Розовый туман загробья

Предисловие

Здравствуй, дорогой читатель.

Эти строки — как тихий вздох в полутёмной комнате, где только ты и я, и ещё — едва уловимый запах осенних листьев за окном. Я пишу тебе, словно веду разговор шёпотом, чтобы не разбудить ту боль, что живёт в каждом из нас. Сегодня я хочу рассказать тебе об одной истории любви — не той, что рисуют на открытках, не той, что звучит в лёгких мелодиях. Это история о любви, которая приходит, как шторм: внезапно, безжалостно, оставляя после себя руины и странное, горькое чувство, что без этого шторма ты уже не сможешь дышать.

Она — о том, как мы прячемся за улыбками, за громкой музыкой, за тысячей дел, лишь бы не услышать собственный голос, зовущий кого‑то, чьё имя уже почти забыто. О том, как тело помнит прикосновения, которых больше нет, как пальцы сами ищут тепло, которого уже не найти. О том, как любовь может быть не спасением, а зеркалом, в котором видишь всё, что так старался спрятать: страх, одиночество, невыплаканные слёзы.

Я пишу её для тебя — как признание, которое не всегда удаётся сказать вслух. Как валентинку на 14 февраля, только не из розовой бумаги, а из осколков памяти, ночных улиц и песен, которые застревают в горле. Из запаха дождя на асфальте, из отблеска фонарей в лужах, из тишины, которая становится громче крика.

Эта история — о девушке, которая научилась носить свои раны как украшения: татуировки, значки на сумке, чокер, впивающийся в шею, словно попытка удержать то, что уже ушло. Она танцует так, будто пытается вырваться из собственного тела, поёт так, будто хочет сорвать голос — лишь бы заглушить эхо прошлого. Но прошлое не отпускает. Оно возвращается в случайных взглядах, в отражении в стекле, в музыке, которая звучит только для неё.

Я хочу, чтобы ты почувствовал то, что чувствовала она: этот холод в груди, когда понимаешь, что ты один; эту ярость, когда мир кажется несправедливым; эту тихую надежду, что где‑то есть место, где тебя ждут. Чтобы ты узнал в её боли свою, а в её смелости — силу, которую, возможно, давно не решался признать в себе.

Знай: пока ты читаешь эти строки, я с тобой. Я рядом. Даже если кажется, что всё вокруг — лишь розовый туман загробья. Даже если тебе кажется, что ты потерялся. Даже если ты уже не веришь, что кто‑то может услышать твой шёпот сквозь шум города.

Потому что эта история — не только о ней. Она — о нас. О том, как мы ищем свет в темноте, как цепляемся за воспоминания, как пытаемся любить, даже когда кажется, что любовь — это то, чего мы больше не заслуживаем.

Закрой глаза. Вдохни глубже. Слушай музыку, которой нет. И давай вместе пройдём по этим страницам — туда, где туман рассеивается, а сердце, наконец, находит слова.

С любовью,

Хван Мирён.

Глава 1. «Песня, которую помнит только ветер»

Сегодня мне 24.

Не двадцать пять. Не двадцать три. Двадцать четыре — как будто это не возраст, а состояние: ни до, ни после, ни здесь, ни там. Как будто я застряла между станциями, а поезд ушёл, а я всё ещё стою на перроне, держа в руке билет, который уже не действует.

Я иду домой, не бегу, не спешу, просто иду, как будто время не имеет значения, потому что всё равно уже опоздала — не на работу, не на встречу, а на жизнь.

Тело ноет. Не от усталости, а от наличия. Как будто каждый сустав, каждая кость, каждый нерв напоминает: ты здесь, ты в теле, ты не можешь просто исчезнуть.

Я работаю консультантом в интернет-магазине люксовой одежды.Versace, Gucci, Fendi, Dior.

Я пишу и говорю о том, как шёлк ложится на кожу, как будто знаю, как это — быть шикарной. Я отвечаю: «Да, этот крой идеально подчеркнёт вашу фигуру», хотя сама давно перестала замечать, как выгляжу.

На плече — сумка-почтальонка, потёртая, старая, как будто она жила до меня и будет жить после. Она увешана значками, как будто это не аксессуар, а код. Сбоку — брелки, ключ, череп с розовыми глазами и две плюшевые игрушки: Белый хорёк с фиолетовыми ушами и шарфиком, связанным кем-то, кого я больше не помню. Серый волк с одной сломанной лапой — подарок от парня, который сказал: ты — мой лес, я — твой зверь, а потом исчез, как будто его и не было.

