Кому достанется моё имя
- -
- 100%
- +
— Я этого не обещал.
— Разве ты откажешься проверить опасность после того, как сам признал её неизвестной?
Люди повернулись к нему. Стась Коськин нахмурился. Женщина с сетью ждала ответа, крепко держа мокрый моток обеими руками. Лука выбрал вопрос, на который нельзя было ответить одним словом, не потеряв половину смысла.
— Я проверю доступные признаки, — сказал Савватий. — Но не по вашему поручению и не один.
— Именно так и должен говорить независимый человек.
— И результат не будет вашим знаком.
— Он будет результатом.
— Вы не объявите его до того, как свидетели подтвердят запись.
— Конечно.
— И не станете ссылаться на моё имя в обрядах выбора носителя.
В толпе кто-то переспросил: «Какого носителя?» Лука задержал взгляд на Савватии. Вот теперь тот задел скрытое.
— Мы обсудим обряд, когда проверка покажет необходимость, — сказал старший.
— Вы уже приказали оставить зеркало до обряда. Значит, готовите его сейчас.
— Готовиться к шторму нужно до первой волны.
— Кого выбираете?
— Никого.
— Тогда почему раковина назвала меня годным принять чужое имя?
Шум сделался другим. Раньше люди сердились из-за потерянного лова. Теперь рядом с каждым словно возникло свободное место, на которое могли поставить его самого.
Лука спустился с помоста.
— В кабинет, — сказал он.
— Здесь вы использовали моё имя. Здесь и отвечайте.
— Здесь я не позволю превратить старый договор в площадную страшилку.
— Раковину на площадь принёс не я.
На лице Луки впервые появилось раздражение. Всего на мгновение: угол рта натянулся, пальцы правой руки сжались на краю передника. Потом старший снова стал спокойным.
— Раковина была учебной вещью, испорченной неизвестным человеком. Я не отдавал приказа называть тебя.
— Голос Мирона записан в мембране.
Все посмотрели на переписчика. Он стоял в дверях мастерской с зелёной книгой у груди. Слишком далеко, чтобы вмешаться, достаточно близко, чтобы слышать.
— Мирон читал много текстов для говорильных вещей, — сказал Лука. — Отдельные слова можно собрать.
— Можно. Я проверю разрезы воска.
— Проверь.
Лука произнёс это почти охотно. Савватию снова не понравилась лёгкость согласия.
Рыбаки начали требовать открыть гавань или немедленно показать признаки настоящего тумана. Лука поднял руку.
— До полудня Савватий осмотрит красные точки на карте, возьмёт показания у двух лодочников и проверит соль на Гончарной. Если он скажет, что опасности нет, запрет будет снят.
— Если я скажу, что не нашёл признаков, — поправил Савватий. — Это не одно и то же.
— Вы слышали? Даже противник цеха не обещает вам безопасности.
Теперь слова уже не догнать. Они ушли в толпу, рассыпались на пересказы и к вечеру вернулись бы новой истиной: независимый Рун подтвердил, что море опасно; Рун согласился проверить выбор; Рун спорил со старшим и всё же остался работать.
Савватий подошёл к Луке вплотную.
— Вы знали, что я откажусь служить вам.
— Я ещё не предлагал.
— Предложите сейчас.
Лука оглядел двор и кивнул в сторону лестницы. На этот раз Савватий пошёл за ним. Аглая хотела подняться тоже, но брат остановил её.
— Возьми копию приёмной записи. И не оставляй Мирона одного с оригиналом.
— Ты сам не оставайся с Лукой без свидетеля.
— Дверь будет открыта.
Кабинет старшего находился над плавильней. Пол был тёплым, в воздухе пахло воском и медью. На стене висели прежние цепи Луки: знаки за спасение гавани, за разоблачение кровоточащей иконы, за испытание соли после большого паводка. Савватий присутствовал при двух из этих дел. Тогда Лука не прятал устройство опыта и не вписывал согласие за других.
Старший налил воды из глиняного кувшина. Себе пить не стал.
— Я предлагаю тебе место главного испытателя цеха, — сказал он. — Отдельную комнату, право требовать любую книгу, двух учеников и плату из общей доли. Ни один знак не выйдет на площадь без твоей проверки.
— Кроме тех, которые вы уже вывели.
— Именно поэтому место нужно занять сейчас.
— Чтобы я заверил сделанное задним числом?
