- -
- 100%
- +
Затем на сцену поднялась Виктория Эшфорд. Перчатки, осанка и отработанная, почти мэрская улыбка были на месте. Речь тоже сначала не отличалась от прежних: лучший регион, славные традиции, урожай, который «превзошёл ожидания». Толпа слушала вежливо и привычно. За восемнадцать лет все выучили, когда ждать тоста и когда аплодировать.
Но в этот раз Виктория сказала то, чего не было ни в одной из предыдущих речей.
— ...и поэтому я с радостью объявляю: поместье Эшфорд вступает в новую эру. Мы договорились о партнёрстве с «Southern Vines Group». Это прогресс, друзья мои. Выпьем за прогресс!
Она сделала приветственный жест кубком. Наступила такая тишина, что стало слышно, как где-то упал флажок. Смысл дошёл до всех сразу: конгломерат, скупка, унификация, конец независимым погребам и привычной жизни. Всё это называлось красивым словом «прогресс», из того же ряда, что «оптимизация» и «реорганизация», — слова, за которыми скрываются чужие решения о твоей судьбе.
Через секунду кто-то вежливо захлопал. Подхватили остальные: не хлопать было неловко, тем более Виктория смотрела. Маргот ладоней не подняла. Она следила за Дайаной, потому что сейчас та говорила ей больше, чем речь со сцены и шум площади.
На дегустационном столе рядом с прессом стояли открытые бутылки: в бокалах играло молодое вино, пахнущее вишней и свежим хлебом, а рядом лежали ломти пирога Джесс с румяной корочкой, от которых шёл тёплый дух корицы и масла. Кто-то из гостей уже успел сделать глоток и зажмуриться, кто-то снимал стол на смартфон, чтобы «запомнить вкус». Маргот подумала, что вкус запоминается не камерой, а тем, с кем ты стоишь рядом в эту минуту. Праздник в Золотой Бухте всегда был общим делом: радость делилась на всех, как хлеб, и от этого только прибывала.
Дайана стояла рядом с Викторией и улыбалась привычной тёплой, усталой, правильной улыбкой. Только поднос с церемониальным кубком сжимала так крепко, что побелели костяшки пальцев. Белые пальцы на серебре бросались в глаза. Хлоя сделала три кадра подряд. Позже Элеанор будет очень внимательно рассматривать на них руки, поднос и улыбку, но пока всё это заметила лишь Маргот. Виноделы привыкли смотреть на руки: они сохраняют следы того, что лицо уже научилось прятать.
— А теперь по традиции, — объявила Виктория. — Первый пресс!
Дайана шагнула вперёд с кубком. Шаг был ровным, руки твёрдыми, лицо спокойным. В серебре темнело почти чёрное вино позднего сбора — густое и сладкое, такое, в котором не ждёшь горечи. Дайана подала его обеими руками, низко и почтительно, как делала тридцать лет.
— В знак примирения, Виктория, — тихо сказала она.
Микрофон поймал слова, и их услышала вся площадь. Примирения с кем и с чем? Тогда никто не спросил. Вопросы возникнут потом; сейчас все смотрели, как одна женщина протягивает кубок, а другая принимает.
Виктория улыбнулась впервые за день по-настоящему — тепло, почти нежно. Сделала один глоток, затем второй и поставила кубок на стол.
Дальше всё случилось быстро и так тихо, что не сразу стало понятно, что происходит. Виктория посмотрела на вино с удивлением и почти обидой, словно её подвёл вкус, которому она доверяла.
— Горчит...
Это было её последнее слово. Она осела боком у дубового пресса, среди лозы и флажков, неловко и медленно, как кукла с оборванными нитями.
Высоко вскрикнула женщина из хора, и песня оборвалась на полуслове. Джесс выронила поднос. Пирожки покатились по брусчатке, дети бросились их собирать, ещё не успев понять происходящее. Дайана стояла над своей партнёршей тридцати лет и держалась за стол так, словно без опоры упала бы сама. Лицо её побелело, взгляд застыл — то ли в пустоте, то ли на кубке, где ещё оставалось тёмное сладкое вино.
Маргот оказалась рядом первой. Колено прострелило так, что она едва удержалась на ногах, но всё же дошла: кто-то должен был подойти. Одного взгляда на Викторию хватило, чтобы ей стало страшно. Это не походило на обморок. В неподвижности тела было что-то окончательное, и Маргот, немало повидавшая за жизнь, не могла отогнать эту мысль.
