Невечная любовь

Глава 1

ПРОЛОГ

Ночь. Особняк в Малом Знаменском. Дождь за окном.

Она пришла к нему сама. Без приглашения, без предупреждения — просто стояла на пороге его спальни, в одном пеньюаре, с растрепавшимися волосами, и смотрела на него так, будто он был не холодным вампиром, а всей её жизнью.

— Я не могу уснуть, — сказала она. — Каждую ночь мне снится одно и то же: я стою на краю обрыва, и кто-то зовёт меня вниз. А когда я оборачиваюсь — там ты.

Он молчал. Он стоял у окна, босиком, в расстёгнутой белой рубашке, и держал в руке бокал с чем-то тёмным, что не было вином. Он не пил, просто смотрел на неё — и в его глазах горела такая страсть, что у неё перехватывало дыхание.

— Я искал тебя двести лет. Но я не искал спасения. Я искал прощения. А теперь ты здесь, и я не знаю, что страшнее — принять его или просить тебя уйти.

— Представь, что я это Анна, — ответила она и шагнула вперёд.

Он вздрогнул. Его пальцы сжали бокал так, что стекло треснуло.

— Не произноси её имени. Не сейчас.

— Почему? Ты боишься, что я увижу её в твоих глазах? Я уже вижу. Она там — сероглазая, в белом платье, с розой в волосах. Она улыбается, а ты плачешь. Ты всегда плачешь, когда думаешь о ней.

— Варя, прошу тебя... — Он сделал шаг к ней, но остановился. — Ты не понимаешь. Если ты сейчас меня не остановишь, то я тебя уже никуда не отпущу.

— Тогда не останавливайся.

Она подошла и сняла перчатки — медленно, одну за другой. Коснулась его руки. Холод. Сначала — пронизывающий, почти болезненный. Но внутри него — дрожь, которую она научилась чувствовать за эти недели. Там, глубоко, под слоем льда, билось что-то живое.

— Закрой глаза. Дай мне посмотреть.

Он послушался.

Воспоминание. 1824 год. Тверская губерния, усадьба Вяземских. Летняя ночь.

Анна стояла у открытого окна, и ветер играл с её светлыми волосами. Сергей подошёл сзади, обнял её, прижался губами к её шее. Она пахла так, как пахнет старая книга, которую открыли после долгого сна — пылью, воском и чуть-чуть летним садом. — так пахли те июльские ночи, когда мир казался вечным.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Чего?

— Того, что это счастье — не навсегда. Того, что кто-то или что-то захочет отнять его у нас.

— Я никому не позволю. — Он развернул её к себе, заглянул в серые глаза. — Клянусь тебе: я буду защищать тебя, даже если мне придётся бросить вызов самому дьяволу.

Она улыбнулась сквозь слёзы:

— Ты не знаешь, что говоришь. Я боюсь не дьявола. Я боюсь, что он уже в тебе, а ты этого не замечаешь.

— Тогда я узнаю его и убью.

Он поцеловал её — нежно, почти благоговейно. А за его спиной, в тени гардины, мелькнула высокая фигура. Она улыбнулась и исчезла. И в комнате на мгновение повис запах гнилой липы — тягучий, приторно-сладкий, от которого у Анны перехватило дыхание. Она не обернулась. Она знала, кто там стоял.

Настоящее. Спальня князя.

Варя отшатнулась, разрывая контакт. В груди колотилось, в ушах звенело.

— Она была... она знала о тени, — выдохнула она. — Анна знала о Мороке.

— Знала, — кивнул он. — Но не сказала мне. Она пыталась защитить меня, и это убило её.

— Как это случилось?

Он отвернулся к окну. Дождь барабанил по стеклу.