— Чтобы следующего раза не было.
— Следующий раз уже готов.
— Всегда что-нибудь готово, Савватий. Люди несут на торг раковины, кости, плачущие стёкла. Мастера берут заказы по частям. Рыбаки видят свет там, где им страшно его увидеть. Ты можешь бродить за каждой подделкой с гирей в сумке. Или сесть здесь и изменить порядок.
— Порядок, в котором вы решаете, что мне показать.
— Порядок, в котором ты получишь ключи.
Лука снял с пояса связку и положил на стол. На ней было семь ключей. Савватий узнал ключ от основного реестра, от склада испытанных вещей и от лестницы в нижний архив. Седьмой был маленький, почерневший от воды.
— От чего этот?
— От шкафа с выписками из книги договора.
Савватий не прикоснулся к связке.
— Почему предлагаете её мне?
— Потому что нынешний носитель не доживёт до следующей весны.
Последние слова Лука произнёс без паузы, но тише остальных.
— Кто носитель?
— Уже одиннадцать лет.
— Почему об этом не знает слобода?
— Знает. Просто не может удержать знание рядом с её лицом.
— Она согласилась?
— Да.
— Как?
— По правилам договора.
— Добровольно?
— Ты задаёшь один вопрос разными словами, потому что не нравится ответ.
— Я ещё не получил ответа.
Лука взял связку, и ключи тихо звякнули.
— Носитель согласился, когда вода стояла у шестой ступени ратуши. Ему показали цену и последствия. Он назвал себя перед свидетелями.
— Где запись?
— В книге.
— Дайте прочитать.
— Главный испытатель получит доступ.
— Значит, ключ не предложение. Это наживка.
— Называй как хочешь. Дверь от этого не перестанет быть запертой.
Савватий подошёл к открытому окну. Внизу двор гудел. Аглая стояла возле Мирона. Переписчик что-то объяснял ей, ведя пальцем по зелёной странице. Данила сидел на бочке и не выпускал из рук приёмную запись. Терен говорил со Стасем Коськиным, медленно, как всегда. Люди ещё спорили, но никто не шёл к лодкам. Лука получил свои часы.
— Вы сделали меня своим испытателем без должности, — сказал Савватий.
— Я попросил тебя сделать нужную работу.
— Публично. После того как сами показали мою неподкупность.
— Разве она была тайной?
— Следующее ваше знамение люди примут серьёзнее, если я буду рядом.
— Тогда разоблачи и его.
— Вы рассчитываете даже на это.
Лука подошёл к окну и встал рядом, оставив между ними расстояние в ладонь.
— Я рассчитываю, что до осеннего шторма гавань не опустеет и не наполнится трупами. Если для этого нужно, чтобы меня назвали лжецом, я переживу. Если нужно, чтобы тебя назвали честным, ты тоже переживёшь.
— А нынешний носитель?
— Она переживает каждый день, который мы тратим на красивые вопросы.
— Кого вы выбрали вместо неё?
Лука посмотрел вниз, на людей.
— Того, кому поверят.
— Это не имя.
— Пока нет.
Савватий вспомнил голос из раковины: «Годен принять чужое имя». Вспомнил задержку пера Мирона над строкой. Не страх написать имя, а страх сделать его частью записи.
— Моё место не здесь, — сказал он.
— Потому что боишься стать цеховым?
— Потому что испытатель не должен получать ключ от человека, чьи чудеса проверяет.
— Кто же даст ему ключ?
— Свидетели. По одному. Чтобы ни у кого не было всех дверей.
— Красиво. Когда туман войдёт на площадь, позови семерых свидетелей и попроси не разбегаться.
— А вы позовёте одного испуганного человека и назовёте его согласие добровольным.
Лука отвернулся от окна.
— Предложение останется до вечера.
— Отказ останется дольше.
— Именно это я и скажу людям. Савватий Рун отказался от платы, ключей и места. Поэтому его словам можно верить.
Он произнёс это без угрозы. Как строку, которую уже внёс в зелёную книгу.
Савватий вышел на лестницу и увидел Мирона внизу. Переписчик держал приёмный лист и сушил чернила песком. Рядом с именем Савватия появилась короткая помета. С такого расстояния слова разобрать было нельзя.
— Покажи запись, — сказал Савватий, спускаясь.
Мирон стряхнул песок. Внизу, после перечня свидетелей, стояло: «Испытатель отказался от цеховой доли и принял независимую проверку признаков».
