Кому достанется моё имя

Глава 6. Имя кандидата

К утру соль на Гончарной успела назвать больше людей, чем было порогов.

Савватий услышал это ещё у рыбных навесов. Торговка угрями уверяла соседку, что белые буквы легли перед домами всех вдов. Грузчик с перевязанным запястьем спорил: не вдов, а тех, кто хоть раз вытаскивал утопающего. Мальчишка, подбиравший щепу у коптилен, объявил, будто на каждом пороге проступило одно и то же имя, только взрослые нарочно его затёрли.

Ни один из троих не был вчера на Гончарной.

Савватий не стал их поправлять. Он остановился у пустой рыбной кадки и по очереди попросил каждого повторить, от кого тот услышал новость. Торговка сослалась на сестру с Нижних мостков, грузчик — на цехового точильщика, мальчишка — на всех сразу. Через четыре пересказа двенадцать разных букв превратились в одно имя, которого никто не мог назвать.

Так работало хорошее ложное чудо. Предмет ему требовался лишь на первое утро. Потом люди сами носили его дальше, обтачивали неровности и добавляли то, чего им не хватало для страха.

У ворот цеха висела свежая дощечка: «Разбор книги договора — при закрытых дверях». Под строкой Мирон приписал время и имена свидетелей. Савватий нашёл своё имя третьим, после Луки Ставеня и Аглаи Рун. Последним стоял Терен Мол, маячный сменщик. Данилу Шороха в список не внесли.

— Почему без меня? — спросил Данила, прочитав дощечку через его плечо.

— Потому что ты умеешь выбивать двери до того, как хозяин договорит.

— Один раз выбил.

— Поэтому и умеешь.

Данила насупился. Под глазом у него темнел след вчерашней драки со складскими. Ночью он искал Елисея Мокреца в ночлежках и пустых соляных сараях, но нашёл только брошенный белый плащ. На внутренней стороне воротника осталась сажа, а в кармане — три медные заклёпки и сухая корка хлеба.

— Елисей к отливу вернётся, — сказал Данила. — Ему платить должны.

— Кто?

— Если бы знал, уже сидел бы у его двери.

Савватий передал ему свёрток с плащом.

— Отнеси Аглае на маяк. Пусть сравнит сажу с той, которой чистят верхнее зеркало. Потом найди Фому и Киру. Спроси, кому они рассказывали о надписи. Не что рассказывали, а кому.

— А если меня не пустили потому, что хотят закрыть тебе рот?

— Тогда снаружи пригодится человек, который умеет открывать двери.

Данила заметно повеселел и ушёл к пристани.

В приёмной цеха пахло мокрой верёвкой и горячим клеем. Мастера говорили тише обычного. Вчерашние листы ещё лежали под грузами, но стол, на котором Савватий видел размытую страницу, был пуст. Мирон сидел у внутренней двери и переписывал один и тот же абзац в три книги. Рядом стояли песочница, сургуч и четыре печати.

— Где оригинал? — спросил Савватий.

Перо Мирона на мгновение задержалось.

— Внизу.

— В архиве?

— Там, где ему положено быть.

— Вчера ему было положено сохнуть здесь.

— Высох.

Мирон промокнул строку песком. На его среднем пальце чернело свежее пятно, похожее на тонкую дугу. Савватий протянул руку.

— Покажи.

— Что?

— Палец.

Переписчик сжал ладонь.

— Ты порезался краем листа?

— Иглой.

— Шил книгу?

— Скреплял копию.

Савватий перевернул лежавший рядом лист. Вдоль левого поля тянулись четыре отверстия. В трёх нитка проходила ровно, у четвёртого бумага была разорвана, словно сшивавший торопился.

— Копию сделали этой ночью?

— Лука велел подготовить к разбору.

— С какого списка?

— С заверенной выписи.

— Не с оригинала договора?

Мирон опустил взгляд.

— Оригинал нельзя поднимать без носителя.

— Вчера Лука обещал показать заверенную копию. Он не обещал, что ты перепишешь выписку с другой выписки.

— Слова те же.

— Тогда зачем столько ступеней между мной и словами?

Внутренняя дверь открылась. Лука был без белого цехового плаща, в простой серой рубахе с засученными рукавами. От этого он казался не старшим, а мастером, которого подняли до рассвета из-за лопнувшей формы.