— Она заболела. Горячка. Я нашёл старую ведьму — знахарку. Она сказала, что есть способ: обменять её жизнь на что-то вечное. Я согласился, не спросив, что именно я отдаю. Я стал тем, кем стал. Она выжила, но когда увидела, что я перестал быть человеком... она не вынесла этого. Она сбросилась с обрыва. И не просто сбросилась. Она разбила зеркало, в котором отражался Морок, и шагнула в осколки, чтобы он не мог последовать за ней.

— Она испугалась. Не тебя — того, что ты сделал, — тихо сказала Варя.

— Да. — Он повернулся к ней.

Она подошла к нему вплотную, положила ладони ему на грудь. Сердце молчало, но она чувствовала его — то, что осталось от души.

— Я не боюсь твоего чудовища, — сказала она. — Я боюсь только одного: что ты не позволишь мне любить тебя.

Он притянул её к себе, и в этом движении не было ни страха, ни сомнений. Его руки скользнули по её спине, прижимая так сильно, что она почувствовала, как её собственная кровь застучала быстрее.

— Я люблю тебя, Варя, — прошептал он ей в волосы. — Но я не знаю, смогу ли я быть с тобой и не причинить тебе боль.

— Не попробовав, не узнаешь, — ответила она и потянулась к его губам.

Он целовал её так, будто пил в первый раз за двести лет — жадно, неумело, чуть не задохнувшись от собственной жадности. Она чувствовала его холодную кожу, его неровное дыхание, его пальцы, которые развязывали завязки на её пеньюаре. Он целовал её шею, ключицы, опускаясь ниже, и каждое прикосновение отдавалось электрическим током.

— Я хочу тебя, — выдохнула она.

— Ты не знаешь, о чём просишь, — повторил он слова из прошлого.

— Тогда покажи мне.

Он подхватил её на руки и отнёс на кровать. Дождь за окном усилился, и в этом шуме они оба услышали чей-то шёпот. Но не остановились.

Воспоминание. 1825 год. Та же спальня, но другая — с высокими свечами и пологом.

Анна лежала на подушках, бледная, с влажным лбом. Сергей сидел у её изголовья, держал её руку и шептал:

— Не уходи. Я не переживу.

— Ты переживёшь, — едва слышно ответила она. — Ты должен жить. Ради меня.

— Я не хочу жить без тебя.

— Ты встретишь другую. И ты полюбишь её. А я буду смотреть на вас и радоваться.

— Это невозможно.

— Возможно, если ты позволишь себе верить.

Она улыбнулась, закрыла глаза и уснула. Он сжал её руку и почувствовал, как она холодеет.

— Нет, — прошептал он. — Нет, только не так.

В углу, за пологом, стоял он — Морок. Теперь Сергей мог его видеть. Высокий, неестественно худой, в чёрном балахоне, с лицом, которое не запоминалось — оно менялось каждую секунду, как рябь на воде. Но глаза оставались неизменными: чёрные, с красными прожилками, в которых горел голод. И запах — гнилая липа, приторно-сладкая, заполняющая комнату.

— Ты хотешь спасти её, — прошептал Морок, и голос его звучал как скрип старой двери. — Я дам тебе силу. Но сила требует платы. После этого, ты не будешь человеком. Ты будешь бессмертен. А она — она не захочет быть с чудовищем.

— Замолчи, — прошептал Сергей.— Я же сказал, что я согласен на всё. Забери меня. Лишь бы она выздоровела.

— Она выздоровеет. А я всегда рядом. Я твоя тень. Ты звал меня — я пришёл. И я не уйду, пока ты не освободишь для меня тело. Или не отдашь мне другое.

Морок шагнул ближе, протянул длинные пальцы к лицу Анны. Сергей заслонил её собой.

— Не прикасайся к ней.

— Не буду. — Морок улыбнулся. — Она всё равно моя. Как и ты. Как и та, что придёт через двести лет.

Настоящее. После.

Они лежали рядом, укрытые простынёй, и молчали. Варя положила голову ему на плечо и слушала тишину в его груди.