— Я не принимал проверку от цеха.
— Здесь не сказано, от кого.
— Потому и опасно.
Савватий взял перо, обмакнул в чернила и дописал собственной рукой: «Проверка проводится по требованию жителей. Вывод относится лишь к осмотренным вещам и показаниям. Имя испытателя не является знаком согласия на выбор носителя».
Мирон побледнел.
— Нельзя дописывать после знака старшего.
— Тогда вырви лист при всех и составь новый.
Мирон посмотрел на Луку, стоявшего наверху. Старший не запретил. Только кивнул, будто Савватий снова сделал именно то, чего от него ждали.
Аглая подошла ближе.
— Что теперь?
Савватий вернул перо.
— Теперь проверим красные точки. Потом найдём лодочников. А вечером заберём у Даны раковину и разрежем воск слой за слоем.
— Лука дал доступ к книге договора?
— Предложил ключ вместе с ошейником.
— Ты отказался.
— Поэтому старший объявит меня самым честным человеком в Белых Сваях.
Аглая оглянулась на Луку.
— Разве это плохо?
— Плохо, если моим именем начнут заверять то, чего я не видел.
Во дворе рыбаки уже пересказывали решение. Савватий слышал обрывки: «Рун проверит», «Рун не взял денег», «Рун сказал, опасность возможна». Женщина с сетью уверяла соседку, что охотник согласился назвать нового носителя после полудня. Слова успели изменить форму, не пройдя и двадцати шагов.
Савватий остановился у бочек с данью. На крышке ближайшей кто-то рассыпал соль. Зёрна лежали беспорядочно, однако между ними оставалась чистая полоса, похожая на косую ножку буквы.
Он провёл пальцем рядом, не касаясь соли.
— Это было утром? — спросил он у Ларя.
Привратник пожал плечами.
— Соль часто сыплется.
— Кто открывал бочку?
— Разносчики с Гончарной. Принесли недобор.
— Имена?
— В накладной.
Мирон замер с зелёной книгой в руках. Лука сверху наблюдал молча.
Савватий наклонился ниже. Чистая полоса раздваивалась. Если смести три щепотки, получится руна. Если оставить всё как есть — случайный след от мокрой верёвки. Пока это не было чудом и не было подделкой. Только удобной пустотой, которую кто-то скоро мог заполнить смыслом.
— Накладную возьмём с собой, — сказал Савватий.
— Куда? — спросила Аглая.
— На Гончарную. Старший обещал соль.
Он выпрямился. Лука всё ещё стоял на лестнице, над головами мастеров и рыбаков. Выражение его лица не изменилось, но Савватию показалось, что старший ждал именно этого взгляда на бочку.
Не предупреждал. Не приказывал. Ждал.
И впервые Савватий подумал, что ложное знамение может быть устроено не вещью. Достаточно привести честного человека туда, где лежат правильно рассыпанные зёрна, и позволить ему самому назвать то, что остальные должны увидеть.
Глава 5. Соль на пороге
На Гончарную улицу вела лестница из сорока трёх ступеней. Савватий знал число не потому, что любил считать дорогу, а потому, что три года назад проверял здесь святящуюся глину и носил гири вверх сам. Сегодня на двадцать первой ступени лежала соль.
Не горсть и не дорожка от прохудившегося мешка. Семь белых зёрен были вдавлены в мокрый камень острыми концами внутрь. Получалась маленькая звезда.
Аглая остановилась позади.
— Это знак?
— Пока россыпь.
— Ты всегда так отвечаешь, когда уже знаешь?
— Особенно тогда.
Он опустился на корточки. Вода стекала по лестнице слева направо, но соль лежала поперёк струйки. Значит, её положили после дождя. Нижние грани зёрен успели раствориться, верхние оставались сухими. Не больше получаса.
Данила поднялся ещё на две ступени и огляделся. Гончарная шла вдоль склона тесным рядом домов. Почти у каждого порога белела соль: где полосой, где кругом, где обычной кучкой. Хозяйки посыпали ею водоросли перед сушкой, гончары добавляли в глазурь, рыбаки растирали на подошвах против скольжения. На этой улице можно было написать солью половину книги и назвать всё хозяйственной случайностью.
— Разносчики должны быть впереди, — сказал Данила.
