Невечная любовь

Глава 4

Мы смотрим друг на друга.

Я не знаю, сколько длится эта пауза. Три секунды? Или три года? Его серые глаза впиваются в мои, будто он пытается прочитать что-то, что написано у меня на зрачках. Забавно. Обычно я читаю людей, а тут меня читают. Только ничего у него не выйдет – свои мысли я научилась прятать ещё в подростковом возрасте. Бабушка учила: «Чур тебя, не гляди». А я добавила: «И не думай ни о чём таком, что можно прочесть».

Первым молчание нарушает он.

— Вы… очень похожи. — Голос низкий, спокойный, будто он говорит о погоде. Но в глубине – дрожь. Я её слышу. Эмпатия, чёрт бы её побрал, работает даже на расстоянии, когда эмоции такие сильные.

— Да, мне уже сказали, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вообще-то я надеялась, что у меня есть сестра-близнец, которую тайно удочерили британские аристократы. Но, судя по всему, просто генетическая лотерея. Или карма. Или оптический обман. Или сценарист плохо прописал сюжет.

Он не улыбается. Вообще. Даже уголки губ не дёргаются. Но в глазах мелькает что-то – то ли удивление, то ли… боль? Не разберу. Слишком глубоко запрятано.

— Вы всегда так говорите? — спрашивает он.

— Всегда, — честно признаюсь я. — Это защитный механизм. Если шутить о страшном, оно становится не таким страшным. Работает примерно в сорока процентах случаев. Остальные шестьдесят – я просто иду к психотерапевту.

Он молчит. Потом медленно кивает, как будто что-то для себя решил.

—Что скажете, что с портретом? — говорит он и отступает в сторону, пропуская меня к полотну.

Я делаю шаг. Второй. Третий. Ближе, к этому лицу – моему лицу, только в корсете и с розой в волосах. На меня смотрит девушка, которая умерла двести лет назад. И улыбается так, будто знает, чем всё кончится. Спойлер: плохо. Она умерла в двадцать пять. Мне столько же. Совпадение? Я в совпадения не верю. В моей профессии совпадений не бывает. Только причинно-следственные связи. Или проклятия.

— Краска осыпается вот здесь, на плече, и здесь, на фоне, — его голос раздаётся прямо за моей спиной. Я вздрагиваю. Он слишком тихо подошёл. Как кошка. Или как…

— И ещё, — добавляет он после паузы. — Иногда мне кажется, что портрет плачет. Буквально. На холсте выступают капли влаги.

Я поворачиваюсь. Он стоит в полуметре, руки скрещены на груди. Лицо – непроницаемая маска. Но внутри него – буря. Я чувствую. Не касаясь. Просто потому, что он сейчас излучает такое напряжение, что у меня самой зубы сводит.

— Вы вызывали реставраторов? — спрашиваю я профессионально-спокойным тоном.

— Вызывал. Они говорили: перепады температуры. Я проверял микроклимат. В комнате стабильные двадцать два градуса и пятьдесят процентов влажности. Двести лет.

Он опять сказал «двести лет» как «два месяца». Я делаю мысленную заметку: проверить, не живёт ли в подвале мумия. Или граф Дракула. Или просто очень старый холодильник.

— Ладно, — говорю я, возвращаясь к портрету. — Я возьму пробы грунта, проверю пигменты, посмотрю, нет ли капиллярного эффекта. Может, проблема в старой реставрации. А может, вы просто… себя накручиваете. И вам кажется.

— Мне не кажется, — отрезает он.

— Хорошо, не кажется. — Я не спорю. Клиент всегда прав. Особенно если клиент – князь с глазами, которые прожигают тебя насквозь. — Я буду приезжать несколько раз в неделю. Работа займёт около месяца.

— Приезжайте когда хотите, — говорит он. — Павел оформит договор.

Я киваю. Достаю лупу, фонарик, начинаю осмотр. Он стоит молча. Я чувствую его взгляд на своей спине. Он смотрит не на портрет. На меня.

— Вы не могли бы меня оставить одну? — прошу я, не оборачиваясь. — Мне нужно сосредоточиться.

Пауза. Потом шаги. Он идёт к выходу. Останавливается в дверях.

— Варвара, — говорит он, и от того, как он произносит моё имя – медленно, будто пробуя на вкус, – у меня мурашки бегут по позвоночнику. — Будьте осторожны.

— В каком смысле?

— Не знаю, — отвечает он после затяжной паузы. — Просто будьте осторожны.

Дверь закрывается. Я выдыхаю.

— Осторожна, — шепчу я. — Я вся осторожность. Я в перчатках даже чай пью, когда гости приходят. Осторожнее некуда.

Но голос дрожит. Потому что странный он. И глаза у него странные. И этот портрет, на котором моё лицо… и эта его фраза про двести лет…

— Работай, Варя, — приказываю я себе. — Работай. За деньги. За новое оборудование. За чувство профессионального долга.

И я начинаю осмотр.

Сначала всё как обычно. Кракелюр, потемневший лак, сколы на раме. Всё в пределах нормы для живописи начала девятнадцатого века. Я делаю фото, записываю замеры, бормочу под нос профессиональные термины, чтобы не думать о том, откуда у неё моя родинка над губой.

Потом замечаю табличку. Маленькую, медную, в правом нижнем углу рамы. Такие обычно вешают в музеях: название картины, имя художника. Но здесь выгравировано другое:

«Анна Николаевна Вяземская. 1800–1825. Спи спокойно, любовь моя».

Двадцать пять лет. Я угадала почти как мне.

Я протягиваю руку и касаюсь таблички пальцем. Перчатки на мне. Всё по правилам. Но мир всё равно плывёт.