— Чтобы одна пара глаз не получила власть над гаваньью, — сказал он. — Оригинал читают носитель, старший и переписчик. Каждый оставляет выпись. Сравнение трёх выписей заверяет цех.

— А если старший приказывает переписчику дописать чужое согласие?

Мирон втянул воздух. Лука не повернулся к нему.

— Тогда остаётся выпись носителя.

— Покажите её.

— На столе будут все разрешённые свидетельства.

Лука отступил, пропуская Савватия внутрь.

Комната разбора не имела окон. Свет давали три масляные лампы под медными колпаками. На столе лежала книга, слишком новая для древнего договора: восемь серых листов, прошитых красной нитью, концы которой прижали сургучными печатями. Рядом поставили чашу с морской водой и блюдце соли. Аглая стояла у дальней стены, Терен — у двери. Оба пришли раньше.

Савватий взглянул на сестру. На рукавах её синей куртки белели соляные разводы. Она не поздоровалась, только едва заметно качнула головой в сторону книги.

Лука закрыл дверь и положил ключ перед собой.

— Здесь копия действующего договора, — сказал он. — Личность носителя закрыта по правилу сохранения имени. Вы увидите обязанности, способ передачи и признаки пригодности. Любая попытка вынести скрытые строки будет считаться покушением на держь гавани.

— Кем считаться? — спросил Савватий. — Туманом или цехом?

— Сначала цехом. Если не повезёт — туманом.

— Удобная очередь.

Терен кашлянул в кулак. Аглая не улыбнулась.

Лука коснулся первой печати.

— Проверяйте.

Савватий не открыл книгу. Сначала он осмотрел нить. Красную скрутили из шерсти и тонкого конского волоса. На узле застыла капля серого воска, хотя печати были из зелёного сургуча.

— Книгу уже вскрывали после сшивки.

— Исправляли пропуск в нумерации, — ответил Мирон.

— Когда?

— Ночью.

— После заверения?

— До последней печати.

Савватий поднял книгу к лампе. Отверстия третьего и четвёртого листа не совпадали с остальными. Серый воск скрывал место, где прежнюю нить перерезали.

— Какая печать последняя?

Мирон указал на круглую, с маячной башней.

— Это печать смотрителя, — сказала Аглая. — Моя лежит в запертом ящике на башне.

Лука посмотрел на неё без удивления.

— Твой помощник принёс её на рассвете по записке.

— Терен здесь с ночной смены.

Терен шагнул к столу.

— Я ничего не приносил.

— Не он. Младший помощник.

— У меня нет младшего помощника, — сказала Аглая.

Мирон побледнел. Лука взял книгу и поднёс печать ближе к огню. На оттиске была башня с тремя окнами. У настоящей маячной печати нижнее окно уже шесть лет имело скол, похожий на щучий хвост. Здесь все три окна были целыми.

— Старый резец, — произнёс Лука.

— Поддельная печать, — сказала Аглая.

— Она не меняет слов.

— Зато изображает моё согласие.

Савватий услышал в её голосе вчерашнюю ярость, сдержанную только теснотой комнаты.

— Откройте книгу, — сказал он. — Раз уж согласие сестры вы изготовили без неё, посмотрим, что оно заверяет.

Лука сломал печати сам. Мирон вытянул красную нить, разложил листы и прижал края свинцовыми грузиками.

Первая страница начиналась не с обращения и не с перечисления сторон. Вверху стояли слова: «Держь тумана у Белых Свай». Ниже шли обязанности носителя. Он должен был отвечать на зов со стороны моря, принимать дань солью и именами, удерживать туман за внешними сваями во время входа лодок, а в случае слабости — передать держь другому.

Савватий читал медленно. Мирон водил тупым концом пера по строкам, чтобы никто не мог сказать, будто слова пропустили.

— «Передать другому, названному при трёх свидетельствах», — прочёл Савватий. — Не «тремя свидетелями».

— Старое окончание, — сказал Лука. — Смысл тот же.

— Нет. Назвать может один человек при трёх свидетельствах. Или трое должны дать три разных свидетельства. Это не одно и то же.

— За сто сорок лет применяли первое толкование.

— В этой копии нет ста сорока лет.

— Они в книгах передач.

— Которые тоже нельзя видеть без носителя?

Лука промолчал.

