- -
- 100%
- +
— А как же я это перед отцом скажу? Он ведь меня засмеет, коли начну про силу земли да про плечи с руками толковать.
— Так ты не толкуй, — хитро подмигнула она. — Ты просто дай ему хлеб попробовать. На то он и царь, чтобы решения принимать. В любом случае, что не мной каравай выпечен, не скажет, домыслы царю чести не сделают.
В зал мы пришли, когда все уже собрались и ждали только нас.
Я поставил выполненное задание перед отцом и отошел на свое законное место в конце стола.
Первым царь оценил хлеб боярыни.
Ее каравай был идеален, как с гравюры. И руки она нарочно не вытерла, демонстрируя «труд».
— Искусно, — кивнул царь, но в его глазах мелькнула усмешка. Он видел ее игру, но боярские связи дороже правды. — Вижу, что руку приложила.
Потом пришел черед кривому полумесяцу купчихи, из которого варенье вытекло на блюдо. Царь приподнял пальцем и бросил обратно на тарелку.
— Что это? — скривился батюшка.
— Курласан! — гордо выпалила пышная дочь важного купца. — Сладость запеченная иноземная. Мука местная все испортила. Была б ранцусская, и курласан загляденье вышел, а на местном ничего путевого не выпечь.
— Название-то выговорить не можешь, а взялась печь, — фыркнул царь, но в его тоне не было гнева. Была снисходительность к попытке «купить» его расположение через моду. — Зато хоть честно сама старалась. За усердие — тебе похвала.
Купчиха покраснела, голову опустила и отошла. Умеет отец и хвалить, и ругать так, что головы от стыда не поднять.
Пришла очередь нашего с квакушкой хлеба. Царь подвинул каравай к себе и поднял холст. Запах от печева был таким сильным и настоящим, что не только батюшка носом с наслаждением потянул, но и братцы со своими невестами.
Царь уставился на ржаной каравай, потом на меня, потом на лягушку.
— И это что? — его голос был обезоруживающе спокоен.
— Хлеб, батюшка, — простодушно ответил я, делая вид, что не понимаю подтекста. — Квакушка сама пекла. Пахнет..., как в детстве, помнишь?
Я видел, как в его глазах что-то дрогнуло, но недоверие и возможный проигрыш в этом задании взяли верх.
— И как же, скажи на милость, она его испекла? — царь язвительно окинул Василису взглядом.
— Не могу сказать, батюшка, — я развел руками и добавил с наигранным восторгом: — Сел, значит, я у печки, чтоб бдеть за процессом, а потом ненароком пригрелся и уснул. Проснулся, а он на столе стоит и так духмяно пахнет, аж слюнки потекли.
Царь таинственно посмотрел на сидящую на моем плече с невинным видом квакушку, подозрительно на меня и… медленно протянул руку к ржаному караваю. Отломил горбушку, глубоко вдохнул ее аромат и молча положил в рот. Все присутствующие замерли в ожидании решения, но отец продолжал молчать.
— Все ли в порядке, царь-батюшка? Может, помощь какая нужна после хлеба странного лягушечьего? — нарочито заботливо поинтересовался мой старший брат.
Отец очнулся, свел брови к переносице и грозно выдал:
— Да. Подать мне сальца копченого, чеснока и лучка зеленого. Да и щец, стряпчей Марфой сваренных.
Мы с квакушкой одновременно облегченно выдохнули.
— Царь трапезничать желает! — громогласно раздалось по всему залу, и слуги принялись накрывать столы.
А я поймал себя на мысли, что под маской «дурачка» можно не только скрываться, но и правду доносить. Главное, не резать ее, а глупостью оборачивать, чтобы слышали и обдумывали, хотя бы, как шутку. Глядишь, до чего и додумаются. И квакушка моя мне в этом поможет. Не такая она и глупая, какой казаться хочет.
Глава 9
Василиса
Возвращались мы в полной тишине. Царевич в свои мысли погрузился, а я… Каждая косточка в моем лягушачьем теле ныла от усталости, будто я не каравай испекла, а новое озеро выкопала. Тяжело все-таки издалека к дому за силой тянуться.
В наших покоях Иван ссадил меня с плеча на подоконник и молча уставился в окно. Видать, то, что в обеденной зале произошло, не только царя задуматься заставило. Это хорошо. Пусть подумают.