— Ты слышал её? — спросила она. — Анну. Она сказала, что я приду.

— Я думал, это был просто сон.

— Нет, это было обещание. Она знала, что ты будешь ждать. И она послала меня к тебе.

Он повернулся к ней, провёл пальцем по её щеке:

— Значит, я ждал не зря.

Она приподнялась, опёрлась на локти и посмотрела ему в глаза:

— Но она также сказала, что Морок не ушёл. Он ждал вместе с тобой. И теперь, когда я здесь, он тоже где-то рядом.

Князь помрачнел. Он откинул одеяло, встал, подошёл к окну.

— Да, — сказал он, глядя в темноту. — Теперь он будет охотиться на тебя. Морок не просто ждал. Он *выращивал* тебя. Каждое поколение твоей семьи, каждая сероглазая женщина — он проверял, достаточно ли сильна кровь, чтобы стать его новым телом. Он не может просто так войти — ему нужно приглашение. А приглашает тот, кто носит его внутри. Он ошибся на мне. Я слишком силён, чтобы отпустить контроль. Но ты — ты эмпат. Твоя душа открыта. Ты — идеальный сосуд.

— И что ему нужно?

— Он хочет занять твоё тело. Чтобы жить вечно — уже без меня. И тогда он сможет питаться не только страхом, но и любовью, ненавистью, страстью — всеми эмоциями, которые ты чувствуешь. Он станет абсолютным.

— Мы не можем дать ему такую возможность, — твёрдо сказала она и встала рядом с ним, обнажённая, не боясь холода. — Мы должны уничтожить его. Вместе.

Он повернулся к ней и поцеловал — легко, но решительно.

— Согласен.

А за окном, в луже под фонарём, отразилась высокая тень. Она улыбнулась и растворилась в дожде. Но запах гнилой липы ещё несколько минут висел в воздухе.

Глава 1. Эмпат, или Как я научилась не трогать людей

Меня зовут Варя

Если вы думаете, что реставрация — это скучно, вы просто никогда не держали кисточку с растворителем над холстом, к которому прикасался сам Репин. Или, в моём случае, не чувствовали этого прикосновения так, будто он стоит рядом и дышит в затылок.

Меня зовут Варвара Никитина. Мне двадцать шесть лет, и у меня есть одна особенность: я слишком остро чувствую чужие эмоции. Психологи называют это «сверхэмпатией». Звучит как суперспособность для дешёвого сериала. Я называю это «мозг в розетку». Потому что когда кто-то касается меня, я чувствую себя не супергероиней, а тостером, в который сунули вилку.

На деле это просто значит, что я не могу прикоснуться к другому человеку, чтобы не утонуть в его мыслях и чувствах.

Представьте, что вы надеваете наушники, а там одновременно орут все радиостанции мира. Хором. Выключить нельзя. Только вместо радиостанций — люди. Со своими страхами, тайнами, пошлыми мыслями и невысказанной болью.

Сейчас десять утра. Я сижу в белом халате над пейзажем Поленова. На руках — тонкие нитриловые перчатки. Моя кожа не касается холста, и мир не лезет в голову. Благодать.

За окном моросит дождь. Смотрю на мокрое стекло и вдруг замечаю странное движение в отражении. Мне кажется — всего на секунду — что за спиной кто-то стоит. Маленькая сгорбленная фигура в чёрном.

Резко оборачиваюсь.

Никого. Только открытая дверь в коридор.

— Показалось, — шепчу я. — Нервы.

Но сердце уже колотится быстрее.

— Варвара Никитина, ты асоциальный робот, — жизнерадостно заявляет Марья Ивановна, заглядывая в мастерскую. Я подпрыгиваю.

— Господи! Вы меня до инфаркта доведёте.

— Ой, прости. Ты чего дёрганая?

— Нормальная. Работаю.