Сегодня на меня смотрят чаще. Не потому что я красивая, не потому что яркая. А потому что я — не отсюда. Макияж — не повседневный. Тени — розовые, как будто кто-то размазал закат по векам. Стрелки — чёрные, острые, как нож. Губы — матовые, тёмно-вишнёвые, будто я только что кого-то поцеловала. Или убила.

Шею украшает чокер. Кожаный, шипастый, не сексуальный, а защитный.

Мужчины смотрят. На шею. На ключицу. На вену, которая пульсирует, когда я злюсь. Они улыбаются. Похотливо, как будто я — что-то, что можно снять, как одежду, как макияж, как маску. Но стоит им встретиться с моими глазами — и они отводят взгляд. Потому что в них — не вызов, не игривость, не кокетство. А пустота. Глубокая и тихая. Как будто внутри — не человек, а дыра, в которую можно упасть и больше не выбраться.

Ну и ладно.

Нужно поскорее добраться домой. Закинуть шмотки. Снять эту чужую улыбку с лица, которую я надевала для клиентов, как маску. Сбросить этот день, как мокрую одежду. А потом — на концерт. Сегодня я намерена отдохнуть. Не телом, оно и так измотано. Не разумом, он давно выключен.

А душой.

Я буду орать во всё горло, так, что голос сорвётся и останется только хрип. Буду скакать, как ненормальная, как будто пол подо мной — это не асфальт, а пружина. Буду танцевать. Петь. Кричать слова, которые знала наизусть в четырнадцать, но забыла к двадцати четырём.

И если бы я увидела себя сейчас — та, которой было тринадцать, с потрёпанным блокнотом, полным стихов о боли, с наушниками, из которых доносился Black Veil Brdes, с глазами, полными слёз и надежды —

она бы, наверное, гордилась.

Ну… как бы.

Только внешне.Только по стилю.

Потому что татуировки — есть. Те самые, которые я рисовала на руке шариковой ручкой: глаза, цветы, медуза, на бедре карпы кои, папоротник на груди. В ушах — куча серёжек. Не все проколы зажили. Некоторые — всё ещё болят, как будто тело помнит, что каждый из них — крик, который я не произнесла.

Челка…Челка отросла. Та самая косая, чёрная. Теперь я укладываю волосы по-другому, но сегодня... Хвостики — два, высокие, как у аниме-героини, которую я когда-то копировала, а чёлка — небрежно обрамляет лицо, будто говорит: я не идеальна, но мне всё равно.

Бледная. Как кукла. Как призрак. Как та, кого не должно быть, но есть.

Одежда — не та. Я уже не эмо. Не в чёрном с головы до ног. Но сегодня — я надела их. Чёрные узкачи, затянутые до хруста. Кеды, на которых сколота краска, но я их не выбрасываю — они помнят, как я бегала от себя. Полосатые перчатки без пальцев — чёрно-розовые, как будто вырванные из 2009 года. Толстовка — та самая, с потёртым капюшоном, на которой едва читается надпись: «I’m not okay, and that’s okay».

Волосы — собраны. Лицо — в макияже. Сердце — закрыто.

Но сегодня — я открою его. На концерте. Где будет громко. Где будет темно. Где будет свобода. Где никто не спросит: «Ты в порядке?» Где не нужно отвечать: «Да, всё хорошо».

Где можно просто быть.

Орать. Прыгать. Плакать. Смеяться. Танцевать, как будто тело — не груз, а музыка.

Я иду. Не быстро и не медленно. Как будто знаю: дом — это не квартира, не стены, не постель.

Дом — это звук. Это ритм, это песня, которая знает, как меня зовут.

Я уже подхожу к метро.

Люди — угрюмые. Как будто каждый из них несёт в себе что-то тяжёлое: не сумку, не пакет, а жизнь, которую давно перестал любить. Они идут быстро, но без цели. Смотрят в пол. В экраны. В пустоту.

Я втискиваюсь в вагон. Не борюсь за место, не проталкиваюсь. Просто вхожу, как будто тело знает: если стоять спокойно, тебя втянет внутрь, как в воду.

Двери закрываются с тихим шипением. Как будто дышат. Внутри — привычное: запах пота, кофе, дешёвого парфюма. Гудение кондиционера. Голос диктора, который говорит о том, какая следующая станция.

Я цепляюсь за поручень, сумка болтается на боку. Хорёк и волк кивают в такт качке вагона, как будто обсуждают, куда я еду.

