Хрупкая тайна

Я откидываюсь на сиденье, смеясь.

– В свой первый день я тоже устроил драку, Кэнди. Думаю, именно с крови на льду начинается любовь к хоккею.

– Из-за чего?

– Я был меньше всех ростом, и кто-то из команды решил пошутить, что из меня выйдет хороший форвард, ведь меня просто не будет видно.

– Серьезно? Ты был меньше всех? – удивляется Кэнди, а ее глаза расширяются в разы.

– Да, где-то на голову. Еще года четыре мой рост сильно отличался от остальной команды.

– Не может быть, – она качает головой, словно не верит моим словам. – Даже не верится, ведь сейчас ты выше среднестатистического мужчины головы на две!

– Это сейчас, – поправляю я. – А до четырнадцати лет я и вправду был меньше остальных. Девочки в классе шутили, что на свадьбу мне придется приносить стул, чтобы достать до губ невесты.

Кэнди смеется. Господи, какой же красивый у нее смех.

Я сильнее сжимаю руки на руле, в очередной раз напоминая себе, что я не должен думать о ней в таком ключе. Но я не могу вырвать себе глаза и отрезать уши. У Кэнди Митчелл реально красивый голос. У нее бы здорово получалось озвучивать детские сказки.

– Сейчас они, должно быть, жалеют о своих словах. Раньше я думала, что это предрассудки – насчет высокого роста у хоккеистов, но, увидев тебя и Джо, поняла, что правда в этом есть.

Мой рост составляет 6 футов 5 дюймов – чуть выше среднего уровня среди хоккеистов, и это не предрассудки: высокий рост действительно помогает хоккеисту быть более эффективным и быстрым на льду.

В момент, когда я открывают рот, телефон в кармане начинает вибрировать. Это определенно Джо. Он наверняка сейчас попытается закатить истерику, потому что я оставил его.

– Да, – прислоняю телефон к уху, возвращая взгляд на дорогу.

– И как это называется? – выплевывает Джо. – Ты оставил меня наедине с Амалией, которая не перестает говорить о своих парнях! Ты мой друг, Найт, и должен остановить меня от их убийства.

Амалия Харрис – родная сестра Джо, которая находится в обычной для девушки фазе. Но мой друг считает, что в мире наступает катастрофа всякий раз, когда она упоминает имя очередного понравившегося ей парня.

– Я отъехал ненадолго, Джо. Скоро буду.

– Куда ты отъехал?

Я оборачиваюсь на Кэнди, которая, как только встречается со мной взглядом, поджимает губы и опускает голову.

– Я подвожу Кэнди домой.

– Что?! Кэнди Митчелл?!

Я устало закрываю глаза и сбрасываю звонок. Джо-заноза-в-заднице-Харрис не успокоится, пока не удовлетворит некоторые участки мозга. А поскольку я хорошо его знаю, это может сказаться неловко на Кэнди. В прошлом году, когда мы с Хлоей объявили об эксклюзивности3 друг к другу, Джо устроил вечеринку, куда пригласил весь университет. В рассылке мероприятие называлось «Мой брат вырос».

Он из любой – даже самой незначительной – ситуации сделает целое шоу.

– Джо, я скоро буду, – резко отвечаю, когда он снова звонит мне.

– Поставь меня на громкую, Найт, – нотки веселья в голосе друга меня не устраивают.

– Нет.

– Поставь!

– Нет, Джо, я сброшу тебя через две секунды.

– Поставь на громкую.

– Пока.

Я откидываю телефон на заднее сиденье.

– Да? – буквально через пару секунд Кэнди поднимает свой телефон, и я резко поворачиваюсь к ней, надеясь, черт возьми, на лучшее. – Привет, Джонатан.

Он это серьезно?

– Просто сбрось его, – прошу ее, одновременно в мыслях представляя его убийство.

