- -
- 100%
- +
Джа сидела в деревянной бадье, втянув голову в плечи, и чувствовала, как тепло проникает в шерсть, добирается до самой кожи, расправляет забившиеся узлы мышц. Вода темнела от грязи, дорожной пыли, въевшейся слизи, засохшей крови с подушечек лап.
Эсра подлила в воду душистого мыла — пахло травами, свежо и горьковато — и скрылась за дверью, бросив через плечо: «Отмокай давай».
Джа отмокала. Она тёрла шерсть, пока лапы не заболели. Потом тёрла снова. Потом сидела неподвижно, глядя на дрожащие блики света на поверхности воды. Тепло размывало мысли, делало их тягучими, как смола.
Мару почти задремала.Ей снилась дорога. Пыльная, каменистая, уходящая за горизонт. Караван. Запах пыли, который заполняет лёгкие, не даёт дышать.
Она маленькая. Совсем кроха. Шерсть ещё мягкая, по-детски пушистая, когти не втягиваются как надо. Она цепляется за что-то тёплое. Ей говорят: «Держись». Она держится.
Джа проснулась. Вода остыла. Она сидела в бадье, вцепившись мокрыми лапами в края, и дрожала от холода.
Эсара заглянула без стука.
— Уснула, что ли? Вылазь давай, остынешь совсем.
Джа вылезла.
Эсара протянула ей кусок ткани — грубый, но чистый, пахнущий свежестью.
— Оботрись. И одевайся.
Одежда лежала на лавке. Не приютское тряпьё, которое штопают, пока ткань не истлеет, — добротный темно-синий плащ, мягкий, подбитый чем-то тёплым. Джа смотрела на него и не решалась коснуться. Её собственная одежда — та, в которой она ехала три дня — лежала грязным комком у двери.
— Ну чего смотришь? Одёжка не по нраву? — Эсара уже возилась у печи, грея что-то в котелке. — Надевай. Чай, не на парад собрались.
Джа надела. Плащ был великоват и тянулся по полу. Но он пах новой вещью, нестираной, ничьей.
— Это мне? Насовсем? — спросила она.
— А кому ж ещё, — буркнула Эсара, не оборачиваясь. — Садись к столу.
Ужин был простым: густая каша с мясом, ломоть хлеба, кружка тёплого молока с мёдом. Джа смотрела на тарелку и не могла начать. Ей казалось, если она протянет лапу, еда исчезнет.
— Ешь давай, — Эсара плюхнулась на табурет, вытирая руки о фартук. — Не стесняйся, тут никто не отнимет.
Джа ела.
Медленно, аккуратно, стараясь не ронять. Каша обжигала язык, хлеб крошился в лапах, мёд тянулся длинной сладкой нитью. Она не помнила, когда в последний раз ела что-то, настолько вкусное.
— Спать будешь здесь, — Эсара кивнула на лежанку в углу. — Завтра с утра пойдёшь к этому… к ректору. Проведут тебе твоё испытание. — Она поморщилась так, будто слово «испытание» было ругательством.
— А пока ложись, спи.
Джа забралась на лежанку.
Постель пахла сухой травой и ещё чем-то — тем особенным, домашним запахом, который бывает только у обжитых вещей. Она свернулась клубком, обвила лапы хвостом.
Свет в комнате погас.
— Эсара, — позвала Джа в темноту.— Чего?— А вы… давно здесь?
Джа услышала, как Эсара вздыхает, устраиваясь на своей постели.
— Давно, — сказала она. — Сто лет. Может, больше.
— И ректора… всегда так называли?
Тишина. Потом — хриплый, скрипучий смех.
— Нет, — отозвалась Эсара, отсмеявшись. — Раньше я его по-другому называла. Но это было давно.
Джа хотела спросить ещё, но сон уже тянул её вниз — тяжёлый, тёплый, неодолимый.
