Убит кровью, рожден смертью

Глава 15

Die with a Smile – Lady Gaga & Bruno Mars

Завтрашний день никому не гарантирован,

Так что я буду любить тебя каждую ночь так,

Как будто это последняя ночь,

Как будто это последняя ночь…

Этот вкус возвращается.

Вкус крови.

С усилием прикусываю его губу ещё крепче, убеждаясь: не мерещится. Металл на языке, тепло – всё настоящее. Чёрт, он действительно здесь. Не сон.

Слёзы снова подступают к глазам, всё тело трясётся в его объятиях. Отпускаю губы, и мир расплывается. Картинка плывёт, силуэт перед глазами двоится, не собираясь становиться чётким. Ни успокоиться, ни выровнять дыхание не получается.

Внутри одна сплошная буря.

Чувствую только, как бешено колотится сердце и зашкаливает пульс. Остановить это невозможно. Поверить в реальность происходящего – тоже.

Не получается.

– Тигрёнок… – мольба шепчет мне в лицо, срываясь с его губ.

От этого прозвища слёзы наворачиваются ещё сильнее, и почва уходит из-под ног.

Падаю.

В привычные крепкие руки, которые всегда ловили в самый последний момент и вытаскивали из пропасти. Падаю в тепло.

Падаю в жизнь.

Мы опускаемся на пол, и через секунду сажусь на него сверху, обвивая руками шею и верхнюю часть груди. Вцепляюсь так, будто от этого зависит существование мира. Отпускать не собираюсь. Сжимаю сильнее, вдавливая в сознание, что всё это – не иллюзия, не очередной сон. Райан рядом. Мой. В моих руках.

– Скажи что-нибудь, – шепчу ему в шею, голос срывается на хрип. – Пожалуйста, не молчи. Мне нужен твой голос. Нужно понять, что это не сон.

Пальцы скользят в мои волосы, цепляются за затылок, легко оттягивая голову назад. Стоит ему коснуться этого места – и каждый нервный импульс оживает, вспыхивает током.

Взгляд врезается в его глаза.

Раньше в них был осенний лес – тёплый, светлый, живой. Сейчас там только мрачный, выгоревший пейзаж. Под глазами тяжёлые тёмные круги. Блеск исчез, лес почернел.

Тело стало ещё мощнее, плечи шире, мышцы натянуты, словно он не вылезает из спортзала все эти годы. Костяшки пальцев разбиты в кровь, свежие ранки блестят, местами ещё алые. Провожу по ним пальцем, чувствуя, как сжимается внутри всё, что только может сжиматься.

Не переношу вид его боли.

Где тот счастливый Райан, который вечно твердил о будущем, уверял, что у нас всё получится? Где он?

Что отец сделал с этим мужчиной?

– Я скучал, – шепчет в мои губы, не отводя взгляда.

Замираю.

В каждом звуке – искренность, тоска, хрупкая, режущая боль.

– Расскажи правду, Райан, – отвечаю так же тихо, почти касаясь его рта. – Мне нужна правда. Нужно знать всё. Я устала не понимать, что с тобой происходит. Устала жить в неизвестности. Я вымоталась.

Его губы едва касаются моих – не поцелуй, только осторожное прикосновение, будто боится сделать лишнее движение.

– Не могу. Пока не могу, тигрёнок, – выдыхает глухо.

Пытается подняться, вывернуться из моего захвата, но вцепляюсь сильнее.

Райан тяжело вздыхает, упираясь лбом в мои волосы, его тело дрожит, когда он позволяет себе обхватить мою талию руками. Я и не заметила, что он пытался не касаться меня все это время, когда я держалась за него так, словно он моё единственное спасение.

– Не оставляй меня, – слова вырываются сами. – Прошу, не оставляй больше.

Он замирает, дыхание на секунду прекращается.

Я знаю, что делаю ему больно. Знаю, что удерживаю, но не могу держать это внутри себя. Это убивает. С каждым днём только сильнее.

– Каждый день без тебя – мука, – продолжаю, не давая ему отвести взгляд. – Каждый день я проживаю лучшую жизнь, которую ты мне дал. Но как она может быть счастливой, если тебя нет рядом? Как можно строить будущее без тебя? Как ты вообще смеешь просить об этом? Мы договаривались делать всё вместе, помнишь? Я не соглашалась на другой исход событий. Ты знал обо мне всё, а я всё это время любила незнакомца. Кто ты, Райан?