Наушники — в ушах. Stray Kids — в голове. «So Good» — на губах. Я не пою вслух. Но губы двигаются. Как будто тело помнит слова, которые душа боится вспомнить.

Рядом — мужчина в деловом костюме. Смотрит на меня. Не на лицо, на чокер, на значки, на хвостики. Его взгляд — не похотливый. А удивлённый. Как будто я — не человек, а воспоминание.

Я смотрю в ответ. Он отводит глаза.

Хорошо. Я не хочу, чтобы меня понимали. Я не хочу, чтобы меня видели.

И в этот момент — в искривлённом отражении двери,между рекламой кредитов и скидок на пиццу, я вижу его. Не мужчину в костюме.

Другого.

Тот, кто был на краю. Тот, кто схватил меня за руку. Тот, чей голос знал меня.

Он стоит в другом вагоне. Или — в этом? Или — в отражении? Или — в моей голове?

Он смотрит. Не отводит взгляд. На нём — чёрная куртка. Мокрые волосы. Шрам над губой.

Я моргаю.

Его нет. Только отражение, только люди, только розовый отсвет на стекле, будто вагон плывёт не под землёй, а сквозь другой мир.

Я прижимаю ладонь к стеклу. Холодное и настоящее.

Но где-то внутри — что-то шепчет:

Ты не одна. Ты никогда не была одна. Ты просто забыла, где твой дом.

Музыка громче. Сердце — быстрее. Следующая станция — ближе.

Я закрываю глаза.

Упавшие вниз

Разбитые в кровь

Закусанных губ

И это — Любовь…

Музыка врывается в наушники — не мелодией, а ударом. Не звуком — а состоянием.

Это не Jane Air. Не кавер. Не ностальгия.

Это — внутренний крик, запечатлённый в треке.Грязный, как асфальт после дождя.Честный, как шрам на губе.Горький, как первый поцелуй, который ты не хотела, но не смогла остановить.

Первый поцелуй…

Я замираю, не от громкости, а от узнавания.

Потому что эта песня — не про любовь. Она — про то, что остаётся, когда любовь кончается. Про то, как ты падаешь. Как разбиваешься. Как кусаешь губу, чтобы не закричать.

И как всё это — это и есть любовь.

Не розовые облака. Не объятия. Не «ты — мой мир».

А кровь на губах. Слёзы, которые ты не проливаешь. Руки, сжатые в кулаки, потому что хочется ударить — но не кого-то, а себя.

Я смотрю в отражение в двери вагона. Лицо — бледное. Глаза — чёрные. Чокер — впивается в шею, как будто помнит.

Помню.

Каждый раз, когда я говорила: «Хочешь, я буду с тобой?» — и не слышала ответа. Каждый раз, когда шептала: «Хочешь, просто уйду?» — и оставалась. Каждый раз, когда думала: «Хочешь, забуду?» — и включала эту песню, чтобы не забыть.

Хочешь я буду с тобой…

Голос в наушниках — хриплый, настоящий. Как будто поёт не певец — а ты сама, в четырнадцать, лёжа на полу, с телефоном, прижатым к уху, и слезами, стекающими в ухо.

Я прижимаю ладонь к груди. Не от боли. От давления. Как будто сердце — не орган. А воспоминание. О первом поцелуе. Не сладком. Не романтичном. А грязном, неловком, с кровью. Потому что он куснул меня. Не из страха, а от желания владеть мной. И я не отстранилась. Я прижалась сильнее.

И в этот момент поняла: я не хочу любви, которая не ранит. Я хочу ту, что ломает. Ту, что оставляет следы. Ту, что заставляет вспоминать, даже когда хочется забыть.

Я забыла многое из прошлой своей жизни.

Не потому что хотела, а потому что пришлось.

Как будто кто-то взял мою память — не в руки, а в ножницы — и начал резать. Не аккуратно. Не по линиям. А наугад. Вырезал имена, голоса, запахи. Те самые — что пахли дождём, сигаретами и его шампунем.

Я не хотела, но сделала. Потому что иначе —не выжить.

Было слишком много ночей, когда я лежала с открытыми глазами, а в голове — только один кадр: он, уходящий. Я, не кричащая, не плачущая. Просто сломанная. Как будто я — не человек, а ошибка, которую нужно исправить. И я решила: лучше не помнить.