– Я не буду это говорить, – шепчет она, смотря на меня своими большими глазами, которые, очевидно, от слов друга бегают по пространству автомобиля. – Но… Я…

Что Джо просит ее сказать?

– Кэнди, просто скажи уже, – закрываю на мгновение глаза, останавливая себя от желания развернуться обратно и вытереть его лицом грязный пол в прихожей.

– Он попросил сказать, что занес тебя в список ублюдков, – на ее щеках выступает румянец от смущения. – Что? А… Но пока только карандашом.

Если Харрис выйдет на лед не с переломанными конечностями, это будет восьмое чудо света. А мое спокойствие, если я увижу его еще раз, станет девятым.

– Хорошо, – она убирает телефон от уха и ставит на громкую. – Сейчас тебя должно быть слышно.

Откуда у него вообще взялся ее номер?

– Привет, Коул, не ожидал, да? – смеется Джо, чувствуя себя самым крутым человеком на планете. – Так, ребята, а как вы оказались вдвоем и почему не позвали меня с собой? Я нахожу это оскорбительным.

– Джо, брось трубку или, клянусь, к ближайшей игре ты не оправишься, – грубо останавливаю его.

Кэнди сжимается от моего повышенного тона, и я глубоко вздыхаю, успокаивая себя.

– Боюсь, боюсь, – у этого идиота хватает наглости смеяться. – Кэнди Митчелл, незнакомка, как ты согласилась на предложение моего невоспитанного друга?

– Я…

– Нет, не отвечай, – обрывает ее Джо. – Неужели он сбежал из дома, чтобы вымолить прощение за вашу прошлую встречу?

– Что?

Я не сдерживаюсь, забираю из ее рук телефон, сбрасываю Джо и заношу его в черный список.

– Он не отстанет, пока не высосет из нас душу, – отдаю ей сотовый обратно. – И прости за его бестактность, Джо рос в зоопарке.

– Что значит «вымолить у меня прощение»? – сразу выпаливает она, хмуря брови.

Да, спасибо, друг. Прямо сейчас я «безумно» рад, что семь лет назад встретил такого придурка, как он. У Джонатана Харриса одна проблема – его гребаный рот.

– Прошлая наша встреча… – начинаю предложение, но останавливаюсь. – Слушай, Кэнди, прости меня за тот раз, что я довел тебя до слез. Это не было моей целью. Я не сдержался после плохой тренировки, а потом еще начал допрос…

– Да я вовсе не считаю тебя виноватым, – Кэнди пытается меня успокоить, хотя сама неловко отводит взгляд. – Это было странно, не отрицаю. Но я понимаю, что ты не хотел причинить мне боль и специально довести до слез. У всех случаются плохие дни, Коул. Ты ведь подумал, что я – от девушек, которые достают вас. А насчет допроса… На самом деле, это моя вина, что я реагирую на слово «школа» так.

Ее вина? Мы с Кэнди играем в странную игру, кто больше извинится и кто первый возьмет на себя вину.

– Спасибо.

Спасибо, что не считаешь меня психопатом. Потому что я близок к этой отметке.

Я не продолжаю тему школы и отсутствия ее вины в собственной реакции. Если над ней издевались продолжительное время, она имеет полное право плакать от напоминания.

– Откуда у Джо твой номер?

– В мой первый день, когда ты ушел, он попросил его. Сказал, что занесет в список ЛКНД. Я так и не поняла, что это значит.

– «Люди, которые нравятся Джо», – прыскаю, закатывая глаза. – Он начал его вести еще до того момента, как мы познакомились. Я думаю, что пол-Нью-Йорка там точно есть.

– Он довольно милый.

О, нет! Все девушки думают о Джонатане Харрисе как о милом парне, не осознавая, что под его кожей скрывается маленький Данталиан, выведенный лично для доведения меня до суицида.

– Когда молчит, возможно, – возражаю ей.

– Он мне напоминает Гаррета, – добавляет Кэнди. – Не сейчас, но в возрасте двенадцати лет точно.