Ей снилось мама.Большое, пушистое, пахнущее молоком и шерстью. Она тыкалась в него носом и пищала. Кто-то смеялся — тихо, ласково. Язык проходился по голове, приглаживал торчащую шерсть.
Потом был страх.
Крики — звуки, громкие, страшные, от которых хотелось забиться в самый тёмный угол и замереть. Её схватили. Больно. Крепко.Потом стало очень жарко. Злым, кусачим жаром. Мама бежала — так быстро, что Джа болталась, как тряпка. А потом остановилась.
Джа тогда не знала, что такое «смерть». Она обнимала маму и ждала. Ждала, когда мама встанет.
А потом кто-то большой, чужой, пахнущий железом и дымом, отдирал её когти от шкуры матери. Она орала — тонко, противно, на одной ноте. Брыкалась. Кусалась. Это был враг.
Джа проснулась.
Она всегда просыпалась в этот момент. Без крика, с бешено бьющимся сердцем. И долго сидела, смотря в пустоту перед собой.
Она заснула снова, когда за окном уже начало светать.
* * *
Запах свежего хлеба выдернул её из сна — настойчивый, тёплый. В приюте так не пахло никогда.
Эсара уже гремела посудой у печи и ворчала на кого-то невидимого — зло, со вкусом, будто он стоял рядом и специально её бесил. Заметив, что Джа открыла глаза, кивнула на умывальник:
— Приведи себя в порядок. После завтрака пойдём.
Джа умывалась, чистила шерсть, пыталась пригладить торчащие клочья — безнадёжно. В зеркале отражалась тощая ме'кха с медовой шерстью и потухшими глазами, которые видели слишком много для своих лет.
— Нормально, — сказала Эсара, оглянувшись через плечо. — Не статуя, не в музей.
Джа оглядела комнату, пытаясь отвлечься.
Вчера она почти ничего не разглядела — слишком устала, слишком хотела есть, слишком расслабилась после тёплой воды. Теперь же, в утреннем свете, пробивающемся сквозь узкое окно под потолком, каморка смотрительницы открывалась иначе.
Здесь было тесно. Стол, заваленный свитками накладных и засаленными журналами учёта. Полка с банками — сухие травы, какие-то порошки, масло для механизмов в пузатой бутыли с отбитым горлышком. Узкая койка у стены, застеленная грубым одеялом. Печь, в которой догорали угли.
И портрет.
Джа заметила его не сразу — он висел в изголовье койки, в простой деревянной рамке, чуть наклонённой, будто её давно не поправляли. На выцветшем пергаменте были изображены шестеро. В центре — женщина. Человек. Молодая, с острым, решительным лицом и тёмными волосами, стянутыми в строгий узел. На ней была форма Академии — тёмно-синяя, с серебряной вышивкой по вороту. Рядом — мару, рионы, ещё двое людей. Все в той же форме. Все молодые. Все улыбаются.
Эсара стояла у печи, спиной к Джа, и сосредоточенно помешивала что-то в котелке. Левая нога, которую она приволакивала, сегодня, казалось, беспокоила её сильнее обычного — Эсара то и дело переносила вес на здоровую, и каждое движение отдавалось глухим, сдержанным вздохом.
— Хорошая была группа, боевая. — сказала Эсара, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, будто она говорила не с Джа, а с печью, с углями, с чем-то, что давно уже не требовало ответа. — На последнем задании остались все до единого. А меня спасли. Вытащили.
Она помолчала.
— Правда, не целиком.
Джа не знала, что сказать. Не знала, можно ли спрашивать. Не знала, хочет ли Эсара, чтобы спрашивали.
Эсара повернулась. В её лице — изрезанном морщинами, с глубокими тенями под глазами — не было жалости к себе. Только усталость и что-то ещё, чему Джа пока не знала названия.
