Куда бежать? Том 3. Любовь

У русских есть право на выбор,

но у России нет права на ошибку.

Валентин Мирин

Часть 1

Я так воспитан (март 1918 года)

В военное время к выстрелам привыкают как к чему-то обыденному. Ежедневные выстрелы буквально меняют сознание человека, и порой может дойти до того, что звук выстрела будет восприниматься как должное, как что-то необходимое для поддержания морального состояния, но вот только любой выстрел всегда имеет последствия. Выстрел может быть без причины или без цели, но не без последствий, и он всегда что-нибудь да значит. Даже во время стрельбы по мишени идёт обмен ресурса на навык в стрельбе, а навык хочется применять и поддерживать на достигнутом уровне, и эта поддержка будоражит сознание индивидуума на получение всё нового и нового морального удовлетворения от поражения цели, а цели бывают разными.

До начала привыкания каждый по-своему воспринимает звуки выстрела, в зависимости от чувствительности и стойкости духа. Кто-то заметит выстрел, удивится и пойдёт дальше, а иной испугается, да так, что расстроится здоровье.

Два солдата-новобранца, никогда не нюхавшие пороху, стоявшие в линейку в ожидании команды «Пли!» и смирившиеся с тем, что сейчас им придётся исполнять приговор солдатского суда, пусть даже с этим несогласные, от неожиданного звука выстрела встрепенулись и стали недоумённо озираться и искать ответы на вопросы: «Кто стрелял?», «Почему без команды?», «Куда?», «В кого?» Другие же, более матёрые, восприняли выстрел как должное, как дополняющий обыденность факт, и внимание своё обратили лишь на последовавшие природные явления.

Оглушительный раскат грома, раздавшийся вслед за выстрелом, одномоментно заставил всех в линейке забыть про всё на свете, кроме одного – Бога. Устрашающее явление природы окончательно внесло коррективы. Солдаты опустили ружья, стали молиться – кто про себя, пряча глаза, а кто и вслух, крестясь и посматривая в небо, будто в поиске Создателя.

Барковский, услышав выстрел, первым делом подумал: «Кто-то из солдат поспешил и выстрелил в мою сторону или вовсе в меня, но промахнулся», но спустя мгновение и Барковский осознал произошедшее. Ошибки быть не могло: выстрелили в Кремнева, отчего тот, согнувшись пополам, упал на землю.

Внезапно начавшийся вслед за раскатами грома ливень внёс дополнительные коррективы в диспозицию. Солдаты, боясь промокнуть до костей, позабыв уже и о Боге, поспешно покинули строй в поисках укрытия. Лежавший на земле Кремнев, подавая признаки жизни, требовал внимания и помощи, но ничего подобного не удостаивался. Солдаты прошли мимо Кремнева, старательно сторонясь его и отводя глаза. Один солдат из новобранцев на мгновение задержался возле страдальца, но, спохватившись, последовал примеру своих товарищей и ускорил шаг.

Барковский остался у стены безо всякого надзора. «Вот возьмите да скройтесь. В сажени от вас дверь, уходите от расстрела. Бегите!» – но нет, он спешным шагом направился к Кремневу.

«Если уж вы, господин Барковский, убегать считается зазорным, так стойте смирно под крышей и ждите, когда ливень кончится, не промокнете и здоровее будете», – но и этой возможностью Барковский не воспользовался и мгновенно промок.

Двое солдат последовали примеру Барковского – нырнули из укрытия в ливень, подняли и перенесли ещё живого Кремнева в здание. Кремнев не в первый раз поймал пулю, но на этот раз менее удачно. Пуля задела ребро и застряла в животе, отчего боль была для раненого невыносимой. Кремнев стал скулить и что-то невнятно требовать. Из его речи можно было понять только матерные слова и некоторые другие: болит, кровь, пуля.

Барковский стал осматривать Кремнева, начал расстёгивать кожанку, но получил по рукам. Кремнев, сообразив, кто его осматривает, не только ударил Барковского по рукам, но ещё и попытался его оттолкнуть, на что получил категоричное замечание:

– Хотите жить? – твёрдо спросил Барковский и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Придётся довериться. Я же бывший военный, ранения подобные видел. Я окажу первую медицинскую помощь, и только в этом случае есть шансы выжить, хотя при таком ранении их очень мало. Говорю: шансов мало, но они есть, и только потому, что неизвестно, какие органы задеты.

Из-за спины Барковского появился Тельнецкий и тут же принялся осматривать рану Кремнева, но тот и его оттолкнул.