Накладная называла двоих: Фому Бердника и Киру Сеть. Они получили со склада шесть малых мешков, чтобы возместить недобор туманной дани у двенадцати домов. Возле каждого имени стояла мера. Никаких букв, знаков или чудес.
Первым был дом семьи Куть. Перед дверью соль лежала углом: длинная черта вдоль порога и короткая к улице. Савватий попросил хозяйку не выходить и осмотрел следы. Две пары сапог пришли сверху. Один человек поставил мешок у стены, второй зачерпнул соль деревянной кружкой. Часть просыпалась, но не так, как лежала сейчас: случайные зёрна отпечатались в грязи у водостока, а белый угол находился на сухой доске.
— Кто его сделал? — спросил Савватий.
Хозяйка, Дарья Куть, показалась в дверях с младенцем на руках.
— Фома. Сказал, теперь цех велит отмечать, кому вернули недостачу.
— Чем велел отмечать?
— Первой буквой двора.
— Куть через «К». Здесь угол похож на «Г».
— Двор записан на Гаврилу. Мужа моего.
— Вам дали расписаться?
— Фома сам черкнул. У меня руки были в тесте.
Савватий попросил показать мешок. Он был запечатан обычной цеховой ниткой, внутри оставалось около двух мер. На ткани углём стоял номер восемь.
В накладной напротив Гаврилы Кутя был номер три.
— Мешки перепутали? — спросила Дарья.
— Возможно.
Он не стал говорить, что для обычной раздачи номер мешка вообще не требовался. Соль из всех шести брали из одной складской бочки.
У соседнего дома белая черта складывалась в «П». Там жила вдова Прасковья Лом. Разносчики назвали знак первой буквой её имени. У кузнеца Бориса Жиха соль образовывала «Б». У сестёр Корень — «О», хотя обеих звали на «М». Старшая объяснила, что дом прежде принадлежал их отцу Осипу и в податной книге до сих пор числится за ним.
Буквы следовали не нынешним жильцам и не названиям дворов. Они выбирали то имя, которое можно было объяснить после вопроса.
На шестом пороге знак исчез. Соль лежала ровной кучкой. Здесь разносчиков встретил сапожник Якуб Ремень. Он сидел под навесом и прибивал подошву, зажав сапог между коленями.
— Кира хотела рисовать, — сказал он. — Я смёл. Соль в доме нужна, а не воробьям.
— Что хотела нарисовать?
— Крючок. Будто «Я», только без нижней ноги.
— Почему?
— Сказала, складский счёт.
— Ты видел у неё список?
— Видел бумажку. Фома читал имена, она сыпала.
— Какие имена?
Якуб постучал молотком, вгоняя последний гвоздь.
— Наши. Куть, Лом, Жих. Потом твоё услышал.
Савватий не двинулся.
— Моё имя было в списке домов?
— Не знаю. Фома сказал: «Рун — годен». Кира ответила: «Вместо кого?» Он велел не болтать и заметил меня. Дальше шептал.
Аглая шагнула под навес.
— Почему сразу не остановил их?
— За что? За то, что брата твоего годным назвали? Мне каждый второй говорит, что моя кожа годится только на собачьи сапоги.
— Куда они пошли?
Якуб показал молотком вверх.
— К старой печи. Только поспешите. У Киры мешок лёгкий был.
Данила побежал первым. Савватий удержал Аглаю за локоть.
— Не наступай на знаки.
— Я вижу.
— Ты сейчас видишь моё имя даже там, где его нет.
Она высвободила руку.
— А ты делаешь вид, что не слышал.
— Я слышал слова Якуба. Это одно свидетельство.
— Надёжное?
— Он повторил разговор до того, как узнал, что нам важно.
Они пошли вверх, держась середины улицы. На порогах возникали новые буквы. «С» у дома, где жил Никифор Сом, но прежде держал лавку Семён. «Л» у Лукерьи Векши. «Т» у братьев Обуховых, которых соседи прозвали Тесными. Ни одна буква не была совсем необъяснимой, и ни одна не следовала единому правилу.
У старой гончарной печи Данила прижал к стене Фому Бердника. Не бил — держал за ворот. Кира Сеть стояла рядом с пустым мешком и прижимала к груди деревянную кружку.
— Отпусти, — сказал Савватий.
— Он список съесть хотел.
— Бумагу покажи.