— Не смотри так, — сказала Эсара. — Давно было. Мне было лет двадцать всего. Экспедиция в западные джунгли. Это мы нашли заброшенную библиотеку. Сейчас её называют Хад-Харба. А мы даже зайти в неё не смогли — настолько сильными были защитные чары.
Она кивнула на портрет.
— Вон, крайний слева. Белобрысый карраец. Звали Келлен. Всё шутил, что я слишком много ворчу. А теперь и правда, ворчу на всех. Дошутился.
Она хмыкнула, но смеха не вышло — только короткий выдох, будто Келлен всё ещё стоял рядом и ждал, когда она оценит шутку.
— А ты, — она резко сменила тему, будто захлопнула дверь, в которую случайно заглянула, — ешь давай.
Джа послушно взялась за миску, но краем глаза ещё раз скользнула по портрету. Шестеро. Молодые и счастливые. Эсара в центре — с острым взглядом, с прямой спиной, военной выправкой. Красивая и яркая.
Джа подумала, что, наверное, никогда не узнает, что случилось в той экспедиции. И что не стоит спрашивать.
Она доела кашу, выскребла миску до дна и поставила на стол.
— Готова, — сказала она.
— Тогда собирайся.
Вскоре раздался стук в дверь. Эсара открыла, буркнув что-то неразборчивое — то ли приветствие, то ли проклятие.
На пороге стоял студент. Человек. Высокий, худой, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост. Форма сидела на нём мешком — явно не его, или, быть может, сильно похудел. Кто знает...
— Э-э, — сказал он. — Меня прислали проводить… эту…
Он запнулся, глядя на Джа. В его взгляде не было неприязни — скорее растерянность человека, который ожидал увидеть кого угодно, только не тощую взъерошенную ме'кху в плаще не по размеру.
— Джа’Мирани, — подсказала Эсара тоном, не терпящим возражений. — И не «эту», а по имени. Запомнил?
— Джа’Мирани, — послушно повторил Киран. — Я Киран. С третьего курса, факультет стихий. Мне сказали проводить тебя в Чертоги Шепчущих.
— Сказали — проводи, — Эсара уже разворачивалась к плите.
— Иди давай, котёнка. Не заставляй старцев ждать.
Джа шагнула к порогу, замерла на секунду, обернулась.
Эсара стояла у печи, спиной к ней, и сосредоточенно помешивала что-то в котелке. Она не смотрела на Джа. Но плечи её были напряжены — так, будто она слушала что-то, чего не слышали другие.
Джа хотела сказать что-то. Про то, что она не подведёт. Но ничего не пришло в голову.
— Я быстро, — сказала она вместо всего.
Эсара фыркнула, не оборачиваясь.
Джа вышла.
* * *
Киран оказался неразговорчивым.
Он шагал по коридорам Академии с таким видом, будто очень хотел провалиться сквозь землю или хотя бы оказаться где-нибудь в другом месте. Джа семенила следом, стараясь не отставать и не слишком таращиться по сторонам.
Это плохо получалось.
Здесь всё было другим. Не просто чужим — иначе созданным. Камни, которые не скрипели под когтями, а отзывались глухим низким гудением. Свет, который не бил в глаза, а струился откуда-то сверху, мягкий, ровный, без теней. Воздух — плотный, чистый, без единой пылинки.
Джа ловила себя на том, что дышит мельче и осторожнее, будто боялась испортить эту чистоту.
По стенам тянулись литые ветви — тонкие, изящные, словно застывшее серебро. На них, плотными облачками, держались мотыльки. Их прозрачные крылья мерцали голубым, переливались, когда кто-то проходил мимо.
— Ты откуда? — спросил Киран, не оборачиваясь.
— Из Шаммар-Тана.
— Это где?
— Сул’Мару. Юг.
Он хмыкнул. Помолчал. Потом сказал:
— Далеко тебя занесло.
Джа не ответила. Она не знала, это её занесло или её привели. Старик на рынке не объяснил. Ректор вчера не спрашивал. Эсара… Эсара просто взяла и спасла её.