На второй странице описывалось согласие. Новый носитель должен был услышать своё полное имя, понять обязанности и коснуться воды, в которой растворена дань. Слова «свободная воля» не встречались. Вместо них стояло: «не отвергнет названия перед людьми».

— Вот ваша добровольность? — спросила Аглая. — Если человек не успел возразить перед толпой, значит, согласился?

— Отвержение должно быть ясным, — ответил Лука.

— Савватий вчера записал ясный запрет считать его имя согласием.

— До чтения обязанностей. Отказ от неизвестного не имеет силы.

Савватий перевернул лист.

— А согласие на неизвестное имеет?

Лука устало потёр переносицу.

— Поэтому мы и читаем ему договор.

Слова повисли в комнате. Мирон перестал вести пером. Терен взглянул на Аглаю, потом на дверь, словно проверяя, заперта ли она по-прежнему.

— Не ему, — сказал Лука после короткой паузы. — Любому признанному пригодным.

— Моё имя уже стоит в книге, — напомнил Савватий. — На Гончарной двенадцать букв разложили так, чтобы слобода сама выбрала из них мою фамилию. А теперь вы читаете обязанности при воде и соли. Чего не хватает до передачи?

Он отодвинул чашу. Вода плеснула о край.

Мирон вскочил так резко, что опрокинул песочницу.

— Я не растворял соль.

— Сядь, — сказал Лука.

— Он должен знать.

— Сядь.

Мирон остался стоять.

Савватий поднёс чашу к свету. На дне лежали белые крупинки. В морской воде соль была неразличима на вкус, но не на вид, если её бросили недавно. Несколько кристаллов ещё не растаяли в царапине у края.

— Кто налил воду?

— Служка, — ответил Лука.

— Имя.

— Митка Грай.

— Он знал, для чего она?

— Для пробы печатей.

Савватий поставил чашу на пол подальше от стола.

— Моего прикосновения не будет. Терен, ты свидетель: я не принимаю названия, не соглашаюсь на держь и считаю воду приготовленной без предупреждения.

— Свидетельствую, — сказал Терен.

— Аглая?

— Свидетельствую.

— Мирон?

Переписчик посмотрел на Луку.

— Свидетельствую.

Лука закрыл глаза. Всего на мгновение, но Савватий увидел не гнев, а страх.

— Если бы я хотел провести передачу, — тихо сказал старший, — здесь находился бы нынешний носитель. Без него договор не переписать.

— Тогда назовите его.

— Нет.

— Почему кандидат должен быть известен всей слободе, а человек, который отдаёт ему свою ношу, скрыт даже от свидетелей?

— Потому что носитель уже почти лишился имени. Каждый раз, когда его называют, туман получает ещё одну связку: лицо, голос, поступок. И размывает её. Вы думаете, имя — звук. Для держи это верёвка. Чем чаще за неё тянут, тем быстрее она рвётся.

Савватий вспомнил людей, которых видел много раз и не мог сразу поместить ни в один дом. Старуху у сетяного сарая, приносившую ему тёплую воду после ночной проверки. Женщину в сером платке, которая однажды окликнула лодку прежде, чем та вошла в ложный проход. Лица всплыли и тут же разошлись, не соединяясь в одного человека.

Он не стал ловить догадку. Пока это было только отсутствие памяти, а отсутствие легко подделать собственным страхом.

— Скрытая личность не оправдывает поддельную печать, — сказал он.

— Не оправдывает, — согласился Лука.

Мирон резко поднял голову.

— Вы знали?

— О старом резце — да. О том, что Аглая его не присылала, — нет.

— Кто мог взять резец? — спросил Терен.

— Половина цеха. Его используют на учебных грамотах.

— А красную нить и серый воск?

— Вторая половина.

Савватий перелистнул страницу. На третьей начинался перечень признаков пригодности: человек слышит зов со стороны моря, умеет отличить настоящий туман от дыма, уже был назван держью или прежним носителем, не связан другим обетом. Последняя строка гласила: «дом его прежде держал».

— Что значит это? — спросил он.

Мирон придвинул лампу.

— Семья. Род.

— Вчера ты говорил, книга отмечает пригодность после внесения дани.

— Так говорили мне.

— А теперь?

— Теперь вижу, что часть имён могла появиться потому, что их дома уже участвовали в передаче.