Он молчит. Только вдыхает запах моих волос. Руки вновь опускаются, отпускают талию, словно не имеет права держать.

Нет. Не смей исчезать. Касайся. Будь реальным.

Кулак резко опускается в его грудь – не от злости, от беспомощности. От отчаянной попытки выбить хоть какую-то реакцию вместо тяжёлой, гнетущей тишины.

– Прости, – произносит вдруг хрипло. – Знаю, что недостоин тебя. Знаю, что не должен был появляться в твоей жизни. Знаю, что причинил боль. Всё знаю, Ребекка. Поэтому мне нужно уйти. Должен всё закончить. И только тогда вернусь… если ты будешь готова принять меня.

Резко приподнимает меня за талию, снимает с себя.

Смотрю на него, широко распахнув глаза, не веря, что эти слова вообще прозвучали.

Недостоин?

Мой мужчина идиот?

Упорно избегая взгляда, разворачивается в сторону двери. Нет. В этот раз не получится сбежать. Не сейчас. Не после трёх лет ада.

Перекрываю путь, но он продолжает напирать, упрямо двигаясь вперёд, будто меня здесь нет.

Рука взлетает, пальцы обхватывают его лицо, заставляя остановиться. Подушечки ложатся на горячие скулы, большой палец проводит у линии губ.

Грудь тяжело вздымается, воздух входит и выходит рывками. Смотрю прямо в глаза, не отводя, не мигая. Наконец-то он тоже встречает мой взгляд. Всё тело натянуто, словно струна, – как будто решает: оттолкнуть силой или зажать в объятиях до хруста.

– Как ты посмел думать, что недостоин меня? Как ты смеешь? Ты лучшее, что случилось со мной, после моей моральной гибели, Райан. Ты дал мне жизнь, ты осуществил каждую мою мечту, ты дал мне самое ценное в этом мире, что я буду беречь до конца своих дней. Ты моя единственная любовь, и я никогда не отрекусь от тебя, слышишь? Я никогда бы тебя не бросила, насколько бы темным и опасным не было твое прошлое. Я рядом до последнего. Мы справимся, только не беги, расскажи мне всё, пожалуйста.

На последнем слове голос дрожит. Осенний лес в его глазах на мгновение закрывается – он зажмуривается, спрятав эмоции.

Пальцы бережно скользят по его щекам, заставляя снова смотреть на меня. Листва в глазах распахивается – в этот раз с болью и любовью.

– Мы вместе, – говорю тихо, но твёрдо. – Абсолютно всегда. На расстоянии в тысячи километров, в других мирах, во тьме, в ярком свете – всё равно вместе.

И это правда.

Мы были рядом, когда монстры рушили мою жизнь. Когда умирала по нескольку раз, но всё равно возвращалась к нему. Когда врали друг другу. Даже когда он ушёл, всё равно оставались связаны.

– Он не позволит, Ребекка, – качает головой, так и не произнося вслух слово «отец».

– Думаешь, мне есть до него дело? – встряхиваю его лицо, заставляя вновь сфокусироваться на мне. – Думаешь, я боюсь твоего отца?

Взгляд резко темнеет. Черты лица заостряются, как будто мыслями он проваливается в другое место – холодное, жестокое, наполненное болью.

– Хочешь услышать правду? – рычит, сжимая ладонью мою шею.

Не душит, но прижимает к стене, шаг за шагом двигая назад. Спину пронзает резкая боль от удара, он даже не замечает, полностью поглощён собственными воспоминаниями.

Контроль сорван.

– Ты хочешь услышать правду? Он мучил меня с самого детства. С десяти лет я умею убивать, драться, приносить боль. Я никогда не хотел этого делать, но кого интересовали мои желания? Когда я говорил «нет», он избавил маму на моих глазах, ломал ей кости, и заставлял меня смотреть. Я стал подчиняться каждому его слову. Тонул в лужах крови, терял себя и часть своей некогда доброй личности. Я стал тем, кого бояться, тигренок.

Глаза жжёт. Душа рвётся на части за мальчишку, которого когда-то заставили стать чудовищем.

