – Старайся, девка. Старайся… Бери глубже, да…

Оливия вздрогнула от звука его голоса, пригнулась и отступила за елку. Однако что-то удерживало ее от того, чтобы бежать. Сладкая истома опять зародилась внизу живота. Тягучая и приятная, она туманила голову, уговаривая посмотреть еще немного. Еще капельку. Совсем чуть-чуть.

– Хочешь опробовать ее по-всякому? – на выдохе спросил Ройс, перехватывая служанку за копну волос.

– Да, я не прочь, – отозвался Талер. – Славная кобылка.

Оливия увидела, как он вытащил из обессиленной девушки свой блестящий от влаги ствол, провел пару раз ей по ягодицам и надавил чуть выше.

Девица рванулась, но Ройс удержал ее, не давая двигаться. Стоны из слабых стали громкими и умоляющими, но бандиты жалости не знали.

Талер качнулся вперед, загоняя свой член внутрь, и вновь начал вколачиваться в покорную плоть короткими рваными движения, зарычал торжествующе.

Ройс усмехнулся, вновь проникая в услужливый рот, ускорил движения и неожиданно повернул голову, увидел стоящую в тени ели Оливию и посмотрел ей прямо в глаза.

От страха, смешанного со сладкой истомой, которая стала только сильнее, у баронессы чуть не подкосились ноги.

– Старайся, глубже! – скалясь, прохрипел Ройс, не сводя взгляда с Оливии, и наконец замычал от удовольствия, запрокидывая голову так, что на широкой загорелой шее напряглись жилы.

Оливия опрометью кинулась прочь, добежала до поляны, где размещался лагерь, мышью прошмыгнула в карету и осторожно закрыла дверь на задвижку.

И только тогда перевела дух.

Увиденное стояло перед глазами: взгляд Ройса, широкие плечи Талера, его бесстыдно проникающий в чужое тело член, алые губы на крепком навершии ствола…

А в ушах все еще звучали жаркие стоны этой девицы. Зовущие. Ей было хорошо… Так хорошо, что Оливия на секунду ощутила жгучую зависть.

Потому что ей, благородной баронессе де Соль, остаток жизни придется мириться с нежеланным и мерзким мужем. И греть ему кровать. И ложиться под тех, на кого он укажет, а может, даже пускать на их супружеское ложе других женщин!

А Оливия сейчас страстно желала другого. Она желала оказаться там, на поляне. И быть зажатой между крепкими мужскими телами и покорно принимать все, что они захотят с ней сделать.

Совсем все.

8.

До полудня Оливия просидела в карете, то засыпая ненадолго, то сквозь окошко тайком наблюдая за жизнью бандитского лагеря.

Люди тут существовали незатейливо и мало чем отличались от замковых слуг. Во всяком случае, беспорядка, драк или пьяных тут не было. Все занимались делом. Разница была только в том, что женщины – свободные, не из пленниц – встречались редко. Оливия высмотрела только старушку стряпуху и пару девочек-подростков, одетых в одинаковые добротные платья. Видно, бандиты у себя не привечали женщин, чтобы не было споров. Хотя… Оливия аж зажмурилась, припомнив подсмотренное утром. Эти мужчины особо и не спорили. Делились. И делили одну на двоих.

От воспоминаний снова стало жарко, и Оливия уставилась в окно, чтоб отвлечься.

Одни разбойники носили дрова для печей и костров, вторые кашеварили, третьи занимались починкой одежды и оружия.

Огромный кузнец, лениво потягиваясь, вышел из шалаша и на другой стороне поляны растопил горн. Вскоре по лесу гулко стал разноситься грохот молота. Похоже, что разбойники ей не соврали – лагерь действительно был в самой глуши, иначе бы кто-то уже донес ее отцу об услышанной лесной кузнице.

Когда солнце встало в зенит, в дверь кареты гулко стукнули. Оливия сначала вжалась в сиденье от испуга, а потом потянулась и открыла задвижку. Внутрь сунулся худой и хмурый разбойник и протянул ей обед: миску с похлебкой, хлеб и печеную репку.

– Главные сказали, что ты, светлость, можешь ходить по поляне и не бояться. Никто не тронет, – проворчал он и сострил: – А то от сидения в каретах цвет лица испортится и цена упадет. Воду возьми там, видишь, где синий шатер. Если надобно вина – то это к вожакам, нам такое не положено. Дальше поляны не ходи – только если к ручью, он вот там. Попробуешь сбежать – шкуру спустим, не посмотрим, что благородная. Ну чего дрожишь? Миску-то бери!

Оливия послушалась, тихо сказав “спасибо”.

Охранник кивнул и убрался вон.

Дверь закрылась, а Оливия наконец смогла поесть спокойно.

На удивление, попадание в плен улучшило аппетит, и если раньше, в замке, она могла от силы съесть пару кусочков овощей и выпить чашку бульона, то сейчас миска опустела так быстро, словно обедала не благородная девица, а крестьянка.

Потом она заново переплела волосы, застегнула подаренные башмачки и выбралась из кареты. Нужно было раздобыть себе сменную одежду. Пока в груди хватало решимости на разговор с разбойниками.