Я же прыгнула к самому краю и залюбовалась городским вечером. Закат окрасил небо в нежные тона, словно искусный художник мазнул кистью по небесному полотну. Лучи солнца, пробиваясь сквозь легкие облака, играли на золотых куполах дворца, наполняя атмосферу каким-то удивительным уютом. В воздухе разлилась особая вечерняя тишина, та, которая бывает только в предзакатные часы, когда день неспешно уступает место ночи. Я, затаив дыхание, наблюдала за истинной природной красотой, чувствуя, как сердце наполняется благодатью. Даже здесь, в каменных стенах царского дворца, ее не портили ни вычурные украшения теремов, ни позолота на крышах.
— Василиса, ты не знаешь часом, почему там в кухне я так быстро уснул? — выдернул меня из наслаждения задумчивый голос царевича. — Обычно меня бессонница мучает, а тут сел и накрыло.
— Да кто ж знает, суженый? — ответила я царевичу невинным взглядом. — Может, усталость накопилась? Тепло почувствовала и свое взяла.
Иван скептически на меня посмотрел.
— Что-то раньше я за собой такого не замечал, — пробурчал он, опять отворачиваясь к окну.
— Все когда-то в первый раз случается, — беззаботно бросила я. — Ты, наверное, так переживал перед встречей с царем-батюшкой, что от этих переживаний и уснул.
— Думаешь? — брови царевича резко взлетели.
— Угу, у меня так тоже бывает, понервничаешь сильно —раз — и утро!
Иван хмыкнул.
— Признайся лучше, не подсыпала ли ты мне куда сон-травы? Вы там на своих болотах, говорят, неплохо в травах разбираетесь.
— Что ты, суженый! Как можно? — я прижала лапку к груди и мгновение спустя вкрадчиво поинтересовалась: — А что, плохой сон снился? Комары да мошки?
Иван рассмеялся — коротко, глухо, но искренне.
— Нет, к счастью, не снились. Снилось, будто я ел каравай размером вон с ту башню. Он не сладкий, но и не пресный, и очень вкусно пах.
— Вот видишь! — торжествующе сказала я. — Это твоя душенька мое кулинарное творение предвкушала!
— Точно! И как я не догадался? — наигранно изобразил царевич озарение. — Надеюсь, в следующий раз, если опять нежданно усну, каравай из сна на мой стол перекочует. А то царь-батюшка попробовал, а я только ароматом насладился.
— Договорились! — радостно согласилась я.
Он снова тихо рассмеялся, потом вдруг спохватился, будто одернул себя, и отошел вглубь комнаты. Остановился у стола и зачем-то ковырнул столешницу.
— А если серьезно, Василиса... спасибо.
В его голосе не было ни шутки, ни подвоха. Только искренняя благодарность.
— За хлеб? — уточнила я, сама смутившись от его внезапной серьезности.
— Да, за хлеб. И... — он запнулся, подбирая слова, — за то, что не дала мне обмануть, как эти… там.
Я не знала, что ответить. Это «спасибо» было ценнее любой хитроумной лести. Вместо слов я просто тихо квакнула в знак согласия.
Наступило долгое комфортное молчание.
Он достал откуда-то душистый пряник, отломил маленький кусочек и, немного помедлив, протянул его мне.
— Держи. У меня тут больше ничего нет, — немного смущенно произнес Иван, будто оправдываясь. — Я — не гурман, курсаланами и подобным не питаюсь.
Пряничный кусочек перекочевал в мои лапки. Добрый жест царевича оказался невероятно приятным и по-детски милым. И почему-то от него стало тепло под холодной лягушачьей кожей.
— Спасибо, — прошептала я уже совсем без притворства. — А ты не такой уж и дурачок, Иванушка, каким слывешь.
— С чего ты это взяла-то? — хмыкнул он, снова возвращая на лицо знакомую несерьезную улыбку. — Я вон и говорить-то толком не умею, все путаю. Пользы царю-батюшке не приношу.
— Ой ли, Иванушка? — не удержалась я от ехидства. — Ну а если серьезно, ты не боишься царя?
Царевич пожал плечами, и снова в его движениях появилась дурашливая небрежность.
— А чего мне бояться? Самое страшное, что он может сделать — это начать считать меня умным. А этого, — он многозначительно постучал пальцем по виску, — пока не случится. — Он вдруг нарочито громко и широко зевнул и потянулся. — Что-то я разболтался. Да и спать захотелось. Видимо, опять накатило — от переживаний за завтрашний день. Так что, если я вдруг засну тут, где стою, помни про обещанный каравай.
— Помню, — кивнула я, чувствуя, как усталость и странное, теплое веселье смешиваются внутри в один клубок. — Спи спокойно, суженый. А я... на звезды немного полюбуюсь. Хороши они тут, прям как наши.