Мария Ивановна — наш искусствовед. Ей под шестьдесят, она красит губы морковной помадой и обожает сплетни. Я её тоже люблю, но на расстоянии вытянутой руки.

— Слушай, тут частный заказ. Очень щепетильный клиент. Ищет лучшего реставратора начала девятнадцатого века.

— Я государственный сотрудник. Не работаю на частников.

— Варя, это князь.

Я поднимаю бровь.

— Настоящий. Из тех, что до революции. Родовая усадьба в центре Москвы. Говорят, реставрировать Боровиковского.

При слове «Боровиковский» у меня что-то ёкает внутри. Профессиональное.

Я записываю адрес: Малый Знаменский переулок. Практически Кремль под окнами.

— Ладно, дайте номер. Мне как раз нужны деньги на новое оборудование. И кстати, князь — это звучит интригующе.

Мария Ивановна уходит. Я снова смотрю в окно. Дождь усилился. По стеклу текут капли, и на секунду мне опять мерещится тень. Чёрный платок. Сгорбленная спина. И вместе с ней — странный запах. Тягучий, приторно-сладкий. Гнилая липа. Откуда в музее гнилая липа?

Я провела пальцем по стеклу — там, где мелькнул силуэт. Стекло было холодным, но под пальцем, на секунду, мне почудилось что-то влажное, как от дыхания. Я убрала руку — перчатка была сухой. Показалось.

Звонит телефон. Незнакомый номер.

— Варвара Никитина? — голос низкий, с хрипотцой, — меня зовут Павел. Князь Сергей Волконский-Оболенский хочет обсудить реставрацию семейного портрета.

— Добрый день. Я могу подъехать посмотреть состояние. Потом скажу своё решение. Когда удобно?

— Сегодня. Портрет в плохом состоянии. Князь переживает — будет поздно.

— Хорошо. Буду через час.

Вешаю трубку. Голос приятный.

Лирическое отступление о перчатках

Вы думаете, легко быть женщиной, которая носит перчатки даже летом? В Москве, в жару, когда все ходят в шортах, а ты — в лёгких перчатках. Потому что если случайно заденешь руку кондуктора в автобусе, то узнаешь, что у неё муж алкаш, дочь беременна, а вчера сломалась стиральная машина. Привет, испорченный день.

В метро я однажды оперлась о поручень голой рукой — десятки судеб за секунду. Женщина, которую уволят. Парень, едущий к любовнице и ненавидящий себя. Старик с больной спиной. Ребёнок, который хочет пить. Всё сразу — миксером по мозгам.

Иногда, даже в перчатках, я чувствую чужую боль — как электрический разряд, который пробегает по коже. Но если бы это был просто разряд... Это как чужая душа пытается пролезть в твою через поры

После того случая я купила ящик перчаток. Хватит на год.

Друзья? Пара человек знают мою особенность и позволяют мне не прикасаться к ним. Мы общаемся на дистанции вытянутой руки. Буквально.

Одиночество? Это карантин. Добровольный. Пожизненный.

Снимаю халат. Волосы русые, до плеч, глаза серые. Сейчас я выгляжу как типичный музейный работник: джинсы, водолазка, рюкзак с инструментами. Единственное украшение — серебряное колечко поверх перчатки.

Выхожу из мастерской. По пути думаю о странных видениях.

В детстве я тоже иногда видела тени. Бабушка говорила: «Чур тебя, не гляди». Потом они прошли. И вот вернулись?

Ловлю такси.

— В Малый Знаменский.

Водитель молчит — идеальный вариант. Смотрю в окно на особняки. Москва — удивительный город: стекло и бетон перемешаны с лепниной и колоннами.

«Сергей Волконский-Оболенский», — прокручиваю в голове. Звучит как название дореволюционной конфеты.

«Интересно, какой он? Прекрати. Ты едешь на работу».