Фома разжал зубы. Между губами торчал мокрый уголок. Данила вынул сложенный лист и передал Савватию. Тот развернул его осторожно. Бумага была тонкая, складская, с разлиновкой на два столбца. Слева — двенадцать имён из накладной. Справа — буквы. Ни мер, ни номеров мешков.
Внизу стояла ещё одна строка: «С. Р. — годен вместо».
Последнее слово размокло, но читалось.
Аглая увидела его через плечо.
— Савватий Рун.
— Или Стась Рябой, — сказал он.
— В Белых Сваях нет Стася Рябого.
— Поэтому первый вариант вероятнее.
Фома кашлянул.
— Мы ничего не знаем про носителя.
— Я не спрашивал про носителя, — сказал Савватий.
Кира закрыла глаза. Фома понял ошибку и обмяк в руках Данилы.
— Кто дал лист?
— На складе лежал вместе с накладной.
— Кто выдал мешки?
— Елисей Мокрец.
— Что велел делать с буквами?
— Ничего. Тут уже были буквы. Мы решили, надо отметить дворы.
— Одинаково решили?
Кира заговорила быстрее Фомы:
— Он сказал: «Оставляйте знак там, где соль примут без расписки». Мы спросили какой. Он ткнул в правый столбец. Я думала, это метки семей.
— Почему у Якуба хотела сделать крючок?
— На листе крючок.
— Здесь буква «Я».
— Перо не довело линию. Я повторила как видела.
Савватий посмотрел на знак напротив Якуба. Действительно, нижний штрих был едва заметен. Кира не рисовала знакомую букву по памяти, а копировала чернильную форму.
— Кто рассыпал соль на бочке во дворе цеха?
— Фома, — сказала она.
— Случайно! — возразил тот. — Мешок ставил.
— Потом пальцем поправил.
— Ничего я не правил.
— Ты сделал как в списке, только не закончил. Елисей вышел, и ты испугался.
Фома посмотрел на Савватия.
— Там была первая строка. Я хотел потренироваться. Что в этом дурного?
— Если знак ничего не значит — ничего. А он значит?
— Не знаю.
— Тогда зачем съедал список?
— Данила налетел, будто я человека зарезал.
— Ты знал, что лист нельзя показывать?
— Елисей велел вернуть.
— После раздачи?
— До полудня.
Савватий сложил бумагу по прежним сгибам. На просвет стало видно, что правый край отрезан неровно. Лист был частью большей страницы. За буквами оставались хвосты чернил, будто справа продолжались слова.
— Пойдём в цех, — сказал он.
Фома попятился.
— Мы соль раздали. Всё сделали.
— Именно поэтому пойдёте. Расскажете при Мироне, откуда этот список.
— А если не пойдём?
Аглая взяла пустой мешок и показала цеховую нить на горловине.
— Тогда я сообщу, что вы потеряли шесть мер туманной дани и накладную. Лука спросит строже.
— Это не потеря, — сказала Кира. — Людям отдали.
— Значит, вам нечего бояться.
По дороге вниз Савватий копировал знаки в книжку. Он не называл букв вслух. Рисовал расположение каждого зерна, край порога, направление воды, след кружки. У дома Прасковьи ветер уже разметал верхнюю дугу. Осталась белая черта, которую можно было принять за «Г», «П» или просто соль. Знамение жило недолго, но слух мог пережить его.
У нижней лестницы собрались дети. Они увидели буквы и стали искать свои. Девочка начертила носком «М» возле чужого порога. Мальчик подправил её знак, затем закричал, что соль назвала Марфу. Через минуту трое детей спорили, кого выбрал туман.
Савватий смёл детский рисунок рукавицей.
— Не трогай остальные, — предупредила Аглая.
— Этот появился при мне.
— А через час кто-нибудь поклянётся, что его принесли разносчики.
— Потому и убираю при свидетелях.
Он записал имена детей и попросил Якуба подтвердить время. Сапожник рассмеялся, но расписался гвоздём: проколол лист в условленном месте.
К цеху вернулись перед полуднем. Лука оставался во дворе с рыбаками. Запрет на выход ещё действовал. Когда он увидел Фому и Киру, лицо его не изменилось.
— Нашли настоящие признаки? — спросил он.
— Нашли работу ваших разносчиков, — ответил Савватий.
— Они не мои. Их нанимает склад.
— Склад чей?
— Общий.
— Ответственность тоже общая?
— Если вина общая.