Так хочется обнять того ребёнка крепко-крепко, закрыть собой, вырвать из рук монстра, стоящего над ним. Сказать, что он достоин. Что не виноват в смертях людей, погибших от его руки. Виноват тот, кто ставил его перед выбором, которого не было.

Он всего лишь пытался защитить мать и сестру.

Райан выравнивает дыхание, убирает руку с моей шеи и смотрит на собственную ладонь с таким презрением, будто пальцы испачканы чем-то грязным. Словно не имеет права касаться меня.

– В двадцать три решил, что смогу всё изменить, – продолжает глухо. – Поверил в себя, в силы. Думал, спасу семью, смогу дать им другую жизнь. Знаешь, к чему это привело? Эбби, моя младшая сестра, которую был обязан защищать ценой своей жизни, больше никогда не сможет ходить. Никогда не будет танцевать. Отец подстроил аварию, когда я в тайне отправил их в аэропорт. Пытался помочь им сбежать. Сделал только хуже. Эбби пострадала по моей вине. Мама сломлена по моей вине.

Громкий всхлип вырывается сам собой.

Больно так, будто это моя грудная клетка ломается изнутри. Чувствую его боль, как свою. Его вину. Его отчаяние.

Мой мужчина был сломан задолго до того, как начал собирать по кусочкам мою жизнь. Помогал мне дышать, когда сам задыхался. А я… даже не знала.

– Не проси остаться, тигрёнок, – шепчет, утирая пальцами мои слёзы. Но они только усиливаются, катятся новыми струями. – Не делай этого. Я не прощу себе, если он доберётся до тебя, понимаешь? Мысль, что он навредит тебе… – замолкает, стиснув губы. Слова дальше – как нож по живому. – Эта мысль убивает меня. Представить, что он может тебя убить, или использовать против меня… худший кошмар. И я не позволю ему воплотиться.

Невозможно отпустить.

Но после всего сказанного нельзя и давить. Нельзя требовать решения, которое увеличит его страх. Я понимаю его. Его боль, вину.

Обвиваю шею руками, прижимаюсь всем телом, растворяясь в знакомом тепле. Райан колеблется, но через секунду руки сами обхватывают меня крепче.

Объятия длятся долго.

Словно пытаемся обнять всё потерянное время.

Мы обнимемся за все потерянное время. Эти объятия, как жизнь. Как лекарство, которое исцеляет всю боль, пустоту, тоску в душе.

– Дай мне только одну ночь, – шепчу в его грудь. – Только одну. Больше не прошу.

Тело напрягается, будто от удара. Нос зарывается в мои волосы, он молчит.

Кажется, даже не дышит.

Я так сильно боюсь, что он откажется и уйдет, что моё тело пронзает легкая дрожь, которая не ускользает от Райана. У меня нет никакого желания удерживать его, используя свое состояние, но тело мне не подается. Каждая частичка меня все еще не верит в реальность происходящего.

– Хорошо, – резко разрезает тишину. – Только одна ночь.

Поднимаю голову от его груди, врезаюсь взглядом в знакомый осенний лес. Он всё ещё тусклый, но, клянусь, между ветками на секунду мелькает золотистый проблеск.

Мы замираем, вцепившись друг в друга.

И не понимаем, как вести себя дальше.

Как вообще разговаривать, когда не виделись три года и оба успели измениться?

Эйми.

Имя дочери вспыхивает в голове, дыхание сбивается.

Знает ли он?

В глазах – ничего. Никакого намёка.

Сказал бы сразу. Дал бы знак. Значит, парни промолчали.

Что теперь делать?

Как сказать?

– Ты дрожишь, – Райан касается пальцами моего лица, большой палец проводит под глазом, стирая последние слёзы. – Что с тобой, тигрёнок?

Взгляд уходит в сторону, прячась от его внимательности.

– Я всё вижу, – не отступает. – Вижу, как ты нервничаешь.

Возвращаю глаза обратно, смиряясь с тем, что от него ничего не спрячешь. Но рассказ о дочери сейчас застрянет комом в горле. Нужны хотя бы крошки его правды, нужны ответы, нужен разговор с ребятами.

– Не знаю, как себя вести, – выдыхаю, снова падая в его руки, прижимаясь крепче. – Мы как два незнакомца. Я не знаю, что говорить. С чего начать. Не знаю, Райан.