— Твоя правда, — пробормотал он, устраиваясь на кровати в отведенной мне комнате. — Странно, почему сон так быстро наступает?.. Заколдован я, что ли...
Его голос стал тише, дыхание — ровнее. Притворялся он или действительно начал засыпать —понять было невозможно, но в комнате снова воцарилась тишина. Золотой закат уже сменился синевой сумерек, и в этой тишине, под звуки его ровного дыхания, я впервые за время нахождения здесь почувствовала не одиночество, а странное, обнадеживающее чувство — возможно, в моей схватке за светлое будущее я буду не одна.
Окинув спящего спокойным сном Ивана, поймала себя на мысли, что, наверное, Кощей все-таки был прав в отношении него.
Глава 10
Иван-царевич
Проснулся я с первыми утренними лучами солнца, удивительно бодрым и не в своей кровати. Даже не помню, как ложился в нее! Ладно, учту, зеленая.
Странное дело — в голове ясно, в теле легко, будто не спал, а неделю на целебных водах отлеживался. Такого со мной давно не было. Бессонница, что годами грызла меня по ночам, куда-то испарилась. «Интересно, — подумал я, потягиваясь, — это она мою болотную суженую испугалась или та ее съела?»
Усмехнувшись дурацкой мысли, встал и направился в свои покои. Квакушка дремала в своем хрустальном ложе, свернувшись в симпатичный комочек. Странная она все-таки — вроде и умных речей не толкует, но и глупостей не делает.
Едва я успел привести себя в порядок и одеться, как в дверь постучали.
— По указу царя Еремея! — возвестил царский глашатай, сверкая глазами. — Завтра к шести часам вечера все невестки должны представить ковер, сотканный своими руками! Да явит каждая искусство, терпение и верность традициям!
Сердце у меня екнуло и провалилось куда-то в сапоги. Ковер. Лягушка и ковер!
Дверь закрылась, а я остался стоять, чувствуя, как по спине бежит холодок. Первое задание квакушка выполнила, хотя я до сих пор не понял, как. Но ковер… Это царь специально, чтобы ни единого шанса ей не оставить. Надо срочно идти к Василисе.
Та уже не спала, сидела в своей шкатулке и смотрела в окно, будто считала пролетающих ворон.
— Доброе утро, суженая, — сказал я, стараясь говорить, как можно безнадежнее. — Новости есть от батюшки, и невеселые.
Выслушав про указ о ковре, она не заквакала в ужасе. Помолчала немного и твердо сказала:
— Значит, буду ткать.
Я сел на стул и сгорбился, изображая крайнюю степень отчаяния.
— Да как же ткать-то? Как нитку в лапках удержишь? Неужто колдовать будешь? Наш царь на такие дела суровый!
— Не переживай, Иванушка, не стану я твоего батюшку тревожить пустыми подозрениями. Ткать можно не только нитками и бердом, — ответила она, и в ее голосе прозвучала легкая, почти веселая интонация. — Только мне земля разная нужна. Немного, по горсточке.
— Земля? — от удивления мои брови высоко поднялись. — А луну со звездами тебе с неба не достать?
— Я ж не признаний в любви прошу, суженый, — со смехом парировала лягушка.
Смущение от ее шутки прилило к щекам.
— Есть у нас во дворце земля. В цветочных горшках с иноземными цветами.
— От нее толку не будет, — махнула она лапкой. — Она неродная. Мне наша местная нужна, настоящая. С полей, с дорог, с лесных опушек.
Я заскреб затылок, изображая мучительную мыслительную работу.
— Так это ж опять за царские ворота идти надо! Пешком и далеко. У меня, между прочим, с похода за стрелой не все мозоли зажили, — пробурчал я.
— А ты что, за ворота просто так не выходишь? — спросила она с искренним, как мне показалось, удивлением.
— Куда? Я ж при делах! — воскликнул я, всплеснув руками. — То бирюльки, то… другие бирюльки. Дела всякие занятные, в общем.
— Вот и сменишь свои дела, — не отступала она, а в голосе задор играл. — Пойдем, Иванушка. Солнышко тепло светит. Ты мне землю свою покажешь, а я… я тебе болотные сказки рассказывать буду. Чтобы не скучно было.
Знать бы, что квакушка задумала. Только ее предложение уже заманчиво в душу проникло и воспоминания моих детских вылазок всколыхнуло. Интересно, много там за кованными воротами изменилось?