— Дальше я не пойду, — Киран остановился перед высокой аркой, за которой разливался полумрак. — Туда можно только… ну, кого пригласили. Я подожду тебя здесь.
Он помялся.
— Удачи, в общем.
Джа кивнула и шагнула в темноту. Шла она совсем недолго... Или будто целую вечность...
* * *
Чертоги Шепчущих встретили её тишиной.
Тем особенным безмолвием, которое бывает только в местах, где время течёт иначе, где каждый камень помнит голоса тех, кто входил до тебя. Тишина здесь была густой, физически ощутимой она давила на уши, заставляла дышать осторожнее. Голубые свечи парили под потолком, медленно вращаясь, как крошечные планеты в небесной сфере. Их свет заполнял пространство ровным, холодным сиянием, без копоти и мерцания.
Ниши в стенах уходили вверх, теряясь во мраке. Камень под лапами был гладким, тёплым, чуть вибрировал будто где-то глубоко внизу, в недрах Академии, спало что-то огромное и древнее.
Джа прошла немного вперёд и замерла на краю круглого зала. Чёрный обсидиан пола, отполированный до зеркального блеска, отражал огни свечей. Казалось, что под тонкой коркой камня скрывается пустота, наполненная звёздами.
В дальних нишах, там, куда почти не доставал свет, Джа различала силуэты. Старцы. Древнейшие маги Академии. Некоторые из них, говорили, помнили ещё те времена, когда Академия только строилась. Живые или уже почившие, оставшиеся в академии бестелесными духами. Шепчущие.
Она не знала, сколько их. Десять? Двадцать? Глаза светились в темноте жёлтые, зелёные, голубые, белые от старости. Джа чувствовала эти взгляды кожей. Озноб стремительной волной пробежал вдоль позвоночника, хотя в зале не было холодно.
Подойди.
Голос шёл не из ниш отовсюду. Отражался от стен. Воздух вибрировал едва слышно, складывая слова из тишины и дыхания.
Джа сделала шаг. Ещё один. Её лапы ступали бесшумно. Она остановилась там, где пол из чёрного становился прозрачным. Под лапами пустота, и в ней далёкие огни, похожие на звёзды, отражённые в ночном море.
Покажи спину, котёнок.
Она подчинилась.
Медленно, стараясь не дрожать, Джа повернулась, откинула край плаща. Спина открылась взглядам тощая, с выступающими позвонками.
И метка.
Она никогда не видела её целиком. Только краем глаза, когда вылизывалась после духоты южных ночей. Полоски, пятна обычный рисунок для мару. Но будто чья-то неведомая рука нарисовала из пятнышек и полос между лопатками узор, похожий на ножницы.
Всего лишь узор на шерсти. Который казался слишком правильным, чтобы быть игрой природы.
Тишина длилась долго. Так долго, что Джа начала считать удары сердца. Десять. Двадцать. Тридцать.Потом кто-то касался её шерсти, не прикасаясь. Кто-то шептал слова на языке, которого она не знала, но, кажется, понимала. Она не запомнила, как долго это длилось. Время здесь текло иначе тягучее и медленное.
Метка на спине пульсировала горячо, ровно, в такт сердцу.
Потом шёпот не один, несколько, они перекликались, перебивали друг друга, спорили.
Та самая.
Сомнений не было.
Сомнения есть всегда. Но не в этот раз.
Метка не врёт.
Метка врёт реже, чем глаза.
Голоса стихли. Тишина снова стала плотной.
Центральная ниша та, что была прямо напротив входа осветилась ярче. Оттуда, опираясь на посох, вышел старейший из старцев. Джа не могла определить его возраст шерсть выцвела до серебра, глаза заплыли бельмом, но двигался он с той особенной плавностью, которая бывает только у мару, проживших сотню лет и не растерявших ни грации, ни силы.