— Все назад! — сказала она голосом, какого сама от себя не ожидала: громким, командирским, каким не разговаривала даже с работниками на сборе. — Не трогайте кубок. Ничего здесь не трогайте! Назад, я сказала!
Толпа отступила, подчинившись человеку, который хотя бы знал, что делать. Маргот встала между людьми и столом, с пустыми руками и больным коленом, и держала оборону так, как защищала бы погреб или собственный дом.
В кубке оставалось вино. Маргот готова была поклясться чем угодно, включая свой погреб: под сладостью позднего сбора скрывалась чуждая горькая нота. Пробовать было нельзя, она это понимала и к кубку не прикасалась. Но запах доходил даже отсюда, и опыт подсказывал то, чему пока не находилось объяснения. Горечь под сладостью — словно ложь под улыбкой, словно страшная правда под праздничной мишурой.
— Мармот... Маргот! — К ней пробилась Джесс, бледная, с дрожащими руками. — Что с ней? Она дышит?
Маргот посмотрела на подругу и медленно покачала головой. Джесс закрыла лицо ладонями. Кто-то обнял её, кажется Линда, но Маргот уже не могла разобрать: флажки, хор, лица смешались. После крика наступила тяжёлая тишина. В ней отчётливо слышалось, как из опрокинутого кем-то бокала капает вино, отмеряя время.
Полиция приехала через двадцать минут, долгих, как целая жизнь. Детектив-сержант Хеми Ропата вышел из машины и оглядел площадь: флажки, хор, пресс, тело под простынёй. Её принёс из своей будки Билл, первым сообразивший, что человеку и после смерти полагается достоинство.
Хеми тихо произнёс слово, которое не включают в отчёты. Маргот расслышала, оценила и промолчала. В такой день даже детектив-сержант имел право побыть просто человеком.
— Сержант, кубок не трогали, я удерживала толпу, — сказала она, подходя. — В вине что-то есть. Под сладостью позднего сбора чувствуется горькая нота. Запишите, пожалуйста: это профессиональное наблюдение. Оно может всё изменить.
Хеми внимательно посмотрел на неё и кивнул.
— Спасибо, миссис Эллингтон, вы поступили толково. Продолжайте... то есть нет, теперь расходитесь по домам. Здесь место происшествия. Вас я вызову официально, как эксперта, поговорить об этом привкусе. Договорились?
— Договорились. — Она помедлила, затем спросила тише: — Сержант, это ведь не обморок?
— Не обморок, — прямо ответил Хеми. — Идите домой, миссис Эллингтон, пожалуйста. Дальше мы сами. Есть порядок и протокол.
Ещё час фестиваль существовал по инерции, уже не будучи праздником. Одни сворачивали лотки, другие стояли и смотрели, кто-то плакал, кто-то звонил. Потом Линда, бледная и собранная, с мэрской цепью поверх куртки, отменила остальную программу. Микрофон не понадобился: она сказала тем, кто стоял рядом, и известие пошло по цепочке.
Флажки снимали молча. Хор разошёлся, так и не допев. Площадь быстро опустела, словно праздник всем померещился. Остались пресс, стол с опечатанным кубком и запах винограда, теперь неотделимый от случившейся беды.
Маргот отправилась домой пешком, хотя колено настойчиво просило такси. Начинался мелкий осенний дождь. Зонта она не взяла: на фестиваль ведь идут с надеждой на хороший день, а не с зонтом. К сожалению, от дождя надежда не защищала.
В голове звучало последнее слово Виктории: «Горчит». Она произнесла его с таким удивлением, будто вино не имело права её подвести. А Дайана потом держалась за край стола белыми пальцами, словно утопающий за борт лодки. Или виновный — за алиби?
Маргот отогнала сравнение. Пока слишком рано, пока есть только кубок, горечь, стол и побелевшие пальцы. Факты следовало собирать по одному, как ягоды. Вино из них получится позже.
Не выходила из головы и улыбка Дайаны во время объявления о продаже. «Прогресс», конгломерат, конец независимым погребам — а значит, конец её собственному делу, всей жизни, которую она здесь выстроила. Маргот знала эту правильную улыбку. Сама так улыбалась пятнадцать лет назад, когда Фрэнк говорил о застройщиках. Тогда они разошлись: ей остался погреб, ему — земля и деньги. Ей казалось, что выиграла она. Сегодня уверенности поубавилось. Прогресс всё равно приходил; вопрос заключался в цене и в том, кто будет платить. Сегодня Виктория заплатила жизнью, а Дайана сначала улыбалась, потом держалась за стол и молчала.