Такси ныряет в переулок. Солнце слепит глаза. Я разрешаю себе минуту слабости — представить, что еду не на работу, а на свидание. К мужчине, у которого в голове нет пошлых мыслей про кого-то там.

— Мечтай, Варя.

Водитель удивлённо косится.

— Я с Siri, — вру я.

Он верит.

Машина останавливается у кованых ворот. Выхожу и замираю.

В отражении тонированного стекла припаркованного авто вижу фигуру. Маленькую, сгорбленную, в чёрном платке. Она стоит у фонарного столба и смотрит на меня. И я чувствую запах — тот самый. Гнилая липа. Сладкий, приторный, от которого подкатывает тошнота.

Резко оборачиваюсь.

Никого. Только ветер гонит прошлогодний лист.

Я хотела спросить у таксиста, кто это, но поняла, что он не видел. А вдруг мне снова показалось? Я промолчала.

Но сердце колотится в горле. И в голове всплывает детская фраза бабушки: «Чур тебя, не гляди».

Делаю шаг к воротам.

Глава 2

Глава 2. Тот, кто ждёт

Он смотрит в окно кабинета на подъезжающее такси. Знает, что она похожа на Анну. Видел фото в резюме. Но знать и увидеть — разные вещи.

Его зовут Сергей Александрович Волконский-Оболенский. Он ждёт её уже двести лет. На вид тридцать пять — тридцать семь. Тёмные волосы чуть вьются, серые глаза смотрят холодно. Лицо породистое, бледная кожа — будто не любит солнце. Он избегает зеркал, потому что в них нет его отражения. Вместо него — только тень. Та самая. Морок.

Он не ест, не пьёт — только притворяется. Он не входит в дома без приглашения — это правило, которое он нарушил только однажды, когда спасал Анну. Он может выходить на солнце, но через минуту кожа начинает дымиться, а глаза слепнут. Поэтому он носит тёмные очки и всегда ищет тень. Он не может умереть — его убивает только осиновый кол в сердце, если кол освящён. Или если Морок покинет его тело. Но Морок не уходит. Он хочет занять его полностью — или найти нового хозяина.

Он поправляет манжету белой рубашки. Чёрный костюм сидит идеально, хотя сшит больше века назад. На руке старые часы — ещё довоенные, Первая мировая.

Из машины выходит девушка в джинсах с рюкзаком. Поднимает голову, разглядывая фасад. Солнце падает на её лицо — у него перехватывает дыхание.

Анна.

Нет, не та. Другая. Но глаза... эти глаза он узнает из тысячи.

Она вдруг резко оборачивается, смотрит куда-то в сторону. Замирает. Будто что-то увидела или почувствовала.

— Что там, девочка? — шепчет он.

Отворачивается от окна. Нельзя, чтобы видела, что он за ней наблюдает.

Он подошёл к зеркалу — не чтобы посмотреться, а чтобы проверить, не появилось ли там отражение Морока. Зеркало было тёмным, как экран выключенного телевизора. Он провёл по нему пальцем — на стекле остался след, и след был не от пальца, а от чьей-то другой руки. Тонкой, длинной. Чужой. Он быстро стёр его ладонью и вышел из rjvyfns .

В коридоре встречает Павел — секретарь, служащий пять лет. Потомственный: его прадед ещё при Анне здесь работал.

— Сергей Александрович, я всё подготовил: договор, пропуск.

— Спасибо, Павел. — Князь останавливается, смотрит пристально. — Ты знаешь, кто она?

Павел замирает.

— Знаю. Я видел её фото в соцсетях.

— И что думаешь?

Павел молчит, потом поднимает глаза:

— Двести лет — слишком долгий срок для совпадений. Моя семья служит вам с тех пор, как мой прадед, доктор Штольман, спас вас... после смерти Анны. Я читал его записи. Теперь она пришла. — Он замолкает.

— Говори.

— Это не случайно. Я боюсь за вас. За неё. За всех нас.