Он поднял лапу. Когти длинные, острые, со стальным отливом едва заметно двинулись в воздухе.
Смотри.
Голос отражался от стен, затихая и усиливаясь, отскакивая переливами эха. Шёпот шёл отовсюду и ниоткуда. Джа не успела понять, кто из древних магов заговорил свет в Чертогах дрогнул, и воздух перед ней сгустился, складываясь в картину.
* * *
Она стояла посреди пустыни.
Ночь. Две луны в небе. Саари, холодная и яркая, и Вэлис, тяжёлая, лиловая.
Ещё секунду назад был зал, свечи, взгляды а теперь перед ней стояла ночь. Густая, непроглядная, живая.
Песок под лапами был ещё тёплым, пахло гарью и чем-то сладковатым кровью. Этот запах Джа узнала бы его из тысячи. Караван горел.
Повозки пылали, обугленные тюки рассыпались по песку, вьючные ящеры те, что ещё стояли на ногах, бились в постромках. Люди кричали. Мару те, что были помоложе и быстрее, пытались бежать, но тени настигали их, сбивали с ног, и крики обрывались.
Джа не видела нападающих. Только тени слишком длинные, слишком быстрые. Они скользили между повозками, смыкались вокруг бегущих, и каждый раз, когда тень касалась кого-то, тот падал и больше не вставал.
Она хотела закричать, но голос не слушался. Хотела побежать, но лапы не двигались.
А потом она увидела её.
Мару в разорванных одеждах ползла по песку, прижимая к груди что-то маленькое, тёмное, живое. Её шерсть Джа не могла разобрать цвета в этом свете была залита чем-то блестящим, влажным. Она что-то кричала, но слов было не разобрать ветер уносил их в пустыню, а вместе с ними дыхание и жизнь.
Тени смыкались вокруг неё.
Ме'кха подняла голову. И посмотрела прямо на Джа.
Её глаза были жёлтыми. В них не было страха. Только боль. И любовь такая огромная, что Джа захлебнулась ею, забыла, как дышать, как быть собой.
А потом мару бессильно упала.
Джа увидела крошечный комочек медовой шерсти, прижатый к груди. Увидела, как тень метнулась к ним, как женщина мать? в последний раз накрыла малыша своим телом.
* * *
И тогда мир перевернулся.
Джа больше не стояла в стороне. Она была там. Внутри. Крошечная, слепая, ещё не умеющая говорить. Шерсть ещё мягкая, по-детски пушистая, когти не втягиваются как надо. Она цеплялась за что-то тёплое. За маму.
Мама бежала Джа чувствовала толчки, резкие повороты, слышала тяжёлое дыхание над головой. А потом мама остановилась. И упала.
Джа покатилась по песку, обожгла лапу о что-то горячее, заорала от боли и страха. И поползла обратно. К маме. К теплу. К единственному, что у неё было.
Мама не двигалась.
Теперь, глядя из своего маленького тела, Джа поняла то, чего не могла понять тогда. Кровь. Жёлтые глаза мамы открытые, смотрящие в пустоту.
Она мертва.
Сейчас Джа знала, что такое смерть. Знала, что мама больше не встанет. Знала, что этот момент уже случился много лет назад, и она ничего, ничего, ничего не может изменить.
Ужас захлестнул её холодный, липкий, недетский.
А следом пришла ярость.
Чистая, белая, режущая. Ярость на тех, кто это сделал. На тени, скользящие между повозок. На себя за беспомощность. На мир, который позволил этому случиться.
Маленькое тельце не вмещало этой ярости.
И тогда метка на спине Джа той Джа, что сейчас была в Чертогах Шепчущих отозвалась.
Горячая волна прошла от загривка до хвоста, сжалась в комок между лопатками и рванула наружу.
Видение лопнуло.
Не растаяло, не погасло именно лопнуло, как перетянутая струна, как гнилая ткань, которую дёрнули с двух сторон. Осколки ночи брызнули в разные стороны и растворились в свете голубых свечей.
