Последний бокал осени

Глава 6. «Горькая нота»

Слухи в Золотой Бухте распространялись со скоростью сплетни, помноженной на скуку, — то есть почти мгновенно. Чай не успевал остыть, а Барнаби — добраться до миски, хотя в этом виде состязаний равных ему не было. К утру после убийства город уже знал всё. Вернее, думал, что знает: Элеанор непременно указала бы на разницу, но слушать её сейчас никто бы не стал. Людям требовались ответы, желательно немедленно, тогда как правда нуждалась в выдержке, словно хорошее вино. Слухи больше походили на пиво: быстро бродили и ударяли в голову. Пока город предпочитал пиво.

За один поход в булочную Маргот узнала столько, что хлеб можно было считать бесплатным приложением к новостям. Она шла по привычному маршруту, в привычное время, и всё же это утро было другим — первым после тоста, после слова «горчит», после смерти у пресса. Только хлеб на полках оставался прежним. В нём было что-то утешительное: люди менялись, город уже не был таким, как вчера, а хлеб ещё можно было считать вне подозрений. Хотя в детективах, кажется, случалось и с хлебом… Маргот решительно оборвала эту мысль. Хоть что-нибудь следовало оставить в покое.

Миссис Пайк, предпочитавшая романы о героинях «старше пятидесяти и не дурах», накануне получила у Элеанор новинку и читала до утра. Недосып ничуть не мешал ей чувствовать себя знатоком уголовных дел. Увидев Маргот, она понизила голос до шёпота, который прекрасно слышала вся очередь:

— Виктория уволила Джоша Барретта в то самое утро. При всех, у пресса! Поймала на краже: он у неё вино таскал, представляете? Парень и без того был на грани, а тут такое унижение. Уволила — и через час сама… Ну, вы понимаете. Совпадение? В детективах совпадений не бывает, мне Элеанор объясняла в подкасте!

— Подкаст у неё про книги, — напомнила Маргот. — Жизнь обычно сложнее. Иногда совпадения так и остаются совпадениями, а иногда…

— А иногда — нет! — торжествующе подхватила миссис Пайк. — Вот именно, запомните это. Хлеб вам с собой? Пожалуйста, до свидания! И ещё помните: садовника не было в книге. Проверяйте садовников!

Сам булочник оторвался от печи, чтобы внести свою лепту. Он тоже зашептал, ничуть не уступая миссис Пайк в дальности распространения звука:

— А нашу Линду видели с Викторией накануне, у мэрии. Как же они ругались! Таких слов не то что напечатать — в протокол внести неловко. Я мимо шёл, совершенно случайно, вы не подумайте. Только и слышал: деньги, бассейн… да, в общем, всё сразу. Но ссора была, это точно.

Аптекарь протёр очки, что обычно предвещало особенно достоверные сведения. По осведомлённости он занимал в городе второе место после библиотекаря — этот титул ему присвоили общим голосованием три года назад. Первое за Элеанор закрепили пожизненно, без конкурса.

Маргот слушала его с вежливой улыбкой и думала о том, что слухи похожи на дрожжевое тесто, оставленное в тепле без присмотра. Сначала они тихо поднимаются на чужих словах, потом лезут через край и пачкают всё вокруг, а в конце всё равно оседают, потому что в них слишком много воздуха и мало веса. Правда же вела себя как хорошее тесто на опаре, которому нужно время и терпеливые руки. Она решила, что дома обязательно замесит что-нибудь простое и понятное, чтобы вернуть рукам привычное занятие, а мыслям дать время подняться как следует.

— Хлое Пак Виктория грозила судом, — сообщил он. — Письменно, через адвоката, из-за обзора. Девочка написала, что обращение с людьми там дрянное. Написала правду, но вы же знаете Викторию: критики она никому не прощала. А Хлоя стояла у пресса с камерой и всё снимала. Я ничего не утверждаю, только констатирую. Как фармацевт: точно и дозированно.

Соседка по очереди дождалась паузы и выдала самое страшное. О привидениях говорили бы с меньшим удовольствием:

— Дэниел-то, флорист, отраву выращивает! Туту эту. Я сама видела у него в питомнике: ягоды как бусинки, красота жуткая, а съешь — и конец. И черенки у него срезали неделю назад, ночью. Говорят, как раз для… ну, для того самого. А я у него розы покупала! Представляете, розы!

Маргот купила два хлеба — один домой, второй от нервов, — вежливо поблагодарила всех и вышла с полным списком подозреваемых и почти пустой головой. Джош: кража и публичное увольнение. Линда: ссора, деньги, бассейн. Хлоя: угроза суда, камера, пресс. Дэниел: туту и ночная кража черенков. Получалось четверо, если не считать кого-нибудь, кто пока вообще не попал в список. Эта мысль была неприятнее остальных, и Маргот отогнала её. Начать хотя бы с перечня, а уж превратить его в каталог поможет Элеанор. Порядок нужен именно тогда, когда страшно.