Объятия сжимают сильнее.

Его тепло обволакивает, как одеяло, пахнущее домом. Столько лет именно так ощущалась безопасность. Сейчас это чувство только усилилось.

– Скажи, что сделать, тигрёнок, – шепчет в волосы. – И я сделаю всё. Эта ночь только для нас. Без прошлого, без тайн, без опасности и без моего отца. Только мы.

Пальцы заправляют прядь волос за ухо. Затем ладонь ложится под подбородок и с лёгким нажимом поднимает голову.

Осенний лес в глазах сияет – осторожно, хрупко, но заметно.

– Хочу сыграть в игру. Хочу узнать тебя заново, – произношу, стараясь держать голос ровным.

Его тело напрягается, наверняка вспоминая ту первую ночь, когда мы открывались друг другу, задавая вопросы.

– Зададим друг другу по пять вопросов, – продолжаю. – Только о том, что изменилось за эти три года. Идёт?

Он не отвечает сразу. Всё ещё напряжённый, неподвижный, словно обдумывает каждый вариант.

Тянусь к его губам, мягко целую. Лёгкое касание – почти невесомое. Отвыкла от того, что могу сделать это, когда захочу. Могу обнять любимого человека. Могу прижаться к нему просто потому, что хочется.

Он наконец расслабляется. Объятия немного ослабевают, пальцы находят мои и переплетаются.

Тепло разливается по всему телу, внизу живота поднимается трепет.

Молча ведёт меня в другую комнату.

– Куда?

– В кровать. В первый раз играли именно там.

Смех сам вырывается из груди – звонкий, живой, почти забытый. Его тон звучит таким родным, чуть хриплым и одновременно соблазнительным, что по коже бегут мурашки.

Смех заставляет его резко обернуться.

Райан смотрит так, будто пьёт этот звук, запоминая до последнего оттенка.

– Пожалуйста, посмейся ещё раз, – просит тихо, и от того, как это звучит, внутри всё сжимается.

Три года.

Не понимаю, как вообще прожила без него. Спасла только Эйми и наши друзья. Но как жил он? Смеялся ли?

Похоже, выражение лица выдаёт все мысли. В следующую секунду он резко притягивает меня ближе и начинает щекотать под рёбрами.

– Прекрати! – визжу со смехом, не в силах вырваться.

Громкий, звонкий смех заполняет комнату. Тело сотрясается, дыхание сбивается, начинается кашель.

Слёзы выступают снова – в этот раз от смеха.

– Я сейчас умру от боли в животе, Райан!

Он не обращает внимания, подхватывает на руки и швыряет на кровать, сам падая сверху.

Воздух вылетает из лёгких.

Тело вспыхивает от одного только веса, придавившего меня к матрасу. Стоит ему провести пальцем по коже – и вспыхну, как спичка.

Три года меня никто не касался. Никто не показывал мне любви, и моё нутро изголодалось.

Тянусь к его губам, но он перекатывается на бок, притягивая меня к себе.

Спина упирается в его грудь, ягодицы – в пах.

– Начинай первая, – хрипло шепчет в ухо.

Что-то твёрдое ощутимо упирается в мои ягодицы, и нервный ком застревает в горле.

Сейчас не время.

Плотские желания придётся оставить на потом.

Сейчас важнее другое: его голос, его правда, его присутствие.

Долго молчу, перебирая в голове вопросы. Райан терпеливо ждёт, уткнувшись носом в мои волосы. Всё как тогда, в самую первую ночь, когда он держал крепко, а я неожиданно для себя позволяла это без сопротивления.

Будто мы возвращаемся туда, только мир вокруг стал намного темнее.

– Как ты?

Вопрос звучит просто, но за ним всегда скрывалось одно и то же:я люблю тебя.

Руки вокруг талии сжимаются сильнее. Некоторое время он молчит, а потом голос пронзает тишину.

– Не знаю, Ребекка. У меня есть цель, и я иду к ней. Но дорога к этому пути слишком темная, кровавая и, порой, это невыносимо. Невыносимо до такой степени, что я перестаю чувствовать.

От его тембра по коже пробегает холод.

Страшно представить, через что приходилось проходить все эти годы.

Райан всегда говорил, что мы похожи. На самом деле нет. Его сердце будет добрее всегда.