– Спокойнее, Кремнев, сейчас не в ваших интересах противиться, – надменным тоном обратился Тельнецкий к раненому.

– Срочно нужно остановить кровотечение. Принесите бинт, марлю, или дайте хотя бы платок, – обратился Барковский ко всем присутствующим и ни к кому конкретно, отчего окружавшие его солдаты даже не пошевелились. – Нужно его срочно отвезти в больницу. Требуется доктор – немедленно. Необходимо его прооперировать и вытащить пулю, – продолжал Барковский опять без конкретного адресата, и та же ответная реакция: никто из солдат даже не шелохнулся. – Кремнев, вам нужна срочная операция, – Барковский на этот раз обратился конкретно к Кремневу и продолжил укоризненно: – Вот, правда, хирурга, очень талантливого и лучшего в этих краях, вы, товарищ Кремнев, расстреляли. Может, вам повезёт, и другой доктор сможет прооперировать вас… Так, нужно срочно отвезти его в больницу, а там посмотрим, может, и выживет.

– Скулит, как животное, – недовольным тоном буркнул Тельнецкий, прервав речь Барковского, а потом обратился к Кремневу: – Сейчас, главное, не скулите и не нойте. Не делайте лишних движений, от этого только крови потеряете больше. Я осмотрю рану? – обратился он к Кремневу, силой убирая его руки от живота.

Тельнецкий внимательно осмотрел рану, достал платок из внутреннего кармана кожанки, вложил его в руку Кремнева и поручил тому прижать его к ране, дабы уменьшить кровотечение. Затем он встал, обвёл глазами столпившихся солдат, вышел под непрекращающимся ливнем во двор, осмотрелся, и, вернувшись, пригласил Барковского отойти в сторону.

– Зачем вы предложили доктора?

– Так это очевидно. Он ранен. Ему нужна помощь квалифицированного хирурга, – недоумённо ответил Барковский, немного даже растерявшийся от подобного вопроса.

– Почему вы пытаетесь спасти ему жизнь? Минуту назад он чуть не отдал приказ вас расстрелять, а сейчас вы его спасаете? Почему вы это делаете? – недовольным тоном задал свои вопросы Тельнецкий.

– Не знаю, я действую по законам совести. Я так воспитан… Мы так воспитаны! Подобное поведение заложено у нас в крови, – опешив от такого прагматичного вопроса, ответил Барковский, невольно оправдываясь.

– Александр Александрович, услышьте мой вопрос! –раздражённо прервал речь Барковского Тельнецкий и повторил: – Почему вы пытаетесь спасти ему жизнь?

– А как ещё поступить? Я в первую очередь человек, а не изверг, как он. Вы что, предлагаете его так оставить и не везти к доктору?

– Он действует по другим законам – по законам войны, и он победит. Спасёте его – второго шанса он вам не даст. Понимаете меня?

– Понимаю, но не по-людски это. Я человек в первую очередь, и…

– Вот заладил! Человек, человек!.. – задохнулся от возмущения Тельнецкий и, не меняя тона, после небольшой паузы продолжил: – Кто-то сегодня вам жизнь спас, а вы опять себя губите.

– Я иначе не могу поступить, я так… – оторопев от натиска Тельнецкого начал было отвечать Барковский, но не желая более оправдываться, решил фразу не продолжать.

– Если настаиваете, отвезём его в больницу, но как только дождь закончится, – предложил Тельнецкий, и, как бы оправдывая своё предложение, продолжил: – Посмотрите, льёт как из ведра. Промокнем сами, хотя вы и так уже промокли до костей. Сегодня скверная погода.

– Погода всегда в голове. Это, – Барковский показал рукой на улицу, – всего лишь погодные условия. А потом не забывайте народную мудрость: климат в России прежде всего рассчитан на уничтожение неприятеля. Вспомните Отечественную войну… – по-философски ответил Барковский и после паузы добавил: – Ливень или дождь – всего лишь вода. Укроемся. Всего-то делов.

Вернувшись к скулящему Кремневу, Тельнецкий и Барковский обнаружили его одного. Ни единой живой души вокруг. Если Тельнецкого нисколько не удивило отсутствие солдат, он даже для себя отметил: «Какой командир – такие и бойцы», то Барковский, наоборот, стал удивлённо оглядываться и даже выглянул во двор в поисках хоть кого-либо. Солдаты, воспользовавшись отсутствием большого человека из столицы, разошлись кто куда, а точнее – попрятались по кабинетам, а заместитель Кремнева, именно тот, кто обязан быть рядом со своим командиром, да и всех сплотить в такой ответственный момент, исчез из виду ещё раньше, когда Кремнев вмешался и стал руководить расстрелом. Поначалу он укрылся за спиной Кремнева, а после тихонько нырнул в здание и с тех пор будто сквозь землю провалился.