По дороге она думала о том, как странно устроены слухи в Золотой Бухте. Правде нужно время, чтобы настояться и осесть, а слуху достаточно сквозняка из приоткрытой двери булочной. Люди передавали друг другу не столько сведения, сколько тревогу, и каждый добавлял в неё щепотку собственного воображения, как хозяйка добавляет соль, не пробуя суп. Маргот не сердилась на соседей за это, потому что за болтовнёй видела растерянность и желание понять, как жить дальше, когда привычный порядок треснул. Соседский чат в телефоне звенел не умолкая, и она с усмешкой подумала, что сарафанное радио в Золотой Бухте давно работает быстрее оптоволокна, причём без всяких перебоев и тарифов. Она убрала звук, чтобы не отвлекаться, и решила, что вечером расскажет об этом Элеанор, потому что смеяться над собственными привычками было куда приятнее, чем пугаться их.

Днём, когда Маргот раскладывала покупки и безуспешно пыталась так же аккуратно разложить по полочкам подозреваемых, позвонил Хеми. Не дежурный по его поручению, а он сам. Личный звонок из полиции тревожил примерно так же, как личный визит стоматолога: трудно было представить, что он сулит что-нибудь приятное.

— Миссис Эллингтон, — начал Хеми таким официальным тоном, что она невольно выпрямилась. — Вчера у пресса вы говорили про горькую ноту. Мне нужно, чтобы вы повторили это для протокола, как эксперт. Сможете приехать сейчас? Я пришлю машину: так будет быстрее. И хотелось бы пока обойтись без лишнего внимания со стороны города.

— Приеду, — ответила Маргот, почувствовав, как сильнее стукнуло сердце.

После тридцати пяти лет практики её нёбо наконец получило официальное признание. Жаль только, что повод оказался таким.

— С секатором или без?

Хеми выдержал подозрительно долгую паузу.

— Пока без. Надеюсь, он нам вообще не понадобится.

Машина приехала через десять минут. Разумеется, её увидел весь город: полицейский автомобиль у погреба нельзя было оставить без внимания. Маргот почти не сомневалась, что к вечеру её уже «арестуют», к утру она «во всём сознается», а послезавтра об этом забудут ради следующей новости. На слухи и на забвение Золотая Бухта была одинаково скора. Медлила только правда, которой ещё предстояло настояться.

В участке её ждали Хеми, приготовленный протокол, опечатанный кубок и эксперт из Данидина, мистер Коул. Последний смотрел на неё с профессиональным снисхождением человека, которого давно ничем нельзя удивить, тем более провинциальной пенсионеркой, претендующей на специальные знания.

— Нюхайте, — предложил он, открывая контейнер так, словно показывал ребёнку занятный учебный опыт.

Маргот наклонилась, вдохнула запах и закрыла глаза. Немного помолчав, она заговорила медленно и точно:

— Прошлогоднее вино позднего сбора, с высоким содержанием сахара и полным телом. Под сладостью чувствуется растительная горечь, достаточно сильная, чтобы пробиться сквозь сахар. Это не брожение: оно дало бы другой тон, кислый. И не пробка — от неё пахло бы мокрым картоном, а здесь горькая трава. Должно быть ещё онемение на кончике языка, проверьте. По-моему, что-то добавили намеренно и недавно, не больше суток назад. Точнее скажет лаборатория.

Коул перестал смотреть на неё сверху вниз. Несколько секунд он молчал, а потом спросил уже совсем другим тоном:

— Три компонента букета, с закрытыми глазами, безошибочно… Где вы учились?

— На ферме в Отаго, у отца. А потом тридцать пять лет практиковалась. Практика, мистер Коул, пострашнее диплома: диплом можно повесить на стену, а её уже никуда не денешь. Она у тебя внутри.

Для протокола Маргот повторила главное: горечь под сладостью позднего сбора, не связанная ни с брожением, ни с пробкой; вероятная растительная добавка. Она поставила подпись и дату, с удовлетворением отметив, что здесь, по крайней мере, всё оформляли как положено.

— Туту? — негромко спросил Хеми.

Вопрос прозвучал почти случайно, но Маргот уже знала: этот детектив-сержант ничего не спрашивал наугад. Он был дотошным и честным — редкое сочетание, которое следовало ценить.

Она замерла, затем медленно повернулась к нему.

— Откуда вы знаете про туту?