Савватий нашёл на полях маленький косой крестик. Не печать, не цеховой знак — две торопливые черты, причём нижняя раздваивалась от нажима. Рядом бледными чернилами было вписано: «Дом отвечает не кровью, а обещанием. Не делать наследством».

Аглая шагнула к столу.

— Подвинь лампу.

Мирон послушался.

Она не касалась листа, но склонилась так низко, что выбившаяся прядь легла рядом с записью.

— Это не часть копии, — сказал Лука. — Поле перенесли из старой выписи как примечание.

— Чьё примечание?

— Не подписано.

Аглая провела ногтем над раздвоенной чертой, не задевая бумаги.

— Наша мать так ставила крест, когда боялась забыть строку.

Савватий посмотрел внимательнее. Почерк был мелкий, сжатый. Буква «д» стояла на коротких ножках, а хвост у «я» уходил влево, под предыдущее слово. Он помнил этот хвост на записках, которые мать оставляла под глиняным кувшином: «Аглая — к огню», «Савватий — за сетью». Когда она торопилась, слово «не» почти слипалось в одну чёрточку.

Здесь было то же «не».

Он вспомнил руки матери лучше, чем лицо: красная трещина на большом пальце, запах рыбьего жира и золы, привычка разглаживать бумагу ребром ладони. Умерла она, когда ему было семнадцать. Сказали — от горячки после сырой зимы. Перед смертью она три дня не узнавала детей и называла их «старшая» и «младший».

Тогда это объяснили жаром.

— Откуда поле? — спросил Савватий.

Лука ответил не сразу.

— Из выписи прежней передачи.

— Какого года?

— Двадцать два года назад.

Комната стала теснее. Савватий сосчитал, хотя считать было нечего: ему было семнадцать.

— Мать умерла двадцать два года назад, — сказала Аглая.

— Я помню.

— Ты уже был старшим?

— Был младшим печатником. Старшим стал позже.

— Она была носителем?

Лука покачал головой.

— Нет.

— Кандидатом?

— Свидетелем.

— Чего?

— Передачи.

Аглая ударила ладонью по столу. Свинцовый груз подпрыгнул, лист едва не свернулся.

— Кому?

— Этого я не скажу.

— Она потеряла наши имена после вашей передачи!

— Она заболела.

— Она пришла с маяка насквозь мокрая и велела мне никогда не ставить печать под пустым листом. Наутро назвала меня смотрительницей, хотя я была ученицей. Через неделю перестала узнавать Савву.

Савватий редко слышал это домашнее имя. Аглая перестала его употреблять после похорон, словно вместе с матерью исчезло право сокращать его.

— Ты говорила, был жар, — сказал он.

— Жар тоже был.

— Что ещё ты не сказала?

Она выпрямилась.

— Не здесь.

— Именно здесь. Моё имя в вашей книге. Её почерк на полях. Лука приготовил воду. Где ещё?

Аглая посмотрела на него с тем упрямством, которое в детстве означало: она уже решила принять наказание, но не выдать тайник.

— Мать оставила лист, — сказала она. — Последний из наставления смотрителя, тот, которого не хватает в башенной книге. Я нашла его после похорон.

— Где он?

— Спрятан.

— Ты читала?

— Не весь. Чернила проявляются только в тумане, а когда я попыталась вынести его на галерею, буквы начали уходить.

Лука медленно опустился на стул.

— Лист должен быть в архиве.

— Значит, мать вынесла его раньше вас.

— Аглая, это не семейная память. Это часть договора.

— Тогда почему её почерк есть у вас, а её предупреждение — у меня?

Старший посмотрел на книгу. Впервые с начала разбора он не нашёл готового ответа.

Савватий перевернул ещё один лист. Поля дальше были чистыми, слишком чистыми: волокна по краю поднялись после соскабливания. Он поднёс страницу боком к лампе. На бумаге остались вмятины от прежних слов.

— Мирон, уголь.

— Нельзя тереть заверенную копию.

— Не тереть. Положи сверху тонкий лист и проведи мягким углём.

Лука протянул руку, но остановился. Запретить такую пробу после поддельной печати означало окончательно отказаться от вида честного разбора.

Мирон принёс папирный лист из шкафа. Савватий наложил его на поле и лёгкими движениями провёл углём. Бумага потемнела, вдавленные места остались светлыми. Проявились обрывки: «Рун», «не наслед...», «иначе имя...».