Может быть, так улыбается человек, уже принявший решение? Или Маргот просто приписывает знакомому лицу то, чего боится сама? Она шла под дождём и страшилась додумать мысль до конца. Дайана была подругой — женщиной, которая тридцать лет подавала кубки и приносила домашнее рагу. Нельзя одним подозрением перечеркнуть всё, что о ней знаешь. Но и отмахнуться от увиденного нельзя.
Нужно разложить наблюдения по полочкам, как любит Элеанор. Расследование уже началось там, на площади, с одного слова «горчит», даже если они ещё не успели это признать. Маргот знала по бочкам: достаточно трещины, чтобы началась течь. Теперь трещина появилась в самом городе, и оставалось только гадать, что она унесёт с собой.
Дома Маргот достала отцовский секатор и долго разглядывала потёртую ручку и инициалы на лезвии. «Режь смело, девочка». Всю жизнь она следовала этому совету, но теперь, возможно, предстояло резать по живому — по дружбе и по городу, добираясь до правды. Секатор молчал, не предлагая ни утешения, ни оправданий.
Она позвонила Элеанор. Та ответила после первого гудка, словно ждала у телефона.
— Ты видела? — спросила Маргот без предисловий.
— Весь город видел. — Голос Элеанор звучал непривычно плоско. — Маргот, Джесс задержали.
— Что? Как задержали, за что?
Маргот опустилась на ближайшее сиденье. Колено должно было обрадоваться, но она его не почувствовала.
— Её кейтеринг накрывал стол у пресса. Все видели их ссору из-за счетов, тех самых, неоплаченных за полгода. Хеми задержал её по протоколу и при этом извинялся. Представляешь? Извинялся и задерживал. Теперь Джесс в камере. Наша Джесс, которая печёт содовый хлеб.
— Я сейчас приеду, только соберу пакет.
— Я уже была у них. Принесла сэндвичи, термос и яблоко. Меня не пустили, только пакет взяли. Хеми велел не мешать следствию, я ответила, что систематизирую. Он не оценил. Маргот, ей нужна помощь. Мы не можем просто сидеть, пока она там одна.
Маргот посмотрела на виноградники под дождём, на гавань в тумане. Город, который она считала безопасным, вдруг стал местом, где убивают на праздниках и сажают подруг в камеры. От этого он не перестал быть их городом — скорее, ещё сильнее нуждался в защите.
— Завтра утром приходи в погреб, — сказала она. — Будем разбираться, как в книгах, только теперь по-настоящему. Вытащим Джесс, найдём правду, а там посмотрим, как отстоять город. Всё по порядку, поняла?
— Поняла. И спасибо тебе, Маргот. За то, что ты есть и что мы есть друг у друга. Вдвоём ведь справимся?
— Всегда справлялись, справимся и теперь.
Она произнесла это твёрдо, а положив трубку, заметила, что руки дрожат. Маргот разглядывала их с удивлением: сильные, точные руки винодела вдруг стали будто чужими. Тридцать пять лет она делала вино, а это работа для тех, кто умеет терпеть и ждать, веря, что время всё исправит. Но иногда время ничего не исправляет, только проходит. Как прошли тридцать лет Дайаны в ожидании... чего?
Маргот тряхнула головой. Опять она уходила от фактов к догадкам, которых пока боялась даже назвать.
Она налила полбокала своего прошлогоднего резервного — не ради удовольствия, скорее чтобы прояснить мысли. Понюхала, покатала вино во рту и на этот раз не выплюнула. Сегодня можно было выпить.
— Горчит, чёрт побери, — сказала она пустой дегустационной. — И вино, и город, и жизнь. Похоже, правда тоже будет горькой. Но придётся выпить её до дна, иначе нельзя. Мы здесь своих не бросаем. Даже ради удобной неправды не бросаем.
Дождь уже шёл вовсю — первый настоящий дождь южной осени. Он стучал по крыше погреба, хлестал виноградники, мыл опустевшую площадь. Следы он мог смыть, но не то, что теперь значил для города этот день. Фестиваль открыли и закрыли за несколько часов; завтра должно было начаться другое дело.
Маргот допила вино, поставила бокал и отправилась спать. Впереди были Джесс, вопросы и ранний подъём, а значит, следовало отдохнуть хотя бы немного. Колено ныло, дождь стучал, и город спал тревожно и чутко, словно тоже собирался с силами.