Я закрыла блокноты, удалила фото, стерла переписки, заблокировала, переименовала улицу в голове, заменила песни. Надела чокер — как будто он может зашить горло, чтобы не вырвалось имя. Я заставила себя забыть. Насильно. Как будто память — это вода, а я — дамба. Но вода — не остаётся. Она просачивается. Через трещины, через сны, через запах дождя на асфальте, через строчку в песне, через хриплый голос, который поёт: «Хочешь, просто уйду?» — и я вдруг вспоминаю, как он говорил это, смеясь, но смотрел — как будто уже ушел.

Я забыла. Я хочу забыть. Но тело — не слушается. Оно помнит. Оно знает. Оно сжимается, когда слышит эту интонацию. Замирает, когда видит эту походку. Дрожит, когда пальцы касаются шеи — там, где он целовал, как будто ставил печать: «моя».

Поезд метро затормозил — я чуть не упала.

Моя остановка.

Не раздумывая, прибавляю громкость музыки и стремительно выскакиваю из вагона.Двери смыкаются за спиной, а я уже бегу к эскалатору. Несколько стремительных шагов — и вот он, подъём вверх.

Пару секунд — и я на улице.

Осень.

Непередаваемая атмосфера.

Воздух — как полотно, сотканное из тысяч оттенков. Золотистые и бордовые листья горят в последних лучах солнца, будто кто-то рассыпал по земле огоньки, не решившись их погасить. Ветер подхватывает их, кружит, бросает под ноги — и они шуршат, словно шепчут что-то на забытом языке.

Вдыхаю глубже. Аромат листвы. Табака. И ещё чего-то…

У этого запаха нет конкретного названия. Он не описан ни в одной парфюмерной пирамиде. Не пойман ни одним химиком. Но в голову приходит лишь одно:

Это запах воспоминания. Он проникает в лёгкие, оседает где-то в груди — и вдруг перед глазами вспыхивают кадры: тот самый парк, где мы гуляли до рассвета, запах его куртки, пропитанной осенним дымом, смех, который тонул в шуме листвы, руки, холодные от ветра, но тёплые от прикосновения.

Я закрываю глаза. Музыка в наушниках — как фон к этому кадру. Как саундтрек к тому, что уже не вернуть. Но и не забыть. Осенний воздух — это память. Она не живёт в фотографиях. Не хранится в переписках. Она — здесь. В каждом вдохе. В каждом шорохе. В каждом отблеске солнца на мокрой от дождя листве.

Я иду. Не спеша. Позволяю ветру играть с хвостиками, а листве — ложиться к ногам.

Я сделала ещё один вдох и пошла к своему дому. Фонарики вдоль кафе — тёплые, жёлтые, как будто кто-то развесил на проводах маленькие солнца. Они дрожат в осеннем воздухе, отбрасывая на асфальт неровные пятна света. Я иду мимо, не поднимая глаз. Свет — не для меня. Он для тех, кто верит, что ночь можно осветить. Затем — старый магазин. Тот, что стоит здесь, наверное, ещё до моего рождения. И, скорее всего, простоит и после моей смерти. Его витрина — мутная, пыльная, в трещинах. Но он жив. Как будто знает: даже если никто не заходит, даже если полки пустеют, а вывески выцветают, — он должен быть здесь. Как памятник времени, которое не спрашивает, хотим мы его или нет. Я иду дальше. Знакомая дорожка ведёт к большой детской площадке. Там — подростки. Смеются. Кричат. Курят. Слушают музыку, которая звучит так громко, что я чувствую её в груди, даже не слыша слов.

Я помню себя в их возрасте. Та же площадка. Тот же ветер. Те же качели, которые скрипели, когда я раскачивалась до головокружения. Я была одной из них. Но теперь — я просто прохожу мимо. Стараюсь не смотреть. Стараюсь не слушать. Потому что если остановлюсь — вдруг услышу свой голос. Свой смех. Свою боль. Вдалеке — парк. Тот самый. Где я почувствовала любовь. Где я впервые поняла, что сердце может быть одновременно и раем, и адом. Где я её и похоронила. Или — похоронили меня.

Я иду мимо машин на парковке. Они стоят, как молчаливые свидетели. Никому не нужные. Забытые. Как и я — иногда.

Передо мной возвышается мой дом. Сине-белая высотка. Холодная. Строгая. Но — моя. Сколько воспоминаний в этих стенах. Сколько слёз. Сколько криков, которые никто не услышал. Сколько ночей, когда я лежала, глядя в потолок, и думала: «Я не выдержу».