— Ладно, — буркнул я недовольно. — Только пойдем в северную сторону, и не через терем.
Лягушка понятливо подмигнула и уже привычно села на плечо. Котомку с десятком маленьких холщовых мешочков я повесил за спиной, и мы направились с ней к дальней калитке для слуг, которую я знал с детства.
За воротами тянулась царская дорога — ровная, укатанная, чистая, глаза радовались. Идти по ней было одно удовольствие.
— Давай свернем вон на ту тропинку к золотому полю, — тихо сказала квакушка, указывая лапкой.
«Прекрасная идея... — внутренне я оживился. — Заодно посмотрю, как люд простой в царских окрестностях живет. А то с тракта все парадное, а подальше зайдешь и сапоги рвутся».
— Тропинку? — я сморщился, вспомнив дорогу за стрелой. — Уверена? Там же все ноги переломать можно.
— Не бойся. Если хочешь, я впереди попрыгаю, утрамбую, — квакнула она, а я фыркнул.
Мы свернули с дороги, и я, неожиданно для себя, глубоко потянул носом. Воздух был совершенно другим, не тем, к которому я в царских палатах привык. Он пах нагретой землей, травами и какой-то особой свежестью.
— Бери тут, — ткнула лягушка лапкой в грунт у колеи, когда мы отошли подальше от тракта. — Там, где трава пробивается.
Я с ворчанием принялся ковырять грунт.
— Не любишь землю? — квакнула Василиса.
— При чем тут любовь? В грязи возиться не приучен, — хмуро ответствовал я и мысленно добавил: «Во всяком случае, не в этой».
— Вань, а ты в детстве по полям бегал? — задорно спросила она. — Кузнечиков ловил?
Вопрос застал врасплох. Всплыло воспоминание: лето, выше колена рожь, и я, шестилетний, гоняюсь за стрекозой, а дядька-сторож орет, что потопчу посевы.
— Бывал, — буркнул я. — Няньки потом отмывали час. Говорили, царевич должен по паркету ходить, а не по чернозему ползать. Только по паркету мне неинтересно было, — не сдержал я грустной усмешки.
— А мы в Топях к таким красивым дорогам, как в вашем царстве, не приучены. С детства по уши в земле, — с такой радостью произнесла суженая, что куда-то глубоко под дых кольнула зависть. — Детвора и по мху, и по тине лазит. Потом, бывает, и отмываются плохо. Зато веснушки как у лешего — ничем не свести!
Я рассмеялся, представив картину.
— А у вас и свои лешие есть?
— Конечно! — оживилась она. — Как же лесу без Лешего стоять? Только они у нас ворчливые страшно. Если забудешь гостинец принести или поклониться за щедрость, — всю дорогу потом шишками закидывать будут, или птиц напустят шкодливых. Отмоешься дома, считай, свезло.
Василиса заливисто рассмеялась, а я только усмехнулся, вспомнив собственный опыт общения с Хозяином чащи. Слушая шутки своей квакушки, я дышал полной грудью. По-настоящему легко, как давно не дышал, словно никакого груза на моих плечах и не было. И уже совсем не хотелось притворно ворчать.
— Василис, а у вас там на болоте жить удобно? — поинтересовался я, набивая мешочек у корня старой сосны. — Без теремов, без слуг, без удобств.
Она то ли кхекнула, то ли квакнула.
— Конечно, Иванушка. Да, наши дома другие, не такие богатые и высокие, как у вас, зато уютные, добротные. И живут в них не слуги, а наши помощники — домовые, клетники, дворовые. А удобства… Так они, мой суженый, для всех разные. Кому-то удобно за высокими стенами прятаться, а кому за могучими деревьями. Да и живем мы на иной лад. У вас каждый сам за себя, а у нас друг за друга. Попробуй, тронь лягушонка — тебе ото всех, кто увидел, и крапива по рукам, и хлесткий прутик по ногам. А если сильно кого-то обидишь, такой туман напустят, что три дня будешь к родному порогу дорогу искать.
— Жуть! — с деланной дрожью в голосе сказал я. — Лучше уж у нас, при дворе. Тут если и обижают, то воспитанно: словами да взглядами, а не крапивой.
— Это как посмотреть, — задумчиво квакнула она. — Иногда крапивой честнее. Да и доходит лучше.