Ни за что на свете. Гаррет Эттвуд? Он, конечно, самый адекватный из «львов», но эта шкала измерения – «покажи, на сколько ты ублюдок» – не работает на обычных людях.

– Ты уверена, что мы знаем одного и того же Эттвуда?

– Да, – быстро отвечает она, ничуть не сомневаясь. – Я знаю, что у тебя с Джереми и Гарретом сложились не лучшие отношения… Все же Джереми первым ударил Джонатана. Но они хорошие, правда.

Убеждение в том, что «львы» – ублюдки, появилось в моей крови, как только я переступил порог Брукфилда. И все внутренности негодуют от ее заявления, отвергая любую возможность на правду. Если они мило с ней общаются, это не значит, что они хорошие со всем остальным миром. Да я и не прошу их быть таковыми. У меня, наверное, невыполнимая для них просьба – перестать вести себя как сорвавшиеся с цепи собаки по отношению к хоккейной команде на глазах у всего университета. Поэтому наша надежда на сотрудничество развеялась еще до начала оглашения условий.

– Наверное, – просто отвечаю, не собираясь приводить ей примеры, от которых она, скорее всего, изменит свое мнение. – Мы не так хорошо знакомы. По правде говоря, я не знаю о них ничего, кроме слухов.

В какой-то момент – не могу точно сказать, в какой именно, – мы перестаем чувствовать неловкость. Или, может, она маскирует ее? Но я точно не ощущаю ничего, кроме расслабленности, несмотря на звонок Джо.

Мне нравится говорить с ней, и это кажется довольно странным. Обычно я не разговариваю с девушками, если это не близится к сексу. Нет, я не ублюдок, не видящий в них ничего, кроме получения удовольствия. Дело в том, что у меня нет ни времени, ни желания заводить знакомства с противоположным полом просто так. Я всегда стараюсь проводить свободные часы с пользой для собственной карьеры, и все они уходят на хоккей, поэтому и разговариваю я обычно с тренером, командой и Джо. До сегодняшнего дня мой адекватный разговор вживую с противоположным полом ограничивался Хлоей и Мэдс, если не учитывать вежливые ответы на сообщения незнакомых девушек, которые пишут мне после матча.

И за всю поездку я не думаю, что мог бы провести время более эффективно. Я совершенно не ощущаю необходимости закончить разговор.

– Слухи? – удивляется она. – Какие?

– Разного характера, – увиливаю от ответа.

Как отреагирует Кэнди, если узнает, о чем про них говорят в Брукфилде? Не знаю, стоит ли ей это слышать. И я определенно не хочу становиться тем, кто расскажет пару историй. Например, как на прошлой неделе Джереми избил незнакомого ему парня или про причастность Гаррета к ситуации с покончившей с собой второкурсницей.

– Просто забудь. Слухам не стоит верить, – заканчиваю тему, дожидаясь, когда она кивнет. – Я так и не спросил: как тебе первый месяц в университете?

Кэнди пожимает плечами. Снова. Ее привычка отвечать на вопрос беспокойной реакцией тела начинает включать опасные и тревожные сигналы мозга.

– Кто-то достает тебя?

– Нет, – сразу отвечает она, качая головой в отрицании. – Ты прав, в Брукфилде хорошие люди. Просто учеба сложная.

– Ты уже выбрала дополнительный предмет?

– Да, историю политической и правовой мысли.

Ни за что на свете. Первые два курса я не брал предметы, не связанные с экономическим направлением. Но сейчас у меня нет возможности отказаться: университеты США хотят видеть разносторонних людей после выпуска. И единственное, что привлекло меня среди остальных программ, – это история политической и правовой мысли.

– И кто же у тебя ведет лекции?

– Профессор Герберт. А что?

– Лекции во вторник и четверг?

– Ну да, – она с подозрением отвечает. – Что-то случилось, Коул?

Я не могу объяснить, что чувствую. У меня и возможности-то попытаться объяснить нет.