Барковский тут же взялся приподнимать раненого, на что Кремнев стал отталкивать его и брыкаться, как и прежде. Тельнецкий Барковскому подсобил и, несмотря на вялое сопротивление Кремнева, его перенесли к выходу. С помощью дежурных его уложили в карету и, по настоятельной просьбе Барковского, поспешили в больницу.

По дороге Тельнецкий вернулся к своему разговору и закончил речь фразой:

– Вам больше так не повезёт. Попомните мои слова.

На сказанное с укором Барковский улыбнулся и оптимистично заключил:

– Посмотрим. Жизнь – штука непредсказуемая, и оттого, что меня этот негодяй, – Барковский махнул на Кремнева, – наделённый властью, может опять к стенке поставить, я не перестану быть человеком. Предлагаемая вами модель поведения не отвечает моей жизненной философии.

Стрелка поймали

В больницу Кремнева привезли ещё живого, но уже без сознания. Его уложили на операционный стол, однако доктор на него даже не взглянул. Он первым делом взялся за Барковского и потребовал от него сменить мокрую одежду, пройти в процедурную, натереть тело спиртом и обсохнуть. На возражения Барковского доктор ответил:

– Ваше состояние меня сейчас тоже беспокоит. Вы с улицы и весь промокший, простудитесь, да так, что ляжете рядом с этим, – доктор повёл головой на Кремнева.

Как только доктор удостоверился в исполнении Барковским всех его требований, он взялся оперировать Кремнева, но предупредил Барковского и Тельнецкого, что это не его специализация. Пока Барковский обсыхал и грелся, медсёстры готовили раненого к операции, которая продлилась всего несколько минут. Спасать было поздно.

Доктор, известивший Барковского и Тельнецкого о смерти Кремнева, молча постоял рядом с ними несколько секунд, после чего откланялся и удалился по больничным делам. Барковский почему-то счёл необходимым морально поддержать Тельнецкого и, воспользовавшись отсутствием персонала, с присущей ему деликатностью высказал несколько слов поддержки, но вот прозвучали они в оправдательном тоне:

– Совесть ваша чиста перед Богом. Вы… мы сделали всё, что было в наших силах.

Может, от услышанных слов, или от тона Барковского, Тельнецкий закипел, но, выдержав несколько секунд паузы и глубоко вздохнув, вернулся к волнующей его теме:

– Этот изверг убил более сотни людей в этом городе, ещё несколько десятков душ погубил раньше. Сейчас в этой больнице лежат раненые после массового расстрела, и вы ещё пытаетесь перед Богом оправдаться? Если хотите знать моё мнение…

– Хочу, – перебил Тельнецкого Барковский, хотя понимал, что это был риторический вопрос.

– Так я вам скажу, – ещё больше раззадорился Тельнецкий и продолжил на повышенных тонах: – Я думаю, Бог сам решил избавить мир от этого изверга, и не пытайтесь меня переубедить. Я именно так думаю.

– Я знаю, что он натворил в этой губернии, но я не могу иначе. Я человек, и у меня есть надежда, что меня окружают тоже люди.

– Вы от этой надежды погибнете, попомните моё слово, – спокойно и чуть не шёпотом проговорил Тельнецкий.

– Гибнут глупцы от безответной любви, а от надежды человек только крепчает. Вот мой вам ответ – и покончим с этой дискуссией… Что дальше?.. Вы теперь командир полка? Вы этого исхода боялись? – после твёрдо высказанных вопросов Барковский немного смягчил тон и добавил: – Я вас ни в чём не обвиняю, и даже не осуждаю за применённый метод захвата власти. Так или иначе, это ваше решение, ну, может, и не ваше, но в любом случае я его уважаю.

Тельнецкий строго посмотрел на Барковского, будто сейчас коснулись самого тайного места его души, и после нескольких секунд молчания, тщательно подбирая слова, ответил:

– Этого, – Тельнецкий показал рукой в сторону операционной, – не я… не я убил. У меня приказ, чёткий приказ, конкретный приказ – одобрить его или… – Тельнецкий запнулся.