Картинки в голове приходят не как воспоминания. Это как… как переключить канал, на котором идёт старое кино. Только кино это – моё. И не моё одновременно.

Берёзовая аллея. Солнечный день. Девушка в белом платье – она, Анна – бежит по дорожке и смеётся. Смех у неё звонкий, как колокольчик. Рядом молодой мужчина в военном мундире. Он ловит её за руку, кружит.

«Серёжа! Пусти, увидят же!»

«Пусть видят. Я хочу, чтобы все знали: ты моя.»

Она краснеет. Прячет лицо у него на груди. Я узнаю этот профиль. Это он. Князь. Только живой, настоящий, смеющийся. И такой счастливый, что у меня самой сердце заходится от чужой радости – аж слёзы к горлу подступают.

«Я твоя, – шепчет она. – Навсегда».

Вспышка. Другая картинка.

Та же девушка, но теперь она лежит в постели. Бледная, худая, с тёмными кругами под глазами. Он сидит рядом, держит её за руку.

«Не умирай. Прошу тебя. Я всё отдам. Всё, что угодно».

«Тсс, – она гладит его по щеке. – Не надо ничего отдавать. Ты нужен мне живой».

«Я не смогу без тебя».

«Сможешь. – Она улыбается – слабо, еле заметно. – Ты сильный. Ты сохранишь всё, что мы любили. Дом. Картины. Память. Обещай мне».

«Обещаю».

«И не становись чудовищем. Оставайся человеком. Хотя бы внутри».

Он плачет. Прямой, высокий, невозмутимый – а плачет, как ребёнок. Целует её руки.

«Обещаю, Аннушка. Обещаю».

Её глаза закрываются.

— …Варвара? Варвара, вы здесь?

Меня трясут за плечо. Я открываю глаза – и вижу встревоженное лицо Павла. Он держит меня за локоть, поддерживает. Вид у него такой, будто он ожидал этого. Будто знал, что это случится.

— Вы стояли и не двигались, — тихо говорит он. — Я окликнул вас три раза. Я… испугался.

Я моргаю. Смотрю на свои руки. Пальцы всё ещё касаются таблички. Перчатки на месте. Всё по правилам. А видение было таким реальным, что я до сих пор чувствую запах травы и слышу её смех.

— Всё нормально, — говорю я, но голос хриплый, будто я час проплакала. — Просто… задумалась.

Павел смотрит с сомнением. В его глазах – что-то странное. Жалость и страх.

— Вы не первая, — тихо говорит он. — Другие реставраторы тоже… задумывались. И уходили. Один сказал, что видел девушку живьём. Другой – что слышал голоса. Третий просто убежал и не вернулся.

Я сглатываю. Спрашивать «а вы что думаете?» боюсь. Но язык опережает мозг:

— А вы? Что думаете вы?

Павел оглядывается на дверь – не подслушивает ли кто. Потом наклоняется и шепчет:

— Я думаю, что в этом доме много тайн. Моя семья служит князьям почти двести лет. Мой прапрадед, Карл Штольман, был доктором. Он лечил и Аннушку и князя… после того, как Анна умерла.

— Откуда вы…?

— Он оставил записи. Дневники. Я их читал. — Павел кривится. — Но если честно не дочитал. Страшно!

— О чём вы?

— О том, что написано в дневнике. Мой прапрадед писал о «чёрном человеке», который приходил к князю. О сделке. О вечности. А потом в дневнике вырваны страницы.

— Вырваны? Кем?

— Не знаю. Может, самим князем. Может, моим прадедом. Или тем, кто не хотел, чтобы тайна раскрылась. — Павел сжимает губы. — Но одно я знаю точно: вы похожи на неё. Вы пришли именно сейчас, через двести лет. Это не совпадение.

— А что тогда? — Я чувствую, как голос срывается на фальцет.

— Не знаю. — Он пожимает плечами. — Проклятие. Судьба. Причина, которую я не понимаю. Но я знаю, что вы нужны князю. И он нужен вам. Не спрашивайте зачем – я всё равно не отвечу.

Он протягивает мне договор.

— Подпишите. И приходите завтра. Я могу дать вам почитать дневник. Только князю ни слова. Он не знает, что я его нашёл.

Я смотрю на бумагу. Ручка дрожит в пальцах.

— Это безумие, — говорю я. — Всё это – безумие.

— Возможно, — соглашается Павел. — Но вы всё равно подпишете. И получите аванс.

— С чего вы взяли, что…?

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Потому что вы не сбежали сразу. Потому что вам так же интересно, как и мне. И потому что, если честно, князь – он… затягивает. Как болото. Как чёрная дыра. Я несколько раз пытался вырваться – и не смог. А вы пришли двадцать минут. И уже влипли.

Я открываю рот, чтобы возразить.

И закрываю.

Потому что он прав.

Я ставлю подпись. Пальцы не дрожат. Я умею принимать решения быстро – иногда даже слишком. Бабушка говорила: «Варя, ты как муха – сначала влетаешь, вляпываешься и только потом думаешь». Что ж, влетела так влетела.

— Завтра, — говорю я. — В десять. Я приду.

Павел кивает. Передает мне конверт с авансом. В его взгляде – благодарность и тревога одновременно.

У ворот я снова вижу её. Фигуру в чёрном платке. Она стоит у фонарного столба и смотрит. Не мигая. Сквозь меня.

Я не оборачиваюсь. Не дам ей удовольствия. Только кулаки сжимаю до кровавых следов: «Ты не запугаешь меня, старая ведьма».

Но в глубине души холодно. Очень холодно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.