* * *
Джа осела на пол, обессилев от горя. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост судорожно бил по каменному полу. Всё тело трясло мелкой, противной дрожью, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Перед глазами всё ещё стояла мама мёртвая, ещё тёплая, с открытыми глазами.
Интересно, прошелестел голос слева.
Джа обернулась на звук.
Из ниши, которая до этого казалась пустой, выдвинулась вперёд старая ме'кха. Совсем древняя шерсть белая, как первый снег в горах, глаза закрыты, но Джа почему-то знала, что она видит больше всех.
Очень интересно, повторила слепая. Тело сработало само. Без команды. Без подготовки. Рефлекс.
Или инстинкт, отозвался тот, кто выходил первым. Он снова стоял в своей нише, опираясь на посох, и смотрел на Джа без удивления. Скорее с подтверждением.
Это не просто дар, сказал ещё один. Это природа.
Голоса перетекали один в другой, и Джа не могла сказать, сколько их на самом деле.
Джа оглянулась. Старцы смотрели на неё их глаза светились в полумраке. В их взглядах не было жалости. Только любопытство холодное, внимательное, как у тех, кто разглядывает редкий экземпляр.
Джа опустила голову и почувствовала, как по щекам текут слёзы горячие, солёные.
Тише, дитя.
Голос был рядом. Не из ниши сверху, будто кто-то склонился над ней.
Слепая старуха стояла перед Джа. Джа не видела, как она спустилась может, её перенесла магия, может, Джа просто потеряла несколько ударов сердца.
Старуха протянула лапу тонкую, похожую на скелет, обтянутый кожей, с прозрачными когтями и коснулась лба Джа. Зашептала.
Слова были чужими, язык древним, но Джа не нужно было понимать она чувствовала. Тепло разливалось по голове, спускалось к шее, к груди, к лапам. Зелёное свечение вспыхнуло под пальцами старухи мягкое, живое, пахнущее весенним лесом. Из воздуха проступили крошечные листочки, закружились вокруг Джа, золотистые искры рассыпались по шерсти, оседая на ней блестящей пыльцой.
Боль ушла.
Не вся но самая острая, та, что мешала дышать. Дыхание выровнялось, сердце перестало колотиться как бешеное. Эмоции остыли, опустились куда-то на самое дно сознания, замерев и словно покрывшись инеем.
Так-то лучше, сказала слепая, убирая лапу. Листочки истаяли, искры погасли. Лучше не терять сознание в Чертогах. Духи могут счесть это приглашением.
Продолжим, прошелестела она и сделала шаг в сторону, растворяясь в тенях.
Один из старцев ме'кх с выцветшей до седины шерстью и золотым обручем на лапе поднялся с места. Он подошёл к Джа медленно, беззвучно и остановился совсем рядом, мягко коснувшись когтями воздуха рядом с её спиной.
Посмотрим, что из этого выйдет. Он помолчал. Принесите ларец. Тот, что из Тайного Архива.
После нескольких минут суеты и перешептываний в чертоги внесли...
Свиток.
Древний. Тяжёлый. Он лежал на подушке из чёрного бархата, и даже на расстоянии Джа чувствовала его вес не физический, смысловой. Время спрессовалось в этом свитке, слежалось пластами, как старая бумага в закрытом на сотню лет сундуке.
Чёрные нити опутывали его. Они не были ни шёлком, ни жилами, ни чем-то, что Джа могла опознать. Они шевелились. Медленно, сонно, будто только что проснулись и ещё не поняли, кто посмел их потревожить.
Этот свиток запечатали ещё до создания Империи Тысячи Башен, сказал ме'кх, приближаясь. Джа разглядела его когти, те отливали серебристым металлом. Магия? Сотни лет никто не мог разорвать эту печать.
Он опустил подушку на пол перед Джа. Отступил.