Глава 5. «Задержание»
Участок Золотой Бухты занимал бывшую почту, чьи колонны выглядели чересчур торжественно для трёх камер и одного детектива-сержанта. Когда-то сюда приходили за письмами и марками, теперь — по совсем другим надобностям.
Элеанор Хейс сидела на скамейке у стены, где тридцать лет назад дожидалась посылки для библиотеки. На коленях она держала пакет для Джесс: сэндвичи с сыром, термос с чаем и яблоко. В беде люди забывают есть, а Элеанор старалась не забывать ничего. Сейчас она чувствовала себя героиней очень плохого романа. В хороших романах подруг героинь не сажают за решётку — по крайней мере, до двухсотой страницы. А она уже на второй день фестиваля сидела в участке с термосом, ощущая, будто каталог её жизни рассыпали по полу.
По дороге сюда пришлось пройти через площадь, где ещё вчера висели флажки. Элеанор шла без зонта: в спешке оставила дома, собираясь выручать подругу, а не гулять под дождём. Хор разошёлся, пресс стоял под брезентом. Только жёлтая полицейская лента трепыхалась на ветру, чужая этому месту, словно сдавшийся флаг. Или закладка на странице, которую очень не хочется перечитывать, но придётся.
— Миссис Хейс, вы снова здесь, — сказал Хеми Ропата, выходя из кабинета.
По виду он не спал сутки, хотя с происшествия ещё не прошло столько времени. Глаза покраснели, плечи опустились, но спину он держал прямо, словно это входило в обязанности детектива-сержанта.
— Здесь, на этой скамейке, я впервые, — уточнила Элеанор с библиотечной точностью. — Вчера дальше передачи пакета дело не пошло. И сегодня я всего лишь сопровождающее лицо пакета для Джесс О’Коннор. Внутри сэндвичи, чай и яблоко, ничего запрещённого. Можете проверить.
— Пакет я передам. Содержимое приемлемое, а сопровождающее лицо может идти домой.
В голосе Хеми мелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Как она? — тихо спросила Элеанор.
Говорить громче не получалось: впервые за много лет ей было по-настоящему страшно, причём не за себя. За подругу бояться оказалось гораздо тяжелее.
Хеми помолчал, посмотрел на дверь, за которой находились камеры, и ответил так тихо, что Элеанор пришлось наклониться к нему:
— Напугана, но держится. Спрашивала, кто утром откроет кофейню. Я сказал, что город её не оставит. Это не совсем по процедуре, она у нас больше про бумаги, а не про город. Не записывайте, пожалуйста. То есть вы, конечно, вправе... Просто поймите по-человечески.
— Вы и поступили по-человечески, — твёрдо сказала Элеанор, словно ставила окончательный штамп в формуляре. — Сержант, могу я узнать основания задержания? Официально, для понимания. Пока не для подкаста.
Хеми отпил из бумажного стаканчика чай, который ему принесла Джесс ещё утром, до всего случившегося: чай был с чабрецом, душистый и горячий, и в нём чувствовалась та самая забота, которую Джесс разливала по чашкам каждый день. Элеанор вдруг подумала, что в Золотой Бухте люди редко говорят о любви прямо, зато постоянно наливают друг другу чай, подкладывают хлеб и помнят, кто как пьёт. Дружба здесь измерялась не словами, а вот такими стаканчиками, переданными вовремя. И даже строгий протокол не мог отменить того, что город уже решил: своих не бросать, а кормить и ждать.
Хеми вздохнул и сел рядом, нарушив положенную дистанцию между полицией и сопровождающими лицами пакетов.
— Её кейтеринг накрывал стол у пресса. Ссору с Викторией видели сорок человек; я пересчитал показания, миссис Хейс. Полгода неоплаченных счетов дают понятный мотив — деньги. Мне самому неприятно это произносить. Я три года каждое утро пил у неё кофе, понимаете? Каждое утро, а теперь приходится разбираться в таком.
— Они ссорились из-за денег, а не из ненависти. Джесс не убивает за долги, она их прощает. У неё под прилавком лежит книга, где прощённые долги отмечены крестами. Проверьте, пожалуйста. За этими крестами настоящие люди, они подтвердят. Это не только просьба подруги, сержант. Считайте, что я даю показания, пусть и косвенные.
— Проверю, — пообещал Хеми. — Но вы, пожалуйста, не мешайте следствию. Задаёте людям вопросы, а потом они отвечают мне, словно выучили урок. Мне нужны их собственные, неподготовленные ответы.