Барковский спокойно смотрел на него, будто уже знал, что ему скажут, и, не дождавшись очевидных слов, с улыбкой на лице, будто его собеседник – самый приятный человек во всём мире, заметил:

– Вы думаете, я не догадываюсь об истинной цели вашего пребывания в этом городе? Думаете, я верю, что из столицы просто так направили человека, так сказать, «понаблюдать» результаты массового расстрела? Этот расстрел отделил большевиков от общества. Большинство крестьян и рабочих на вашей стороне, но есть и другая часть населения. Эта часть не такая многочисленная, но без этих людей экономика страны, и, как следствие, армия не могут существовать в принципе, и вот как раз симпатии этих людей вам и нужно завоевать. Ужасный поступок Кремнева – большая неприятность для вашей партии. Вы не для приятного общения прибыли сюда. Я очень удивлён, как это вы так стойко приняли ваш арест, и самый главный для меня вопрос: как это вы позволили себя арестовать? Привыкли к подобным арестам?

Во время речи Барковского Тельнецкий внимательно наблюдал за своим собеседником. Следил за его интонацией, жестами, мимикой, оценивал и удивлялся степени его проницательности. Последний вопрос счёл провокационным и специально сделал паузу, дабы оценить, не случайная ли это была провокация.

Не дождавшись ответов, Барковский рассудительно продолжил:

– Николай Никанорович, сделайте то, чего больше всего боитесь, и обретёте свободу.

Тельнецкий помолчал ещё секунд десять. Размышляя про себя, сделал вывод, что Барковский не специально задал ему провокационный вопрос, а коль скоро отвечать придётся, решил сказать только ту часть правды, которая ему не навредит:

– Деяния Кремнева в столице не одобрили, если быть точнее – строго осуждают, а если быть ещё точнее – его приговорили к расстрелу, но только на словах, и этому есть объяснение, но сейчас не об этом. Встал вопрос: «Когда привести приговор в исполнение?» Да и что немаловажно, не изучена юридическая основа его деяний. Подобное следует изучить только с одной целью – дабы более не повторялось. Изучение истоков подобного есть одна из моих задач… Для формирования Красной армии1 нужна не только амуниция, но и провизия. Людей, способных собрать нужное для армии, как вы знаете, не хватает. Я с вашей женой направил заключение, в котором чёрным по белому написано: «…решение повременить с расстрелом Кремнева на сегодня является единственно верным решением, так как заменить Кремнева некем». С меня некоторые товарищи там, – Тельнецкий показал указательным пальцем наверх, – именно этого и требовали. Я даже больше вам скажу. В моём заключении я написал о принятом решении временно назначить Кремнева на должность окружного военного комиссара. Как вы понимаете, эта должность на сегодня равнозначна должности губернатора. Речь идёт о временном назначении, пока не решится кадровый вопрос, но кто-то… кто-то…

– Так это… не вы его… застрелили? – удивлённо спросил Барковский, будто был уверен в обратном.

– Нет, конечно. Не хочу брать грех на душу. Я этому не обучен, для этого есть другие люди… Я же вам говорю, написал: «…повременить с расстрелом…» Но вот кто это сделал, я не знаю, точнее – пока не знаю.

– Ну что же, вы спасли мне жизнь, теперь моя очередь вас спасать как командира полка. А может, вы теперь окружной военный комиссар? – удивлённым тоном спросил Барковский и сам же ответил, не позволяя Тельнецкому вставить ни слова: – А впрочем, для меня это неважно. Я в любом случае вас спасу, – весело закончил он.

– Я не спасал вам жизнь! – взревел Тельнецкий. – Не нужно вешать на меня это убийство. У меня есть доказательство, что не я в него стрелял.

– Прошу меня великодушно извинить. Я нисколько не хотел вас огорчать моими предположениями, – спокойно сказал Барковский и хотел было продолжить, но к Тельнецкому подошёл солдат и попросил разрешения обратиться.

Разрешение он получил и уставным тоном произнёс:

– Товарищ Тельнецкий, замкомполка приказал вам срочно явиться в штаб.

От услышанного Тельнецкий оторопел и возмущённо, не скрывая недовольства от подобного отношения, спросил:

– Приказал? Мне?..