Аглая закрыла рот ладонью.

— Кто соскоблил запись? — спросил Савватий.

— В выписи, с которой я копировал, поле уже было чистым, — сказал Мирон.

— Но нажим сохранился.

— Значит, счищали после того, как положили лист на нижний.

— Или копировали оба поля, а потом одно убрали, — заметил Терен.

Мирон взглянул на него с благодарностью и тут же испугался собственной благодарности.

— Где выпись-источник? — спросил Савватий.

Лука поднялся.

— В нижнем архиве.

— Покажите.

— Сейчас прилив.

— Архив затапливает?

— Нижнюю дверь можно открыть только в отлив. Иначе вода войдёт в лестницу и погубит книги.

— Когда отлив?

Терен ответил:

— После вечернего колокола. Самая низкая вода — к ночи.

— Значит, пойдём к вечеру.

— Нет, — сказал Лука.

Савватий сложил угольный лист пополам.

— Тогда я выйду и расскажу, что заверенная копия скреплена поддельной печатью, приготовлена рядом с водой и солью, а предупреждение моей матери о наследовании соскоблено.

— Ты вызовешь панику.

— Паника уже ходит по рынку и выбирает имя. Я дам ей проверяемые предметы.

— Нижний архив открывают старший, переписчик и действующий носитель.

— Вчера было достаточно ключей старшего, хранителя и переписчика.

— Для верхних полок.

— Позовите носителя.

— Не могу.

— Тогда объясните правило, по которому скрытый человек должен присутствовать при передаче, но не может прийти на проверку собственной выписи.

Лука подошёл к двери, взял ключ, однако не отпер её.

— Он приходит, когда способен, — сказал старший. — Сегодня не способен.

— Болен?

— Слабеет.

— Или не знает, что вы выбираете преемника?

Лука повернулся. Страх исчез; осталась злость, холодная и точная.

— Следи за словами, Савватий. Я лгал рыбакам о втором свете, потому что иначе они вывели бы лодки в воду, которая не держала отражение. Я позволил соли указать дома, потому что мне нужны были люди, способные выдержать зов. Но ни одной передачи без ведома носителя не было и не будет.

— «Позволил»? Значит, приказ отдали вы?

— Я велел отметить дома. Не велел разносить рабочую выписку и выкладывать буквы на порогах.

— Елисей сам придумал сделать тайный список публичным?

— Найди его и спроси.

— Найду. А вечером вы откроете архив.

— Если носитель придёт.

— Если не придёт, мы проверим хотя бы дверь, уровень воды и ваши ключи.

Лука посмотрел на Мирона. Тот всё ещё стоял, прижав уколотый палец к ладони.

— Хорошо, — сказал старший. — После вечернего колокола. Аглая оставит спрятанный лист на месте до сравнения.

— Нет, — ответила она.

— Тогда сравнивать будет не с чем.

— Я принесу копию.

— Копия для тебя хуже подлинника только тогда, когда её делаю я?

— Моя печать хотя бы будет моей.

Терен отвернулся, пряча усмешку.

Лука отпер дверь. Шум мастерских ворвался в комнату: стук молотков, скрежет точила, чей-то спор о размере заклёпки. Обычная работа звучала почти вызывающе.

На пороге Савватий задержался.

— В списке вчера было «С. Р. — годен вместо». Если пригодность идёт от дома, почему не Аглая? Она старше, служит маяку и слышит зов моря лучше меня.

Аглая резко повернулась к нему.

Лука ответил:

— Потому что она уже отказалась.

Теперь замолчали все.

— Когда? — спросил Савватий.

— Двадцать два года назад.

Аглая побелела.

— Мне был двадцать один год. Я не видела договора.

— Тебя назвали при свидетелях. Ты сказала «нет».

— Кто назвал?

— Ваша мать.

Аглая схватилась за край стола. Савватий успел подставить руку под чашу, которую она задела локтем. Солёная вода пролилась ему на пальцы.

В комнате погасла одна лампа.

Не от ветра — окон не было, дверь стояла открытой, но воздух не двигался. Пламя просто сжалось до синей точки и исчезло. На мокрой коже Савватия выступил холод, будто руку опустили в зимнее море.

Лука рванул чашу у него из рук и швырнул на пол. Глина раскололась. Вода растеклась между плитами.

— Никто не произносит его полного имени, — приказал он.