Я добровольно шла навстречу жестокости, сама тянулась к тьме, хотела крови, хотела мстить.

Он никогда не хотел убивать. Никогда не мечтал калечить. Всегда тянулся к свету.

Крепче обхватываю его руки, лежащие на плечах и талии, будто могу вытащить из него хотя бы часть боли.

– Теперь моя очередь, – его губы касаются макушки, и от этого простого движения в каждой клеточке просыпается трепет. – Как прошли последние учебные годы?

Улыбка сама всплывает на лице.

Да, было трудно. Учёба, ребёнок на руках, пустое место рядом. Но я жила. И была счастлива, потому что знала: именно этого он хотел для меня.

Мой мужчина сделал всё, чтобы я оказалась в университете мечты. Никак не могла позволить себе бросить.

– На самом деле… я была счастлива, – честно признаюсь. – На лекциях, на практиках. Чувствовала себя на своём месте, когда брала в руки камеру, когда руководила процессом, подсказывала актёрам, как отыграть сцену. Больше всего любила придумывать и выстраивать сюжет.

Улыбка не сходит с лица, пока говорю, и чувствую, как где-то в мои волосы тоже улыбается Райан.

– Угадай, по какому фильму снимали пародию на последнем экзамене?

За спиной слышится тихий хриплый смешок. Скулы начинают болеть от напряжения – приходится даже сжать кулак и вонзить ногти в ладонь, чтобы убедиться: не сон.

– Дац мне намёк, тигрёнок, – горячее дыхание касается шеи. Кожа покрывается мурашками, и рефлекторно дёргаюсь в его руках.

– Фильм, который ты ненавидишь, – едва заканчиваю фразу, как раздаётся громкий смех.

Настолько искренний и живой, что в груди щемит.

Смеялся ли он все эти три года?

– Только не говори, что это «Сумерки», – простонавшим тоном произносит и запускает руку под футболку.

Пальцы медленно обводят татуировку внизу живота, в районе шрама – следа от прошлой жизни, напоминания о том, что пришлось пережить и что в итоге обрела.

– Это были «Сумерки».

Смех сзади взрывается по-настоящему. Его грудь вибрирует, и это лучший звук на свете. Не считая смеха Эйми.

Чёрт. У нас с этим мужчиной есть общая дочь.

До сих пор голова отказывается воспринимать это как реальность.

– Расскажи два факта о маме и сестре, – прошу, чуть тише. – Я почти ничего о них не знаю.

Вопрос опасный, но снимает напряжение и ненадолго отгоняет мысли о дочери. Сейчас это наше время. Только наше.

Несколько секунд тянется тишина.

Раньше он бы оборвал тему на корню. Сейчас всё-таки отвечает:

– Мама обожает всё, что связано с лавандой, – говорит медленно. – И выпечку. Эбби фанатка турецких сериалов и… – голос срывается, дыхание становится тяжелее. – И танцев.

Разворачиваюсь к нему, заставляя тоже повернуться на спину. Устраиваюсь щекой на его груди, руки крепко обнимают плечи и шею.

Пытаюсь забрать на себя хоть часть его боли.

– Ты работаешь? – меняет тему, как делал всегда, когда разговор касался семьи. Злиться не получается. Понимаю, почему он молчит.

– Фотографирую, – отвечаю без паузы.

– Горжусь тобой, тигрёнок, – его губы вновь касаются макушки.

Поднимаю голову, встречаясь с глазами осеннего леса.

Улыбка в ответ получается мягкой, тёплой, открытой.

И в этот момент листья в его взгляде вспыхивают ярче.

– Как тебе удаётся подставлять ко мне охрану так, чтобы он ничего не знал? – спрашиваю, прищурившись.

Он на секунду застывает.

Понимает, к чему веду.

– Отец не единственный, кому я подчиняюсь, – бросает уклончиво.

Глаза сужаются ещё сильнее.

Ответа – ноль. Вопросов – вдвое больше.

– Твои кулинарные навыки стали лучше? – ловко уводит разговор прочь.

Куса́ю его за сосок в ответ.

Райан зло шипит, ладонь накрывает затылок, вынуждая отпустить.

– Понимаю, это было «нет»?

– Пойдём на кухню – узнаем, – огрызаюсь.