Мы набрали мешочки с выгона, где паслись пестрые коровы, и с берега пересыхающего ручья. «Родник Глубокий, — внезапно щелкнуло в памяти. — По отчетам боярина Потапова, очищен и углублен за казенный счет по ранней весне. Очень интересно…». Я на мгновение задержал взгляд на жалкой струйке воды, чувствуя знакомую, едкую злость, и тут же нахмурился, будто просто устал от солнца.
Последний Василиса велела наполнить у самой царской дороги, но не с поверхности, а из глубокой колеи, где земля была серая и мертвая.
— Зачем такая? — поморщился я.
— Она тоже когда-то вам служила, — загадочно бросила она, и в ее тоне снова появилась уже слышанная мной неуловимая серьезность.
На обратном пути мы шли молча, но молчание это было не досадное, а устало-созерцательным. Предзакатное солнце пригревало спину, котомка стучала по спине, а на моем плече сидела и урчала очень загадочная и чем-то притягательная ноша.
— Что ж, — сказал я, заходя в наши покои. — Твое пожелание выполнили, Василиса. Надеюсь, ковер выйдет на славу и, как каравай, батюшку не разочарует.
— Будь уверен, суженый, — с ноткой усталости ответила квакушка и, помедлив, мягко сказала: — Спасибо, Иванушка, за прогулку.
— Да ладно тебе, — смущенно потупил я глаза. — Я ж ничего. Просто землю покопал.
Она тихо квакнула — на этот раз это звучало совсем как смешок.
— Зато как дивно день провели, весело.
Я не нашелся что ответить, лишь кивнул и поспешил в свои покои. На душе было и светло, и тревожно. Словно нырнул в омут с головой: и страшно, и прохладно, и непонятно, что на дне. А выныривать почему-то уже не хочется.
Глава 11
Василиса
Иван поставил наш ценный груз на стол, но не уходил. Остановился у порога, переминаясь с ноги на ногу и в тревоге закусывая губу.
— Ну что, суженый, — сказала я мягко, — твоя часть работы закончена. Моя — начинается. А для нее мне нужна тишина и… ни одного любопытного взгляда.
— А я могу… — начал он.
— Нет. Обещай, что до завтра не войдешь. Что бы ни услышал.
Он вперил в меня недоуменный взгляд.
— Василис, а если помощь понадобится? — выдохнул он.
— Твоя помощь — сдержать слово.
Он тяжело вздохнул, почесал затылок и кивнул.
— Ладно, обещаю. Только… если что, зови.
Когда дверь за ним закрылась, я на миг прислушалась к отдаляющимся шагам. Наконец-то можно выдохнуть и больше не играть.
Я вернула себе человеческий облик и подошла к столу, на котором горкой лежала наша бесценная добыча.
Взяла первый мешочек — землю с поля, где пробивалась травка. Растворила ее в принесенной с собой росе из Топей и, напевая песню матери-землицы, окунула нить. Та впитала хрупкое, но несгибаемое желание жить.
Потом — земля из колеи царской дороги. Серая, мертвая. От нее пахло пустотой и жадностью. Эту нить я окрашивала молча, в полной тишине, давая ей впитать холод безразличия.
Так, горсточка за горсточкой, я вплетала в ковер шепот пересыхающего ручья, боль от вырванных с корнем деревьев, упрямство мха. И в сердцевину — горсть земли из Топей, какой она была: глубокой, темной, полной спящей силы. Туда я вложила не песню, а обет. Обещание их защитить несмотря ни на что.
Иван пришел ровно в назначенный час, чтобы успеть зайти в царские палаты без опоздания. Его взгляд сразу устремился к плотному свертку, лежавшему на столе.
— Ну что? — спросил он, и в его голосе дрожала плохо скрываемая тревога.
— Все готово, суженый, — показала я лапкой на аккуратно свернутый рулон.
Иван потянулся к нему.
— Нет, — мягко остановила я. — Пусть первым увидит тот, для кого он соткан.
На его лице промелькнуло разочарование, но спорить царевич не стал. Лишь осторожно взял сверток, удивившись, должно быть, его неожиданной тяжести, и понес перед собой, как драгоценную ношу.
В тронном зале царило уже знакомое оживление. Воздух дрожал от сдерживаемых насмешек, когда мы с Иваном заняли свое место. Первой развернула ковер боярыня — идеальное, бездушное полотно с вытканными золотом гербами и сценами охоты. Народ ахал от искусности. Царь кивнул, его взгляд скользнул по боярину, отцу невестки, — обмен был одобрен.
Купчиха представила ковер пестрый, кривой, но выстраданный и честный. Над ее «медведями», больше похожими на псов, сдержанно похихикали. Царь хмыкнул:
— Усердие зачтется.