– Мне велено вас доставить. Я только исполняю, – смущённо ответил солдат и добавил смиренным тоном: – Приказ был доставить вас немедленно, даже если вы откажетесь, товарищ Тельнецкий. Кстати, – солдат обратился к Барковскому, – и на ваш счёт, гражданин, был приказ. Вас тоже нужно непременно доставить в штаб, и тоже немедленно, но вот только вас, гражданин Барковский, нужно взять под арест, – растерянным тоном завершил свою речь солдат.

– Чем обоснована срочность? – спросил Тельнецкий.

– Так это… стрелка поймали. Замкомполка отдал приказ: «Расстрелять», но товарищи предложили для порядка провести расследование и послушать ваше мнение, как… человека из столицы.

– Поймали? И кто он? – взволнованно спросил Тельнецкий.

– Говорят, старик какой-то. Прям с револьвером в руках и поймали. Так говорят, я не видел.

В голове Тельнецкого мелькнула мысль: «Не мой ли отец этот старик?» – и он не ошибся. До штаба домчались быстро. Тельнецкий сам правил бричкой, и только потому, что очень боялся не успеть, а то вдруг им взбредёт в голову устроить самосуд. И в этом тоже был прав.

Тельнецкий не вошёл в здание – он ворвался в него. Солдаты на посту, узнавшие важного столичного человека, подсказали, где задержанный, и Тельнецкий рванулся к кабинету. На ходу достал свой «Маузер», приготовился стрелять – и стрелять пришлось. Один выстрел в потолок – и солдаты сразу же прекратили свои противоправные действия. Четверо из них, окружив Никанора Ивановича, били прикладами свою жертву. Кто-то успел ударить его по одному разу, а кто-то уже и по два, приговаривая: «Это только для разогрева». Они таким образом стали выбивать из старика признание, даже не представляя, кто этот арестант и какие для них будут последствия в случае нанесения ущерба здоровью или лишения жизни.

Тельнецкий после выстрела вверх направил «Маузер» на солдат и крикнул:

– Все отошли!

Солдаты, испугавшись выстрела и оторопев от направленного на них «Маузера», подчинились и сделали несколько шагов в сторону.

– А теперь все к стенке. Быстро, – крикнул Тельнецкий, показывая левой рукой к какой стене нужно стать.

Оружие в решительных руках способно подчинить кого угодно, даже самых смелых. Все послушно встали у стены, двое даже отвернулись, но потом, сообразив, повернулись обратно.

– Пока Кремнева нет, я уполномочен командовать полком. У вас нет никаких прав вообще тут находиться, – возразил замкомполка, который, в отличие от солдат, не участвовал в самосуде, а только наблюдал, наслаждаясь властью.

Тельнецкий левой рукой полез во внутренний карман кожанки, достал бумагу, сложенную вчетверо, развернул её и потребовал:

– Фамилия, имя, отчество?

– Фреймо Игнат Самуилович, – обескураженный тоном вопроса, скороговоркой ответил замкомполка.

– Товарищ Фреймо, читать умеете?

– Конечно, умею. Я,.. я же офицер, – будто обидевшись, ответил замкомполка.

– Тогда читайте, – твёрдым тоном приказал Тельнецкий.

Тельнецкий позволил Фреймо приблизиться, и тот стал читать вслух:

– Приказ, номер.

– Про себя читайте. Не нужно тут всем ведать государственные тайны, – возмутился Тельнецкий и приподнял «Маузер».

– Если государственная тайна, я читать не буду, – испуганно ответил Фреймо и, рукой прикрывая бумагу от глаз, отскочил от Тельнецкого.

– Кремнев умер. Согласно этому приказу, полком командую я. Также, согласно этому приказу, с момента отсутствия Кремнева я назначаюсь на должность окружного военного комиссара. Всем ясно? – обратился Тельнецкий ко всем, рассматривая каждого, пока не остановил свой взор на Фреймо.

Все, кроме Фреймо, ответили в один голос: «Так точно», даже Никанор Иванович, который от командирского голоса сына встрепенулся, но, осознав сказанное, ещё и удивился. Правда, неизвестно, отчего больше он удивился, оттого что сын его теперь – окружной военный комиссар или оттого, что Кремнев умер. Остальные присутствующие, видимо, не осознали в полной мере сказанное Тельнецким, или, наоборот, восприняли все события как должное.

– И, если вам ясно, дополняю. У меня есть право по законам военного времени карать на месте любого офицера, солдата-красноармейца или гражданского, кто нарушит мой приказ, совершит или допустит контрреволюционные действия или саботаж. Теперь, Фреймо, я вам приказываю всех этих солдат арестовать и поместить на десять дней в карцер, – обратился Тельнецкий к замкомполка, наведя пистолет, отчего тот стал по стойке смирно. – Потом разберусь, кто прав, кто виноват.