Коул Найт, ты определенно идиот. Или слепой.

– Как я тебя не заметил?

– Ты ходишь со мной? – настает ее время удивляться.

Нет. Мы оба слепые.

– Да, Кэнди, как я не увидел тебя?

– Ну, я обычно сажусь на последний ряд. Возможно, дело в этом, – все еще ошарашенно протягивает она, смотря в пустоту. – И я не особо заметна, аудитории ведь полностью забиты людьми.

Не знаю, почему ей кажется, что она незаметна. Как минимум внимание привлекает реакция ее тела на людей. Да и теперь Кэнди вряд ли сможет стать незаметной для меня: слишком уж долго за последние дни я думал о девушке с черными кудряшками и слезящимися голубыми глазами, чтобы не разглядеть ее силуэт на расстоянии.

– Мне следует купить очки. Проблемы со зрением начались раньше, чем я планировал.

Как только я договариваю фразу, машина подъезжает к району, в котором живет Джереми. Кэнди пальцем указывает на свой дом, и я сворачиваю к трехэтажному коттеджу. Ее родители что, не из США? Обычно дома в стиле сканди с большими окнами панорамного типа и открытой террасой на последнем этаже строятся в спокойных маленьких городах. Из-за высоких ворот мне не удается осмотреть и ближнюю территорию, и все же от взгляда не ускользает сдержанный синий тон фасада. Конечно, не мне судить о дизайне, когда я в этом ничего не смыслю, но в таких домах и в районе, где живет Росс, располагаются не просто обеспеченные люди – скорее, те, кто может сегодня же перестать работать и на деньги с банковского счета прожить до старости без ограничений. Теперь еще больше непонятно, почему Кэнди такая. Богатые что, не могут обеспечить своим детям безопасность в школе?

Как только автомобиль останавливается, мы оба погружаемся в пятисекундное молчание. Кэнди вцепляется в свитер, поджимая губы, а после резко поворачивает голову ко мне.

– Спасибо, что довез… Ну и, знаешь… Спас от той женщины, – проговаривает настолько быстро, насколько способна.

Господь, ее щеки окрашиваются в розовый, а голубые глаза от теплого света в машине практически мерцают.

– Не за что, – улыбаюсь ей на прощание.

Она кивает, открывает дверь и покидает машину. Я слежу, как Кэнди идет к воротам дома, и заставляю себя оставаться на месте. Но – что? Правильно. Моя мозговая проблема снова проявляется.

– Постой, – кричу я, наполовину вылезая из машины. – У нас через четыре дня матч.

– Удачи? – она хмурится, не совсем понимая, к чему это.

– Спасибо. Я могу достать билеты для тебя.

Что ты творишь, Коул? Сядь обратно, извинись и уезжай. Просто закрой рот.

Только хоккей. Никаких девушек.

– Извини, но я не люблю смотреть матчи вживую. Очень громко, – напоминает мне, вцепляясь пальцами в одну из своих кудряшек.

– Точно, тогда…

– …но я могу попробовать посмотреть трансляцию, – не дает договорить мне Кэнди. – На сайте университета же будут показывать?

– Да, – прочищаю горло и отворачиваюсь в сторону, старательно подавляя улыбку. – Я напишу тебе точную дату и время.

Ты и так уже знаешь точную дату и время, Коул. И вообще, у тебя же нет ее номера! Что за концерт, мать твою, ты устраиваешь?

– Хорошо, тогда до встречи? Мы же теперь, оказывается, записаны на один и тот же предмет, – Кэнди держится рукой за дверь и слегка приоткрывает ее.

Отблеск света уличного фонаря мягкими лучами освещает Кэнди. Стоя в десяти метрах от меня, она выглядит чертовски красиво в этой своей детской юбке и огромном свитере, даже несмотря на опухшее от слез лицо.

– Да, – быстро соглашаюсь. – До встречи, Кэнди.

Веревка и мыло!