— Я библиотекарь, — с достоинством сказала Элеанор, поднимаясь и поправляя пакет. — Я ничего не порчу, а систематизирую. Это разные глаголы, можете проверить по словарю. Ваши свидетели тридцать лет были моими соседями. Здесь и без меня всё испортилось вчера, у пресса. Всего хорошего, сержант. Только чай передайте, пока тёплый. Он остывает, а людям сейчас нельзя оставаться без тепла.
Она оставила пакет и пошла домой той же дорогой. Площадь встретила её настойчивым мелким дождём. Мокрый пресс под брезентом напоминал тяжёлый тёмный памятник; жёлтая лента всё ещё билась на ветру. Оттого, что Элеанор проходила здесь второй раз за утро, зрелище не становилось привычнее.
Она думала о Джесс в камере, о красных глазах Хеми, о тёплом пакете и о городе, который ещё вчера казался безопасным. Вода стекала за шиворот, туфли промокли, настроение тоже. Единственное, чего дождь не мог взять, была решимость. Она, как выяснилось, оказалась водонепроницаемой.
Дома её ждала Маргот с открытой бутылкой. Впервые за все годы знакомства она открыла вино не для дегустации, а просто чтобы налить и выпить вместе. Элеанор даже остановилась в дверях: настолько это было не похоже на подругу. Обыденный жест выглядел знаком конца прежнего мира — или начала чего-то нового. Сегодня, пожалуй, и того и другого.
— Рассказывай всё с
начала и по порядку, — сказала Маргот. Один бокал у неё уже был налит, второй ждал. — Я записываю.
Она показала новый чистый блокнот, очевидно купленный сегодня. Влияние Элеанор оказалось заразительным и, похоже, неизлечимым.
Элеанор рассказала про участок, усталого Хеми и его обещание, не предусмотренное процедурой. Про ссору из-за денег, полгода неоплаченных счетов, стол у пресса и задержание. Про книгу с крестами под прилавком, которую нужно проверить. Маргот слушала, кивала и подливала вино. Дважды она промахнулась мимо собственного бокала. Элеанор заметила: для подруги такое было признаком крайнего волнения. Библиотечный взгляд и дома не давал отдыха.
— Теперь твоя очередь, — сказала она, когда рассказ закончился, а вино почти подошло к концу. — Что за горькая нота, о которой ты говорила Хеми у пресса? Что именно ты почувствовала?
Маргот ответила медленно, как объясняют самое важное:
— В этом вине позднего сбора горечи быть не должно. Оно сладкое и густое, сладость многое скрывает. Если посторонняя горечь всё равно пробивается, значит, её слишком много. По-моему, в вино что-то добавили. Это не похоже ни на брожение, ни на испорченную пробку. Кто-то сделал это намеренно и заранее.
— Что именно добавили?
— Пока не знаю, но узнаю.
Маргот посмотрела в окно на дождь, мокрый город и гавань в тумане.
— Тридцать пять лет моё нёбо меня не подводило, в отличие от людей. Люди обманывали регулярно. А нёбо честное, как кот. Или как ты, Эл. Наверное, поэтому мы и дружим: две честные женщины в городе, где каждый что-нибудь скрывает. Нелёгкое занятие, скажу тебе.
— Что будем делать?
— Ждать, думать и принюхиваться. — Маргот подняла бокал. — А сейчас выпьем за Джесс, чтобы её скорее отпустили, и за правду, чтобы нашлась. Хотя правда, как вино, не всегда бывает готова быстро. Что ж, ждать мы умеем. Мы пенсионерки, у нас впервые в жизни есть время. Пора распорядиться им с толком.
В дверь тихо постучали — неуверенно, как стучат люди, которые надеются, что им рады, но не вполне в этом убеждены. Элеанор пошла открывать.
На пороге стояла Дайана Флетчер с кастрюлей. Запах заставил Барнаби выйти из укрытия и усесться в коридоре с видом незваного гостя, который всё равно останется. Рагу с кумарой было убедительнее кошачьего достоинства.
— Вы ведь ничего не ели, — сказала Дайана.
Глаза у неё покраснели, а кастрюлю она держала перед собой, словно щит.
— Я готовила и подумала о вас. Сидите здесь одни, без новостей... Принесла рагу с кумарой, ещё горячее. Горячее помогает, знаете? Не лечит, конечно, но всё-таки помогает. За тридцать лет проверено.