– Как арестовать? – недоуменно спросил Фреймо и виновато продолжил: – Они выполняли приказ.

– Немедленно арестовать, или я вас тут же расстреляю, – прикрикнул Тельнецкий на Фреймо, да так, что от такого обращения тот чуть не упал в обморок.

Ко всеобщему удивлению, Фреймо справился с этим приказом быстро и без лишних разговоров. Сначала обезоружил солдат, держа их на мушке. Потом не постеснялся попросить Тельнецкого сменить его, пока он вызовет конвоиров.

Закончив, Фреймо уже хотел уйти сопровождать новых арестантов, но Тельнецкий остановил его и потребовал объяснить, почему солдаты стали бить задержанного.

– Мы его, – Фреймо махнул на Никанора Ивановича, – поймали в здании, он был вооружён вот этим вот револьвером, – он вынул из-за пазухи оружие и протянул Тельнецкому.

– Никанор Иванович, это ваш револьвер? – обратился Тельнецкий к отцу, взяв в руки оружие.

– Мой, – сухо и без каких-либо дополнений ответил Никанор Иванович.

Тельнецкий стал осматривать револьвер, ему показалось, что он узнаёт оружие, проверил патроны, убедился, что все на месте и целые, понюхал, свежего жжённого запаха не уловил и задал Фреймо вопрос:

– Вы осмотрели оружие?

– Нет. А зачем? Он ведь мог дополнить барабан патронами.

– Из этого револьвера не стреляли лет пятнадцать, если не больше. Могу смело предположить, что последний, кто стрелял из этого оружия, – это я, и было это до академии. Отец, я прав?

– Да, Николя. Я не любитель пострелять, да и не шибко я меткий.

Подобное фамильярное обращение привело в шок Фреймо, отчего он даже чуть не схватился за сердце, но это было только действие на подсознательном уровне – вроде все так делают, когда глубоко поражены. Со здоровьем Фреймо было всё в порядке. Никакого инфаркта не случилось.

– Дайте сюда ваше оружие, – обратился к нему Тельнецкий.

– Зачем вам, товарищ окружной военный комиссар, моё оружие? – взявшись за кобуру левой рукой, спросил Фреймо. – Это моё оружие, и оно должно находиться при мне!

Тельнецкий направил свой «Маузер» на Фреймо, на что тот, не зная, как поступить, стал разводить руки в стороны, будто сейчас их поднимет.

– Оружие дайте сюда и без лишних движений! – приказал Тельнецкий жёстким тоном. – Сглупите – я не промахнусь.

Фреймо ничего не оставалось, как подчиниться. Он передал Тельнецкому свой револьвер, держа его за ствол. Тельнецкий приказал ему отойти к стене и стал изучать оружие своего подчинённого. Осмотрел каждый патрон, потом понюхал. Подержав револьвер у носа, уловив запах, Тельнецкий поднял глаза на Фреймо, посмотрел несколько секунд, будто читая эмоции, потом резко убрал револьвер от носа, защёлкнул барабан и протянул оружие, загадочно улыбаясь.

Фреймо, побывший во главе полка вместо Кремнева совсем недолгое время, уже стал ощущать себя командиром, и появление человека из столицы спутало все его мысли, планы и желания. В какой-то момент, а именно в тот, когда он осознал, что по запаху можно определить давность применения оружия, он морально уже был готов наброситься на Тельнецкого. В его голове какие-то голоса говорили: «Сделай это. Атакуй здесь и сейчас», но физически он совершенно не был к этому готов. Тело окаменело, что-то его сдерживало и, видимо, не зря. А от того, с какой улыбкой Тельнецкий вернул ему оружие, он и вовсе оцепенел. Взяв револьвер в привычную ему левую руку, Фреймо с трудом его удержал, будто в этот момент револьвер весил несколько пудов. Эти мгновения с меняющимися от ярости и до растерянности эмоциями, хорошо замеченными Тельнецким, прошли. Фреймо, опомнившись, повертел револьвер, будто желая его рассмотреть, но не осмелившись, убрал его в кобуру и замер на месте в ожидании указаний, однако возникшая мысль исследовать запах револьвера заставила его снова взяться за кобуру. Ответные действия Тельнецкого, а именно направленный на Фреймо «Маузер», заставили его отказаться от этой мысли и вернуться к стойке смирно.