А он — он провожал меня. Он обнимал меня. Даже когда я не чувствовала его рук.

К чёрту!

Я залетаю в подъезд. Прямо к лифту. Нажимаю кнопку. Двери разъезжаются с тихим шипением, как будто говорят: «Заходи, мы ждали». Лифт едет вверх. Минута — и я на нужном этаже. Подхожу к двери. Начинаю искать ключи в сумке. Они звякают — знакомый звук, как будто музыка из прошлого. Щелчок замка.

Я в своей квартире. Я дома. Стены больше не давят. Они обнимают. Когда он меня бросил, эти стены стали утешением. Они не спрашивали. Не осуждали. Не пытались «поддержать» пустыми словами. Они просто были. Как будто знали: мне нужно место, где можно развалиться на части — и никто не увидит. Я пряталась в этих стенах. Забивалась в угол, как зверь, который не хочет, чтобы его нашли. Я плакала в подушку, а они — слушали. Молча. Без упрёков.

А потом…

Потом я узнала. Не от него. От общих друзей. Он не хотел, чтобы мне было больно. Он не хотел, чтобы я знала. Но правда — как вода. Просачивается сквозь любую плотину. Сначала — ноги. Он лишился их. Не в аварии. Не в драке. А в тихой, незаметной войне с телом, которое предало его. Потом — рука. Одна. Потом — другая. Болезнь забирала его по кусочкам. Как будто играла в какую-то жуткую игру: «Сколько осталось?»

А он…

Он молчал. Не звонил, не писал, не просил помощи. Потому что знал: если я узнаю — не смогу уйти. А ему нужно было, чтобы я ушла. Чтобы я жила.

И вот — в конце… болезнь забрала его сердце. А он — моё.

Без слов. Без объяснений. Без прощального письма. Просто исчез. Как будто его и не было.

Но стены помнят.

Они помнят, как я билась в истерике, когда узнала.Как кричала в потолок: «Почему?!» Как царапала ладони, пытаясь вырвать из себя эту боль. Они помнят.

И сейчас, стоя в этой квартире, где воздух пахнет прошлым, я понимаю: он не бросил меня. Он спас. От боли. От беспомощности. От медленного умирания рядом с ним.

Он ушёл — чтобы я осталась.

А я… я до сих пор не знаю, благодарна ли я ему за это. Или ненавижу. Или люблю. Или всё сразу.

Я бросила сумку на пол — она упала с глухим стуком, как будто выдохнула вместе со мной. Стянула кеды, оставив их там же, у порога, и поплелась на кухню. Холодильник распахнулся с усталым скрипом. Внутри — пустота, разбавленная парой бутылок, остатками сыра в фольге и забытой тарелкой с засохшим бутербродом. Рука сама потянулась к бутылке пива. Щелчок. Крышка отлетела, и первые капли холодной влаги скатились по стеклу. Я прижала бутылку к щеке — лёд против жара внутри. Потом сделала глоток. Горько. Пронзительно. Как раз то, что нужно. Из кухни — прямо в ванну. Зеркало в пятнах, свет слишком яркий, беспощадный. Я подправила макияж: размазала пальцем тени, подвела ещё раз глаза, будто пыталась закрасить то, что не видно снаружи. Губы — тёмно-вишнёвые, почти чёрные. Как будто кровь, которую не удалось смыть. Балкон. Дверь скрипнула, выпуская меня в вечер. Темнота уже окутала двор, только редкие огни окон пробивались сквозь неё, как далёкие звёзды. Я достала сигарету, зажигалка вспыхнула — крошечный огонь в океане тьмы. Первый вдох. Едкий дым рванул в лёгкие, заставив закашляться. Но я продолжала держать его внутри, будто хотела, чтобы он выжег всё, что осталось. Потом выдохнула — медленно, через нос, наблюдая, как серые клубы растворяются в воздухе. Сигарета тлела в пальцах. Я смотрела вниз. Где-то там, под окнами, шла жизнь — чужие разговоры, смех, шаги, шум проезжающих машин. Всё это было так далеко, будто за стеклом другого мира. Я потушила окурок в пепельнице — тлеющий кончик погас с тихим шипением, оставив после себя тонкий завиток дыма, будто последнее дыхание ушедшего мгновения. Сделала ещё глоток пива. Холод бутылки контрастировал с теплом, всё ещё остававшимся в пальцах после зажигалки. Жидкость скользнула по горлу — горькая, отрезвляющая, как напоминание: ты здесь, ты в реальности. Вернулась обратно в квартиру. Дверь на балкон тихо щёлкнула, отрезая меня от ночного воздуха, от звёзд, от далёких звуков жизни. Внутри — тишина. Та самая, что не успокаивает, а давит, заполняя пространство, как густой туман. Я остановилась в коридоре. Взгляд скользнул по сумкам, брошенным у порога, по кедам, валяющимся в беспорядке, по тусклому свету лампы, который будто устал освещать это место.