Она покраснела и отступила.
Настала наша очередь. Иван вынес сверток в центр и развязал веревки.
Ковер распахнулся. В зале раздался искренний вздох восхищения. Полотно сияло идеальным Тридевятым царством с золотыми нивами, густыми лесами, глубокими синими реками, крепкими деревнями с резными теремами — красивой, губительной ложью, которую все хотели видеть.
Царь Еремей сверкнул глазами и презрительно усмехнулся, не отрывая от меня взгляда. Затем откинулся на спинку трона и громогласно провозгласил:
— Ну вот! Второе задание лягушка выполнила! Что, бояре? Она любой вашей боярыне фору даст! Смотрите, какую красоту сотворила!
Он говорил громко, с показным торжеством, бросая победные взгляды на старших сыновей. Но в его хищных глазах я видела лишь: «Зря радуешься, зелень болотная!»
Иван стоял, опустив голову, исподволь глядя на мое рукоделие. Лапками я чувствовала, как напряжены его плечи. Интересно, о чем он сейчас думает? Поверил в парадную картину?
— Позволь, батюшка, рассмотреть поближе чудо-то это! — воскликнул Иван и, неуклюже шагнув вперед, споткнулся. Его ладонь задела край ковра, попала прямо в изображение богатого села у озера.
Под пальцами царевича золото и лазурь поплыли, как утренний туман.
Тишина накрыла присутствующих такая, что если б комар пролетел под сводом, все услышали. На месте идиллии проступила маленькая, но невероятно детальная картинка: некогда густой лес сейчас выглядел ободранным — редкие деревья торчали среди широких просек и черных пней, а сквозь поредевшую крону местами проглядывала земля. Иван отдернул руку, испуганно залепетал:
— Ой! Ой, это я нечаянно! Надеюсь, не испортил… Вы не смотрите, я все исправлю…
Но было поздно. Все увидели.
Царь перестал улыбаться. Его брови медленно поползли вниз.
— Что за шутки? — произнес он уже без злорадства, голос стал ровным и опасным. — Где лес? Чей это надел?
С лавки поднялся разгневанный думный дворянин Потапов.
— Мой, государь! Но это все вранье! Колдовское наваждение! — закричал он, багровея. — Не верь этой болотной твари! На моих землях все в порядке! Я сам объезжал! Вот смотри!
В ярости и страхе он бросился к ковру и ткнул в то же место своим коротким, толстым пальцем, желая стереть, опровергнуть позор.
И случилось то же. Только теперь уродливая картинка держалась дольше, не желая исчезать. Она висела в воздухе, обличающая и немая. Боярин отпрянул, как от раскаленного железа.
Царь медленно поднялся с трона. Лицо его было непроницаемо, но в щеках играли желваки.
— Каждый сейчас подходит к ковру и касается своего надела, — таким ледяным тоном приказал он, что даже по моей хладной коже мороз пробежал.
Придворные зашептались. Охваченные паникой, они потянулись к полотну, к своим владениям. И всюду, куда падало прикосновение виновного, прекрасная ложь гасла, показывая правду — большую или малую, но всегда уродливую. Ковер гудел, как растревоженный улей, вспыхивая то там, то здесь пятнами разорения.
Царь наблюдал в гробовом молчании. Все злорадство испарилось, осталась лишь кипящая ярость.
— Довольно.
Он подошел к ковру, тяжелым взглядом заставил всех отступить и положил свою царскую ладонь на мое творение. Провел рукой от края до края.
Вся картина под его рукой потемнела и переродилась. Растворились золотые нивы, остались только полоски пашни. Исчезли полноводные реки, проступили пересыхающие русла. Леса превратились в пеньковые пустыри, дороги — в разбитые колеи. Он одним движением стер глянцевую красоту и увидел свое царство. Настоящее. Ограбленное.
Еремей убрал руку. Иллюзия не вернулась.
— Так, — царь повернулся к бледному стрелецкому Голове. — Подготовить лошадей. Мне и всем… этим. Ковер взять с собой. Будем сверять.
Он не договорил, что будет «потом». Все и так поняли.
Царь сделал шаг к выходу, но на пороге обернулся. Выразительно посмотрел на ошарашенного Ивана и на меня, скромно сидящую у него на плече. В глазах царя не было ни злобы, ни признательности. Он вышел, уводя за собой толпу обреченных. Гулкий топот сапог затих в коридорах. В тронном зале остались только мы да оглушенные, перепуганные придворные, боящиеся пошевелиться.