Собственный голос показался ей слишком ровным. Вчера она уже говорила так с Дэниелом, расспрашивая про школу, про проект… Сейчас нельзя было отвлекаться на это воспоминание. Нужно было слушать Хеми.

— Дэниел Рейес выращивает его по договору с советом, для восстановления зарослей, — ответил он. — Неделю назад у него ночью срезали черенки. Заявление у меня на столе, с датой и номером. Вчера вы упомянули горькую ноту, сегодня говорите о растительном происхождении примеси. Это может быть туту, миссис Эллингтон?

В наступившей тишине было слышно, как Коул записывает. Потом и его ручка остановилась: оба мужчины ждали ответа.

— Может, — наконец сказала Маргот, осторожно подбирая слова. — Но мало знать, что растение ядовито. Его готовят определённым образом: вываривают, процеживают, подбирают концентрацию по горечи. При ошибке оно либо не подействует, либо добавку сразу заметят. Об этом знают немногие, а умеют ещё меньше. Мне отец показывал в Отаго, когда было девять лет. Сказал: «Красивая — и убьёт, не трогай». На всю жизнь запомнила. Кто ещё в городе это знает, я вам не скажу, потому что не знаю. Туту — возможно; кто готовил — пока неизвестно. Но я тоже хочу выяснить. Вместе с вами или раньше вас, уж как получится.

— Выясним, — сказал Хеми, а затем понизил голос. — Только вы понимаете, что теперь и сами попадаете в список? Вы знаете яд, у вас был доступ к фестивальному вину. При большом желании можно поискать и мотив. Я обязан всё проверить. Пожалуйста, без обид.

— Понимаю. Проверяйте, я буду только рада, потому что я этого не делала. Зато кто-то сделал, сержант. Этот человек ходит по моему городу, по моим улицам. Пил моё вино на дегустациях, улыбался мне, а потом налил горечь в сладкое и подал в серебряном кубке — «в знак примирения». Найдите его. Или её. Это требование жительницы, налогоплательщицы и пенсионерки с секатором.

Хеми впервые за всё время их знакомства по-настоящему улыбнулся.

— Понял. Будем искать вместе: вы разбираетесь в запахах, я проверяю остальное. И спасибо за честность, миссис Эллингтон. Она ценится даже в протоколах.

По дороге домой Маргот впервые за день стало страшно. Не за себя: за вычетом стоматологов и врачебных счетов, которых боятся все, она мало чего опасалась. Пугало другое. Её знания, привычная незаметность, погреб и город вдруг оказались рядом со словом «подозреваемая», записанным чёрным по белому. Из протокола это уже не вычеркнешь, как не сотрёшь татуировку. И какая же горькая правда ждала их впереди, если даже начало было таким?

Элеанор встретила её с двумя чашками чая и лицом человека, которому уже обо всём доложили. Город, конечно, опередил полицейскую машину, но подруге и доклад был не особенно нужен: она многое чувствовала на расстоянии. Выслушав Маргот без единого замечания — подвиг, достойный отдельной записи, — Элеанор спросила о самом главном:

— У тебя есть алиби?

— Я стояла у своего лотка, меня видели человек сто. Больше свидетелей, пожалуй, только у Линды на сцене. Мы с ней чемпионы по алиби, о котором прежде и не думали.

— Вот и хорошо. А желание защищать — это не мотив для убийства, Маргот. Это мотив жить. У тебя душа винодела: ты выращиваешь, а не уничтожаешь. Давай свой новый блокнот, сейчас всё разложим по полочкам. Пиши: «Маргот — алиби, сто человек. Мотив — жить». Подпись и дату тоже поставим: наш домашний протокол должен быть не хуже официального.

— По полочкам, — согласилась Маргот и улыбнулась.

Элеанор разлила чай по большим толстостенным чашкам, которые долго держали тепло, и кухня сразу наполнилась густым душистым паром. Чай был чёрный, с чабрецом и тёплой медовой нотой, а рядом на блюдце лежали овсяные печенья с кусочками тёмного шоколада, ещё слегка мягкие в середине. Маргот обхватила чашку обеими ладонями, вдохнула аромат и почувствовала, как напряжение понемногу отпускает плечи. Первый глоток оказался бархатным и согревающим, с лёгкой травяной горчинкой, которая так приятно оттенялась сладостью мёда. Она откусила печенье, рассыпчатое и маслянистое, и подумала, что такие минуты держат человека не хуже перил на крутой лестнице. Пока чай не остыл, можно было просто сидеть рядом с подругой и верить, что порядок вернётся, пусть и не сразу.