Князь смотрит долгим взглядом. Кивает.

— Я тоже боюсь, Павел. Встреть и проводи в зал с портретом. Я выйду позже.

Павел удивлённо замирает. Князь никогда не перепоручает таких дел. Но спорить не смеет.

— Как скажете.

Он выходит в прихожую. Сердце колотится быстрее. Почему — не хочет себе признаваться. Он видел её фото, знает, для чего всё затеяно.

Павел служит князю пять лет, предки — почти двести. Прадед оставил дневник, перевязанный чёрной лентой. Павел нашёл его случайно в подвале. Прочитал почти всё. С тех пор знает о князе больше, чем должно. Тайна приоткрылась лишь краем — но этого хватило, чтобы спать с зажжённым ночником.

А сейчас на пороге появится она. Та, из-за которой... Павел не додумывает. Он чувствует: ей грозит опасность. Не от князя — от его прошлого. От того, что тянется за ним, как чёрный платок на ветру. И запах — гнилая липа — он тоже чувствует. Иногда этот запах приходит за несколько минут до появления Морока.

Звонок.

Павел глубоко вдыхает и открывает.

Между тем, двести лет назад

Тверская губерния, имение Вяземских. 1823 год.

Сергей Александрович Волконский-Оболенский был молодым князем — горячим, порывистым, с парижскими манерами. Двадцать три года. Жизнь казалась бесконечным балом.

Он не думал жениться. У него была пассия — Лизавета Соколова, актриса императорского театра. Роковая женщина с низким голосом и привычкой курить тонкие сигары в золотой бумаге. Сергей проводил с ней вечера на Тверской, пил шампанское и клялся, что не свяжет себя браком.

Но отец, старый князь Александр Васильевич, лежал при смерти. В мае 1823 года он позвал к себе Сергея.

— Сынок, я умираю. Хочу видеть тебя женатым. Я выбрал невесту — Анна Вяземская. Дочь моего друга. Скромна, благочестива. Дай слово, что пошлёшь немедля сватов.

Сергей хотел возразить: «Отец, я не знаю её, у меня есть Лиза».

Но слова застряли в горле. Вместо этого он услышал свой голос:

— Хорошо, батюшка. Как скажешь.

Отец улыбнулся и закрыл глаза. Сергей вышел в холодном поту. Что это было? Словно кто-то другой говорил его устами. Словно в комнате стоял третий — невидимый, пахнущий сырым подземельем. Через несколько дней отец скончался.

Позже он узнает имя этому «кому-то». Морок. Бывший прислужник рода — мелкий дворянин, который продал душу за силу и стал тенью. Он не мог больше находиться в своём теле — оно истлело, и он искал новое. Отец призвал его, чтобы продлить дни, и поплатился — Морок въелся в его волю, а перед смертью перекинулся на сына. Но это он узнает потом.

А пока Сергей, сам не понимая зачем, отправил в имение Вяземских сватов с богатыми дарами.

Спустя семь месяцев.

На бал по случаю именин императрицы Сергей явился злой, уставший, разругавшийся с Лизаветой. Вошёл в зал, машинально раскланиваясь — и замер.

Девушка в простом белом платье, в волосах — живая роза. Стояла у колонны, смотрела на танцующих с лёгкой грустной улыбкой. У Сергея перехватило дыхание.

— Кто это? — спросил он соседа.

— А, Анна, младшая дочь Вяземских. Скромница. Говорят, уже сосватана за какого-то князя.

Сергей не стал слушать. Пошёл через зал, поклонился:

— Сударыня, позвольте пригласить вас на вальс.

Она подняла глаза — серые, глубокие, в них светился целый мир. Тихий, печальный, тёплый.

— Вы меня не знаете? — растерянно спросила она.

— Хотел бы узнать.

Они закружились. Сергей держал её руку в кружевной перчатке, чувствовал, как бьётся её пульс — часто, как у испуганной птахи. Говорили о пустяках: погода, музыка, запах лип в июле. Но между слов летело что-то большее.