Попробуй.
Джа смотрела на свиток.
Он был страшным. Чужим. Пришельцем из другого времени, другого мира, другой жизни. Ей, сироте из приюта, предлагали коснуться того, что не поддавалось магам столетиями.
Я не начала она.
Попробуй, повторил ме'кх. В голосе не было давления. Только приглашение.
Джа протянула лапу.
Её когти не ухоженные, сточенные о камень, обломанные коснулись нитей. Джа внезапно поймала себя на том, что смущается. Среди древних магов, перед свитком, который не открывали столетия она переживает из-за своих обломанных когтей. Втянула их, взяла свиток...
И ничего не произошло.
Секунда. Другая. Третья.
Нити лежали неподвижно. Свиток был таким безжизненным, как и те сотни лет, что были до неё. Джа чувствовала, как взгляды старцев буравят её спину, как тишина становится тяжелее, как где-то внутри начинает закипать отчаяние.
"Я ошиблась. Старик ошибся. Я не та. Сейчас они скажут уходи."
Она хотела отдёрнуть лапу.
Но нити дрогнули.
Сначала Джа решила, что показалось. Но нет они шевелились. Медленно, неуверенно, будто приглядываясь.
Одна нить поднялась, обвила запястье. Джа почувствовала лёгкий разрез нить впилась в кожу, оставляя крошечную царапину.
Вторая нить шевельнулась и поползла. Третья. Четвёртая. Они тянулись к ней, обвивали лапу, поднимались выше, но Джа не отдёргивала лапу. Она чувствовала их. Не магией чем-то другим, глубже. Они были живыми. Они были голодными. Они ждали несколько столетий, чтобы кто-то пришёл и дал им пищу. Мясо, кровь, жизнь.
Но страха не было.
Ну же, прошептала Джа.
Нити натянулись.
Она не знала, как это делается. Не училась. Не тренировалась. Но когда нити, опутывающие свиток, напряглись до звона, когда воздух вокруг загудел от напряжения, когда старцы в нишах подались вперёд, забыв о величавом спокойствии...
Джа выпустила когти.
Нити лопнули, рассыпались. Их обрывки брызнули в стороны, закрутились в воздухе, истаяли чёрным дымом.
Свиток вздохнул.
Джа не знала, как может вздыхать мёртвая вещь но свиток вздохнул. Вековая пыль поднялась над ним облачком, закружилась в свете голубых свечей и медленно осела на пол. На мгновение Джа почувствовала запах древний, чужой, почти невыносимый. Запах знаний, которые не должны были сохраниться. Запах времени, которое давно умерло.
Тишина.
Абсолютная. Даже шёпот стен замер.
Джа сидела в центре зала и чувствовала, как на спине пульсирует метка горячо, ровно, в такт сердцу. Воздух в Чертогах стал другим. Тяжёлым. Густым. Джа чувствовала его кожей, шерстью, каждым вдохом будто она вдохнула не воздух, а саму древность, чужую, враждебную, не предназначенную для живых.
А потом отпустило. Она сжимала в лапах пустой пергамент и чувствовала, как метка на спине пульсировала всё мягче, успокаиваясь.
Она подходит, сказал кто-то. Голос шёл сверху, из самой дальней ниши, оттуда, где свет почти не доставал.
Она подходит, отозвался второй.
Она подходит, прошелестела слепая.
Слова покатились по залу, подхваченные стенами, умноженные эхом, и Джа вдруг поняла, что это не просто повторение. Это ритуал. Это принятие.
Спокойно. Без удивления, без восторга. Только констатация сухая, точная, как запись в журнале учёта.
Джа не знала, что это значит. Не знала, что будет дальше. Не знала, правильно ли сделала, что согласилась сюда приехать.
* * *
Джа сидела на полу, тяжело дыша, и чувствовала, как дрожат лапы. Разрыв нитей стоил ей сил больше, чем она могла представить.