Савватий не стал показывать список толпе. Соль на порогах ещё могла быть обычной отметкой, а строка о нём — чьей-то заметкой без назначения. Но Лука уже смотрел не на Фому, а на карман Савватия, куда был убран лист.
— Нам нужен Мирон, — сказал Савватий.
— Он в архиве.
— Позовите.
— Архив открывается в отлив. Он считает листы, пока вода низкая.
— Значит, спустимся к нему.
Лука встал на пути к внутренней двери.
— Нижний архив закрыт для посторонних.
— Утром вы предлагали мне ключ.
— Вместе с должностью.
— Тогда приведите Мирона наверх.
— Когда закончит.
— К полудню соль на порогах разметут. Люди запомнят буквы, но забудут, кто их насыпал. Вам это удобно.
Рыбаки прислушались. Лука оглядел их и отступил от двери.
— Аглая и Терен останутся здесь. Ты спустишься со мной. Разносчики подождут под надзором Данилы.
— Либо идут все свидетели, либо Мирон выходит.
— Ты начинаешь торговаться дверями, которые тебе не принадлежат.
— А вы — временем, которое меняет улику.
Снизу ударил колокол. Не маячный, а маленький архивный: два коротких звона означали, что вода дошла до нижней отметки. Через несколько минут дверь открылась, и Мирон появился сам. Штанины его были мокры до колен. Он нёс под рубахой свёрток, защищая от сырости.
Увидев Фому, Киру и Савватия, переписчик остановился.
— Покажи ему лист, — сказал Лука.
Савватий развернул список на реестровом столе. Мирон не взял его в руки. Наклонился, посмотрел на левый край, потом на правый.
— Это из книги дани.
— Какой страницы?
— Не знаю.
— Ты узнал разлиновку.
— И бумагу.
— Буквы справа что означают?
— Первые буквы имён.
— Каких? Слева уже написаны имена.
Мирон промолчал.
Савватий положил рядом накладную. Двенадцать дворов совпадали, порядок — нет. В накладной они шли по улице снизу вверх. В списке — Куть, Лом, Жих, Корень, Сом, Ремень, затем остальные вразброс.
— Это не маршрут, — сказал Савватий. — Что объединяет порядок?
— Я не составлял лист.
— Но видел страницу, от которой его отрезали.
Мирон коснулся пальцем хвоста чернил у правого края.
— Возможно.
— Принеси книгу.
— Нельзя.
— Тогда скажи, что написано дальше.
Лука положил ладонь на стол.
— Мирон, отвечай только о том, что относится к раздаче соли.
Переписчик быстро взглянул на него. В этом взгляде Савватий увидел не послушание, а облегчение: старший очертил границу, за которой можно молчать.
— К раздаче соли буквы не относятся, — сказал Мирон.
Фома выругался. Кира опустила кружку на пол.
— А к чему относятся? — спросил Савватий.
— Я не могу сказать.
— Потому что не знаешь или потому что запрещено?
— Потому что это книга договора.
Во дворе заговорили все разом. Лука закрыл внутреннюю дверь, отсекая шум, но слова уже вышли наружу.
— В книге договора перечислены дома? — спросил Савватий.
— Имена, — ответил Мирон.
— Эти двенадцать?
— Да.
— Живых людей?
— Не всегда.
— Поэтому у сестёр Корень стоит Осип, а у Лукерьи — «Л» от её собственного имени. Вы выбирали не по одному правилу.
Мирон провёл языком по сухим губам.
— Книга выбирала.
— Книга не держит перо.
— Старые строки проявляются после внесения дани.
— Сами?
— Иногда.
— Ты видел, как появляются?
— Я видел чистый лист вечером и буквы утром.
— Кто имел ключ ночью?
Мирон посмотрел на Луку. Старший убрал ладонь со стола.
— Трое, — сказал переписчик. — Старший, хранитель склада и я.
— Елисей хранитель?
— Помощник. Ключ получает под расписку.
Савватий указал на нижнюю строку.
— Это тоже проявилось?
— Не знаю.
— Узнаёшь руку?
— Буквы печатные.
— Зато слово «вместо» соединено. Ты всегда соединяешь «с» и «т» верхней дугой.
Мирон отдёрнул руку, словно бумага обожгла.
— Так пишут многие.
— На приказе Аглае — такая же дуга.
Лука вмешался:
— Даже если строку переписал Мирон, это не значит, что он её придумал.
— Верно. Откуда переписал?