Он влюбился. Безнадёжно, как мальчишка.

Но счастье длилось недолго. Среди гостей мелькнуло красное платье. Лизавета — без приглашения, с горящими глазами. Подошла, впилась пальцами в локоть:

— Мы уезжаем. Сию минуту.

— Лиза, не сейчас...

— Сейчас. Или ты больше не увидишь меня никогда.

Она увлекла его к выходу. Он оглянулся — девушка в белом стояла посреди зала, сжимая веер. В глазах — удивление и боль.

Глава 3

Он уехал. Лиза устроила сцену, била посуду. Сергей злился, но остался — из привычки, жалости, чувства вины.Но девушку в белом забыть не мог. Она снилась ему. Её улыбка, дрожащие пальцы, шёпот: «Хочу узнать».

Прошло несколько месяцев — скандалы, примирения, слёзы, шампанское. Внутри Сергей давно отпустил Лизавету. В конце концов он ушёл.

Собрал вещи и приехал к матери в подмосковное поместье. Зализывать раны и хандрить.

Матушка вздохнула: — Слава богу. А теперь поезжай к Вяземским. Проведай невесту. Год прошёл, а ты даже не знаком с ней. Не позорь девушку.

Сергей поморщился. Невеста — та самая, на ком велел жениться отец. Он мысленно называл её «скучной провинциалкой». Теперь ему всё равно. Главное — она не та, которую он не может забыть.

— Хорошо, матушка. Поеду.

Карета подъехала к усадьбе Вяземских в сумерках. Его встретили хлебом-солью, проводили в гостиную. Там ждали: отец Анны, мать, горничные.

— Князь, наконец-то! А мы думали, вы раздумали. Аннушка, выйди к гостю!

Сергей приготовился увидеть незнакомое лицо своей невесты.

В дверях появилась она.

В белом платье. С розой в волосах.

Те же серые глаза. Та же грустная улыбка.

Сергей побледнел. Отступил, врезался в край стола.

— Это… вы?

Анна опустила ресницы.

— Я, князь. Анна Вяземская. Ваша невеста… уже год как.

Та девушка, с которой он танцевал на балу, которая не выходила из головы — его суженая? Та, кого он засватал по приказу умирающего отца — оказалась той самой, единственной, кто заставил его сердце биться иначе.

— Анна… — он шагнул, протянул руку. — Я не знал. Клянусь, я не знал, что это вы.

Она подняла глаза — в них стояли слёзы.

— А я знала. Я узнала вас сразу на балу. Но вы уехали с той… актрисой. Я думала, вы не захотели меня.

— Я был дураком. Если бы знал…

— Что?

Он взял её руку. Она вложила свою — без перчатки, по старинному обычаю.

— Я бы не уехал. Никогда.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Тогда, может, ещё не всё потеряно?

Он прижал её ладонь к губам.

В ту секунду он впервые почувствовал: любовь возможна. Судьба существует.

Эту минуту он запомнит на двести лет.

А потом случится то, что случится.

Возвращение в настоящее

Павел открывает дверь.

Она стоит на пороге. Серые глаза, русые волосы, рюкзак. В перчатках.

— Варвара Никитина? — спрашивает Павел, хотя знает ответ.

— Да. — Она смотрит насторожённо, как всякий, кто привык защищать границы.

— Меня зовут Павел, я звонил вам. — Он улыбается, стараясь быть приветливым. Замечает, как у неё расслабляются плечи. — Князь просил меня встретить вас и проводить в гостиную. Он присоединится чуть позже. Простите за некоторую… театральность.

— Ничего. Я привыкла к странностям.

Она проходит мимо, и Павел чувствует запах — чистый, чуть горьковатый, как от старых книг и дождя. Ему нравится этот запах. И она нравится — спокойная, собранная.