Он смеётся, отпуская голову, по привычке взъерошивая волосы.

– Нет, мои навыки не стали лучше. На кухне у нас командует Мелани.

Имя подруги вызывает тень в его взгляде. Явно связано с Алексом, но вникать в чужие отношения не собираюсь. Нас это не касается.

– Как Адель?

При упоминании лошади пульс учащается.

Последние дни с этой беготней я почти не уделяла ей внимания. Стыд накатывает, придётся завтра отрабатывать – скачки, ласка и двойная порция ужина.

– Тоскует, – признаюсь. – Чувствует каждое моё состояние. Она была отдушиной, когда сомнения о будущем разъедали изнутри. Как только всё становилось слишком тяжело, мы с ней отдавались ветру.

Райан тяжело выдыхает, и этот вздох такой болезненный, что хочется забрать слова обратно. Но договаривались не скрывать чувства. Договаривались обнимать, когда боль слишком близко, и не отпускать.

– Зачем ты приехал в Чикаго? – задаю главный вопрос.

Уверена, ответ не «ради меня».

Он не стал бы подставлять под удар без причины.

– Ребекка… – начинает, но голос срывается.

– Ответь, – произношу жёстче.

– Приехал на бой, – отзывается тем же тоном.

Лишь сейчас до конца осознаю: ни разу не видела его бои вживую. Только на видео.

Он никогда не звал, никогда не рассказывал подробностей.

Только то, что ему нравится бокс, но не нравится убивать.

Будет ли этот бой смертельным? Прольётся ли ещё кровь по его вине?

Спрятанный вопрос так и застревает в горле.

– Касался ли твоего тела другой мужчина за эти годы? – внезапно бросает он, и огонь внутри вспыхивает.

Рука властно очерчивает контур моего тела – от затылка вниз, по позвоночнику, до ягодиц. Пальцы сжимают их, и в следующую секунду звонкий шлепок разрезает тишину.

Закусываю губу, глуша стон – от боли и удовольствия.

Но одним шлепком злость не выбить.

Какой другой мужчина? Моё тело мертво для остальных. Я горю только для одного. Для Райана. Я мокрая только для него. Получаю удовольствие только от тела Райана. Я добиваюсь в одиночку разрядки, представляя моего мужчину. Только его.

– Тебе нравится, когда в тебя летят предметы? – прищуриваюсь, напоминая о недавней встрече в коридоре.

Его пальцы в ответ сильнее сжимают ягодицу, но не до того, чтобы выбить из меня стон. Только чтобы показать: не забыл.

– А ты, Райан? – возвращаю удар. – Хранил мне верность?

На этот раз ладонь сжимает так, что центр тяжести смещается, а внизу живота вспыхивает мучительная нужда.

– Не могу смотреть на других девушек, тигрёнок, – отвечает без раздумий. – Есть только ты. Моя единственная любовь. Моя свобода. Мой приоритет. Моё будущее. Так что да, я был чертовски верен одной сильной особе. И буду верен до последнего.

Слёзы снова подступают, смывая всё возбуждение.

Час лежим, обнявшись, задавая вопросы и отвечая.

Часть сознания всё ещё не верит, что это не сон.

– Я тоже чертовски верна одному мужчине, – признаюсь, уткнувшись лбом в его ключицу. – С глазами осеннего леса. Мужчине, который оживил моё мёртвое сердце. Исполнил мои мечты. Дал жизнь и любовь. Только с ним вижу будущее. Только с ним хочу семью. Только с ним хочу состариться. Только с тобой, Райан.

Поток слов открывает шлюзы.

Слёзы льются сильнее, а в его глазах тоже появляется влага.

Вижу, как внутри снова просыпается сомнение. Как прошлое шепчет ему, что он недостоин. Что слишком грязен. Слишком опасен.

Но он достоин.

Сколько бы крови ни было на руках. Сколько бы тьмы ни скрывалось за спиной.

Именно этот человек впервые увидел во мне не монстра. Увидел свет, увидел будущее.

То же самое вижу и я в нём.

У нас получится.

Придётся ещё побороться – но получится.

Обвиваем друг друга руками и ногами, сплетаясь так тесно, будто пытаемся стать одним целым.

Думала, уже выплакала всё, что только возможно. Ошибалась.