Кастрюля дышала теплом: сладкая кумара разварилась до медовой мягкости, морковь и лук пропитались густым соусом, а сверху лежала веточка тимьяна, от которой шёл тихий душистый пар. Элеанор разложила рагу по глубоким тарелкам, отрезала по ломтю хлеба Джесс, чтобы макать в соус, и разлила по кружкам горячий чай с лимоном. Первый глоток и первая ложка всегда были самыми честными: тело вспоминало, что его любят, и страх немного отступал. Даже Барнаби потянулся носом к теплу и уселся поближе, делая вид, что просто проходил мимо.
Элеанор подумала, что дружба в их возрасте уже не нуждается в громких словах и обещаниях. Она измеряется простыми вещами: кто принесёт еду, когда ты забыл поесть, кто посидит рядом, когда нечего сказать. В Золотой Бухте люди не спрашивали «чем помочь», а просто приходили с кастрюлей, с термосом, с хлебом. Такая забота не требовала благодарности, она требовала только одного — передать её дальше, когда придёт твой черёд.
Телефон на полке мигнул: чат улицы гудел, как растревоженный улей. Соседи писали, что кофейня Джесс завтра откроется вовремя, что кто-то уже вызвался стоять за прилавком, а Хлоя скинула ссылку на свой новый ролик «Канун фестиваля» и просила «поддержать просмотром, а не только пирожком». Умная колонка в углу вдруг ожила и бодро предложила «рецепт рагу из кумары за тридцать минут», и все трое, включая кота, вздрогнули. Элеанор шепнула колонке «спасибо, у нас уже есть», и та вежливо погасла, словно извинилась.
Она прошла на кухню с уверенностью человека, привыкшего кормить других, хотя руки заметно дрожали. Разложила еду по тарелкам, поставила перед подругами, а себе не взяла — то ли забыла, то ли не захотела. Села и вдруг заплакала.
Плакала она беззвучно, как человек, не умеющий позволять себе слёзы при посторонних. Тридцать лет держать лицо, а потом вдруг не удержать — это было страшно видеть. Никто не решался её торопить или утешать привычными словами.
— Мы тридцать лет были вместе, — сказала Дайана сквозь слёзы. — Я сама подавала ей кубок. И в этот раз тоже, своими руками. Если бы только я знала... Если бы можно было вернуться на день, на час, хотя бы на минуту! Я бы всё отдала за эту минуту. Понимаете, всё.
Элеанор крепко обняла её: когда помочь больше нечем, остаётся хотя бы быть рядом. Маргот налила полный бокал резервного, не пожалев вина, и Дайана выпила его залпом, как воду, словно не чувствуя вкуса. Так пьют, чтобы забыться хотя бы ненадолго.
Затем она быстро и сердито вытерла лицо, точно стирала ошибку, и встала.
— Простите, я пойду. Распустилась совсем, непрофессионально. Завтра нужно решать дела поместья, заниматься похоронами. Адвокаты, бумаги, подписи — теперь всё на мне. Тридцать лет была тенью, а теперь за всё отвечаю. Вот ведь ирония, до чего болезненная.
После её ухода подруги долго молчали. Рагу остывало, за окном стучал дождь, Барнаби ел с методичностью и достоинством, которых требовало серьёзное дело.
— Она убита горем, — наконец тихо сказала Элеанор.
— Да. — Маргот помедлила и продолжила ещё тише: — Только каким именно, Эл? Она скорбит о потере или мучается виной? А может, боится? Я не знаю, но когда-нибудь спросить придётся. Не сегодня, сегодня слишком рано. Сейчас у нас рагу, а завтра начнём разбираться по-настоящему.
Барнаби доел свою порцию принесённого Дайаной рагу. Ему тоже положили: в этом доме за столом никого не обделяли по видовому признаку. Он фыркнул и отправился спать на детективы.
Рагу было прекрасным, горе Дайаны — настоящим. Вопрос Маргот остался в воздухе, не становясь от этого менее страшным. Элеанор не ответила, потому что ответа у неё не было. Весь день казался незаконченным: начатые разговоры, несостоявшийся праздник, оборванная жизнь. Оставались дождь за окном и обязанность продолжать, даже не зная, куда это приведёт.
Ночью она села записывать выпуск подкаста. Прежде так поздно не работала, и голос никогда ещё не дрожал настолько заметно. Перезаписывать она не стала. Слишком ровная речь сейчас была бы просто чтением текста, а её подкаст всегда рассказывал о настоящем.
Она говорила тихо, чтобы не разбудить дом. Барнаби, казалось, спал; Маргот ушла к себе, хотя Элеанор подозревала, что та тоже сидит без сна. Подруги умели заверять друг друга, что всё в порядке, и не верить этим заверениям.