Чай, подруга и эти простые слова — «мотив жить» — вернули ей почву под ногами. Всё-таки библиотекари умели обращаться со словами: точно и смело, как она сама с секатором. Учиться этому можно было всю жизнь, и хорошо, что жизнь ещё продолжалась.

Вечером Хеми отпустил Джесс под подписку, до выяснения обстоятельств. Хронология не сходилась: в нужное время она находилась в кофейне, что подтверждали свидетели, касса и чеки. Не совпадали и отпечатки. На кубке обнаружили следы Виктории и ещё чьи-то, пока неопознанные. Хеми ограничился словом «работаем», и Маргот поняла, что ждут лабораторию.

Джесс вышла из участка помятая, злая и голодная. Она так крепко обняла подруг, что у Элеанор затрещали рёбра, а потом объявила на всю улицу, чтобы слышали и полиция, и город, и сама судьба:

— Утром открываю кофейню! Кто не придёт, тот не друг. Все поняли? А теперь домой, к плите: я сутки не ела. Тюремная еда… да какая там еда! Жить хочу, и есть тоже!

Город пришёл целиком. Очередь тянулась до угла, кофейня едва вмещала всех желающих, а «долговая книга» пополнялась новыми крестами: в этот день ели все, даже те, кому нечем было заплатить. Над тарелками вытирали глаза и снова принимались за еду. Джесс плакала над плитой и уверяла, что виноват лук. Никто с ней не спорил, хотя все знали, что лук здесь ни при чём. Иногда молчание передаёт правду лучше слов; это был именно такой день — день возвращения к своим.

Ночью Маргот стояла у окна и смотрела на тёмные виноградники. Кто-то в её городе знал туту так же, как она. Возможно, тоже вырос на ферме, с детства запомнил предупреждение и сохранил это знание в руках. Но кто? Дэниел рассказывал о растении, однако рассказ ещё не означал, что он готовил яд. Перед глазами вставали пересчитанные горшки, квитанция, его честный испуганный взгляд. Ей не верилось, что это он. Сама она знала достаточно, но у неё было алиби и, как сказала Элеанор, мотив жить. Значит, оставался кто-то ещё, незаметный, как она сама, только сумевший обратить свою незаметность во зло.

Кто-то ночью профессионально срезал черенки и не оставил следов — вероятно, работал в перчатках. Если так, он подготовился заранее, задолго до того, как горечь оказалась в вине. А затем подал серебряный кубок с улыбкой и словами «в знак примирения». С кем предлагалось примириться? С прошлым, с совестью, с тридцатью прожитыми годами?

Маргот тряхнула головой. На сегодня хватит; завтра они снова сядут с Элеанор над блокнотом и будут разбираться вместе. В одиночку этого не выдержать, а выдержать придётся — ради города и тех, кто ещё верил друг другу.

Она достала отцовский секатор и некоторое время держала его в руках. Потёртый металл холодил ладонь, под пальцами чувствовались инициалы. Отец учил: «Режь смело, девочка», — и всю жизнь она так и делала. Теперь же, похоже, предстояло резать по живому: по дружбе, по привычной жизни города, по тому, что она прежде считала правдой. Секатор, надёжный и бессловесный, не мог ни возразить, ни утешить.

— Ничего, разберёмся, — сказала она темноте за окном и той, что поселилась внутри. — По полочкам и по косточкам, как Элеанор учит. Как отец учил. Не дождёшься, чтобы мы отступили.

Колено ныло к перемене погоды — или к переменам другого рода. Уточнять оно, как обычно, не собиралось.

Глава 7. «Вырезанная»

Библиотека Золотой Бухты пахла так, как и полагается библиотеке: пылью старых страниц, клеем починенных переплётов и чужими жизнями. Каждая книга, побывавшая в чьих-то руках, словно сохраняла частицу своего читателя. Элеанор любила этот запах больше морского воздуха, роз и даже свежего хлеба. Последнее она благоразумно скрывала от Джесс: дружба с женщиной, которая печёт лучший хлеб в регионе, требует известных жертв.

В девять утра Элеанор, как всегда, открыла книжный. Зазвенел колокольчик, Барнаби изобразил пробуждение по случаю начала рабочего дня. Все понимали, что на самом деле он проснулся в ожидании вечернего тунца, но ритуал был соблюдён. Покупателей почти не оказалось: город ещё приходил в себя. После убийства люди непременно потянутся к книгам за утешением, только сначала им были нужны кофейня, тепло и другие люди. Книги требовали тишины, а её пока заглушали слухи, страх и вопросы без ответов.

Элеанор вытерла пыль, полила Гертруду, записала выпуск подкаста и отправилась туда, где тишина имелась в избытке: в библиотечный подвал, к газетным подшивкам, хранившим полвека городской памяти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.