Что дальше?

Не было плана. Не было цели. Только ощущение, что каждый шаг — как попытка нащупать дно в бездонной воде. Прошла в комнату, опустилась на диван. Бутылка в руке казалась единственным якорем — холодным, твёрдым, настоящим. За окном — темнота. Внутри — тоже. Но где-то там, за слоями дыма, алкоголя и усталости, ещё теплилось: я есть. И этого пока достаточно.

Когда пиво закончилось в банке, я вернулась к холодильнику. Дверца открылась с привычным скрипом — как будто вздыхала, устав от моих ночных ритуалов. На полке — ряд знакомых бутылок. Рука потянулась к виски: тяжёлый, холодный, обещающий не утешение, а забвение. Рядом — банка колы. Контраст. Сладость против горечи. Как и всё в этой жизни. Смешала в бутылке. Бурлящая пена на секунду замерла, будто колебалась — стоит ли подчиняться моей воле. Потом успокоилась. Я закрутила крышку, сунула бутылку в сумку. Туда же — зажигалку, пачку сигарет, наушники. Минимум. Как будто собирала не вещи, а оправдания для себя.

Пора.

Вышла, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за спиной — тихий щелчок, отрезающий меня от тишины квартиры. Теперь — только улица, ветер, запах асфальта и далёких огней. Дорога к клубу — знакомая до боли. Поворот за поворотом, фонари, бросающие на асфальт жёлтые пятна света, как монеты, которые никто не соберёт. В наушниках — тишина. Не музыка. Просто гул города, пропущенный сквозь пластик и провода. У клуба уже толпятся люди. Смех, обрывки разговоров, запах табака и алкоголя. Знакомые лица — и незнакомые. Всё смешалось в один пульсирующий организм, живущий в ритме басов, доносящихся изнутри. Я достала бутылку из сумки. Первый глоток — резкий, обжигающий. Виски с колой ударяет в голову, как пощёчина. Просыпайся. Кто-то машет рукой:

— Эй, ты сегодня?

Киваю. Не помню, кто это. Но это неважно. Здесь все — свои. Пока звучит музыка. Пока горят огни. Пока есть что выпить. Встаю в круг. Кто-то смеётся. Кто-то кричит. Кто-то уже танцует, хотя музыка ещё не началась. Я делаю ещё глоток. Холодный пластик бутылки в ладони. Тепло алкоголя внутри. Шум вокруг. Сзади кто-то подбежал и обхватил меня за талию. Я вздрогнула — тело ещё не отпустило настороженность, выработанную годами одиночества.

— Эйми! — звонкий голос разрезал гул толпы, как яркий луч сквозь тучи. — Тысячу лет не виделись!

Кити. Моя подружка. Черно-розовая бестия. Громкая, суетливая, счастливая — как мультяшный зайчонок, который не знает, что мир может быть серым. Я обернулась — и не смогла сдержать улыбки. Она сияла. Даже в полумраке у клуба её глаза блестели, а волосы, выкрашенные в чёрный с розовыми прядями, казались живыми — будто шевелились от каждого движения. Я обняла её в ответ. Я была выше, поэтому, прижимая её к себе, могла спокойно положить подбородок ей на голову. В этом жесте — вся наша дружба: я — опора, она — вихрь.

— Ты как? — прошептала я, не разжимая рук.

— Как всегда! — она отстранилась, но тут же схватила меня за руки, затрясла. — Ну ты посмотри на себя! Всё такая же… серьёзная. Но глаза — огонь! Я знала, что ты сегодня будешь здесь.

Её слова — как пузырьки газировки: лёгкие, искрящиеся, почти щекочут.

— Я… просто пришла, — я пожала плечами.

— Просто пришла?! — она театрально всплеснула руками. — Да ты всегда «просто приходишь», а потом всех вокруг зажигаешь! Ну-ка, покажи, что у тебя там в сумке?

Я усмехнулась и достала бутылку с виски-колой. Кити взвизгнула: