Она – моё табу

Глава 11

Раз за разом на одни и те же грабли

С откровенным злорадством наблюдаю, как папаша отшивает доченьку. Язык чешется от желания добить стерву. Сделать с ней то же самое, что она делает со мной. Зацепить крюком за сердце, если оно у неё вообще есть, и медленно рвать на куски. Тянуть и тянуть, пока не загнётся от боли, что так явно отражается на её потерянном понуром лице. Тот взгляд, которым Фурия смотрит в спину отцу, говорит: почему ты меня не любишь, папа? Царёв же мгновенно забывает о ней, раздавая команды. Но я, блядь, его не слышу, поймав в поле зрения янтарные глаза. Мне совсем не нравится моя реакция на эту мимолётную связь. Царевишна меняется в лице, выпрямляется, приосанивается, задирает нос и с королевским достоинством валит на КПП. Всего секунду назад, пока она была разбита, мне, мать вашу, хотелось её пожалеть. После всего, что стерва мне сделала, я хотел её успокоить. Новый, здрасьте, пиздец. Но стоит ей вернуть контроль, как мои желания резко меняются. Я мечтаю её добить. Именно сейчас, когда она уязвлённая, слабая, униженная. Усугубить её душевные страдания. Ранить настолько глубоко, что эта рана ещё долго не сможет зажить.

После всего, что она наговорила…

Блядь…

До того, как она открыла рот, была совсем другой. Словно, как и я, не могла обуздать внутренний пожар, спрятать истинные желания, справиться с самой собой. Когда отвечала на поцелуй, когда добровольно целовала, когда умоляла вернуться на хренову тумбочку и не нарываться ещё больше… Как можно так играть? Можно ли?

Раньше во мне не было столько противоречий. Сменяющих друг друга, абсолютно противоположных мыслей и желаний. А знаете, чего ещё не было? Жажды крови. Ядовитой крови Фурии. Я желаю выпить её до капли, отравиться ей, навсегда пустив по венам и артериям смертельный яд. Его и так уже достаточно в плазме и, кажется, я начинаю медленно к нему привыкать.

– Седьмого июля состоится военный парад в честь дня города. – ставит в известность Царёв, вышагивая вдоль строя. – К тому времени личный состав должен быть подготовлен. Проверить и привести в порядок всё обмундирование, оружие и технику. Отточить до идеала строевой шаг и "коробку".

Стоящие кругом парни вздыхают и возмущаются, понимая, что любой праздник, где участвует наша часть – полное отсутствие свободного времени и беспрестанные построения. Мне же в данный момент это глубоко побоку.

Смотрю за угол, где скрылась Фурия, и мысленно требую её отца закончить свою речь и распустить нас.

Команда "вольно" звучит только через минут десять, а по моим меркам так и вовсе полжизни проходит. Срываюсь к взводному, приставив пальцы к козырьку.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться! – чеканю быстро, то и дело ускользая взглядом в направлении выхода.

– Разрешаю.

– Позвольте покинуть территорию части на десять минут.

Он сужает глаза, цепким опытным взглядом прослеживая направление движения моего.

– Запрещаю, солдат. – отсекает со сталью, но тут же смягчает. – Не стоит за ней идти.

Поперхнувшись воздухом, лупаю глазами и задерживаю дыхание.

– Товарищ старший лейтенант, – пусть это и максимально тупо, но решаюсь настаивать, – я помню о наказании, но клянусь, что через десять минут вернусь, а потом можете хоть до конца службы ставить мне наряды.

– Боюсь, что они не помогут. – качает головой летёха. – Я запрещаю тебе, Дикий, покидать территорию части. Если ослушаешься, сделаешь хуже.

Ляпнув жирную точку, направляется в штаб, где Царёв собирает срочное совещание в связи с предстоящими мероприятиями.

Я, как последний долбоёб, стою на месте, активно просчитывая все возможные последствия принятого решения. А через две минуты уже делаю то, на что в жизни не решился бы, не будь заражён раковой опухолью по имени Кристина Царёва – самопроизвольно покидаю часть, сдвинув в сторону пару подпиленных прутьев в заборе, что примыкает к зданию снабжения. Натягиваю на глаза кепку и короткими перебежками курсирую в сторону стоянки, стараясь избегать засвета камер и часовых.

Я, блядь, не думаю, что это только полбеды, и мне предстоит ещё и вернуться. Сейчас значение имеет только одно – добить, растоптать, уничтожить, отомстить.

Не заметить кровавого монстра невозможно. Если мыслить трезво, то для нас обоих было бы лучше, чтобы гарпия уехала, но она всё ещё на парковке.

На языке вертится тысяча колких, жестоких фраз, способных причинить Царевишне адскую боль. Но все они испаряются, стоит только залезть в джип и увидеть проклятые глаза, наполненные слезами.

С гулким хлопком притягиваю за спиной дверь. Царёва отрывает голову от руля. Стремительно вдыхает и орёт с промозглым отчаянием:

– Пришёл издеваться, да?! Давай! Вперёд! Скажи, что даже родному отцу я не нужна! Что никто меня не любит! Что такую тварь нельзя любить! Ну же! Чего молчишь?!

От муки, что пронизывает слова и хлёсткий голос, сжимается сердце. От соли, стоящей в глазах Фурии, скрипит душа. От горько-сладкого запаха плывёт мозг. Я больше не способен рационально мыслить. Совсем.

– Заткнись, Кристина! – гаркаю зло, ибо не могу слушать этот бред.

Толкаюсь вперёд и прижимаю к себе ядовитую стерву. Мотор дробит кости, когда кожей ощущаю её учащённое дыхание и сердцебиение. Она упирается кулаками в грудную клетку, намереваясь вырваться, но я сильнее давлю на лопатки и, мать вашу, мягко веду ладонями по спине в попытке успокоить её истерику и хоть немного притупить отчаяние, так ярко выражающиеся в выказанном жесте.

– Отпусти меня! Пусти! Пусти! – верещит Царёва, крутясь и извиваясь.

Мне хочется её ударить. Сильно. Заставить замолчать и перестать сопротивляться. Но вместо этого опускаю подбородок ей на макушку и хриплю:

– Ш-ш-ш… Тише, Фурия. Успокойся. – пробегаю пальцами по оливковой коже, дурея от того, какая она гладкая, эластичная и чертовски горячая. Ненормальная притихает, перебирая в пальцах складки кителя. Вжимается лицом мне в шею, сдвинув в сторону воротник. Мурахи, взбесившись, облепляют по всему периметру. Прочёсываю длинные шоколадные волосы, не переставая дотрагиваться до изящного тела. – Вот так… Спокойно. Всё наладится.

– Почему ты делаешь это? Зачем, Андрей? Чтобы отомстить? – сипит, ведя носом по шее. Касается губами, словно калёным железом. Сука, ещё немного, и внутренняя тряска выйдет наружу. Перебрасываю кисть на затылок и прижимаю голову к плечу, блокируя рвущие башню движения гарпии. – Ты же ненавидишь меня. Ненавидишь же?

Дёрнувшись сильнее, поднимает на меня лицо с огромными тигриными блестящими глазами и подрагивающими маковыми губами. Не удержавшись, провожу по нижней большим пальцем со слабым нажимом. Девушка перестаёт дышать.

– Ненавижу, Царёва. – подтверждаю, закрыв глаза. – Но это не значит, что я уподоблюсь тебе и буду добивать лежачего.

Стерва дёргается назад. Нехотя отпускаю её. Роняю руки вниз и сжимаю кулаки, преодолевая желание потянуться за ней и вернуть мелкую в объятия.

– Зачем ты пошёл за мной?

Отличнейший, мать твою, вопрос. Я и сам не знаю истинной причины своего поступка. Чего я хотел на самом деле и чем руководствовался, когда рванул за ней: всё-таки добить или утешить?

Прикладываю ладонь к щеке и устало растираю лицо, обдумывая её вопрос. Фурия не настаивает, чем нехило удивляет. Выжидающе смотрит, тяжело дыша. Небольшая грудь под тканью высоко поднимается на каждом вдохе. Пальцы скручивает в замок. Прихватывает зубами уголок губы. А я думаю над тем, как хотелось бы, чтобы это были мои зубы.

– Андрей? – шуршит негромко.

Тянется пальцами к моей руке, но одёргивает, так и не коснувшись. Это делаю я. Разжав кулак, накрываю её кисть, вырисовывая кончиками пальцев на тыльной стороне ладони замысловатые круги. Обоюдно стягиваем взгляды на наши руки.

– Я не знаю, Крис. – выпаливаю, окончательно запутавшись в собственных чувствах. Когда она такая слабая, уязвимая и нежная, я с трудом соображаю, думая только о том, чтобы переиграть наше знакомство и сделать всё по-другому. – Я, блядь, не знаю.

Она перегибается через рычаг передач и кладёт ладонь мне на затылок. Ощутимо давит, вынуждая склониться к ней. Прибивается лоб в лоб. Сжигает сорванным дыханием. Проводит своим носом по моему. Опускает ресницы и издаёт звук, очень смахивающий на всхлип. Тянется ближе, невесомо касаясь к губам.

– Спасибо. – шепчет мне в рот чуть слышно. – Я теперь уходи. Уходи, Андрей, и никогда больше не приближайся.

Начинает подниматься, но я мгновенно перекидываю руку на её шею, не давая отодвинуться.

– Мы не закончили, Фурия.

– Закончили.

– Нет. Считай это коротким перемирием в нашей войне. – толкаю, не повышая тональности, боясь разрушить атмосферу спокойствия и какого-никакого понимания. – Я не думал, что у тебя есть сердце.

– Его нет. – шорохом бомбит мелкая.

– Есть. И оно болит. – отрезаю уверенно, то и дело задевая маковые губы. Прикладываю ладонь к левой стороне её грудной клетки, чуть выше манящего полушария. – Так бьётся. – выпаливаю неконтролируемо. – Почему?

– Оно боится.

Тонкие пальцы сжимают короткие волосы на затылке. Я тоже собираю длинные локоны в кулаке, но без грубости. Только чтобы удержать стерву на месте.

– Чего?

– Разбиться.

– Крис… – давлю глухо.

– Тсс… – прикладывает палец к моим губам, разделяя со своими. – Не говори, Андрюша. Не надо. Нашей игре конец. Я не хочу продолжать. Возвращайся в часть.

– Только после…

Не закончив фразу, сминаю опиумные губы нежным поцелуем. Прихватываю нижнюю своими губами, без напора лаская её языком. Фурия дрожит. Давит на плечи одной рукой, второй продолжая притискивать мою голову к себе. Скользит языком по моей верхней губе. В рот попадает солёная влага. Отталкиваюсь, но девушка оборачивает шею обеими руками, пробираясь в мою ротовую. Языки встречаются. Гладят с каким-то неземным трепетом. Губы жжёт новая капля соли. Сердцу становится тесно в груди. Оно растёт, ускоряется, срывается с места. Живущие своей жизнью руки исследуют податливое тело.

– У-хо-ди. – бубнит Царёва, но снова целует.

Это первый поцелуй, не вызывающий сексуального желания. Но от этого он становится ещё опаснее. Она для меня под запретом. Дочь генерала, которой я не пара. Психованная Фурия, являющаяся неподходящей мне. Милая, нежная девочка с израненным сердцем, к которой меня тянет с неземной силой. Как мне уйти? Знаю, что должен. Она для меня – табу. Но запретный плод так, мать вашу, сладок. Если сейчас не остановлюсь, то она разнесёт меня вдребезги, ведь я даже не могу разобраться, какая она настоящая. Где заканчивается игра и начинается реальная жизнь? Какие хитрые ходы она способна использовать, чтобы победить в войне? Это сражение за ней. Я проиграл. Выбросил белый флаг, стоило понять, что она способна хоть на какие-то человеческие чувства. Что может испытывать боль.

– Кристина… – выдыхаю, намереваясь остановить это безумие.

– Андрюша… – шуршит она собственным выдохом.

Открываю глаза, глядя на её раскрасневшиеся щёки. Лёгкий румянец ей пиздец как идёт. Фурия век не поднимает. Только тянется губами. И снова я сдаюсь ей. Добровольно возвращаюсь в плен, из которого едва вырвался. Наш мозгодробящий контакт набирает оборотов. Мы целуемся алчно и жарко. Царёва сменяет направление, повернув голову немного в бок. Несмотря на то, что самого колотит, её дрожь явственно ощущаю. Спускаю ладони на поясницу, нащупав резинку белья. Желание увидеть ненормальную в костюме Евы пробивает верхнюю шкалу. Дыхание учащается и дробится. Девушка расстёгивает две верхние пуговицы на кителе, проталкивает ладони под воротник. Обернув рукой узкую талию, перетягиваю Крис через консоль и усаживаю на колени. Веду пальцами от коленки выше, приподнимая подол свободного платья. Добравшись до середины бедра, замедленно перевожу на внутреннюю часть, продолжая целовать маковые уста. Ненормальная цепляется ногтями в запястье, останавливая поток выдаваемого мной сумасшествия.

– Нет. – качает головой, отдирая мою лапу двумя руками. – Этого не будет. Никогда.

Пока её слова медленно отрезвляют захмелевший рассудок, Царевишна возвращается на место водителя и поправляет платье. Заводит мотор, отвернувшись в противоположную сторону. Словно контуженный, вдыхаю. Выдыхаю дым, в который обратился кислород вместо углекислого газа. Она постукивает пальцами по губам. Подрывается. Врубает кондёр. Вжимаюсь в сидение, приходя в себя. Стерва садится полубоком и нетерпеливо выбивает:

– Мне пора ехать.

– Угу. – мычу, не разлепляя век.

– Я серьёзно, Андрей. Вылезай.

Ничего не ответив Фурии, покидаю салон. Глубоко, до разрыва лёгких, забиваю их кислородом. Сворачиваю пальцы в плотные кулаки. Ядовитый вкус и запах гарпии забивает все рецепторы.

Что это, блядь, такое было? Откуда это удушающее чувство разочарования? Желание продолжить начатое? Это не похоть. Она мне хорошо знакома. Сейчас происходит что-то совсем другое, не знакомое, не разгадываемое. Почему Царёва плакала во время поцелуя? Увидеть не дала, но не ощутить было невозможно. Это тоже была игра?

– Бля-я-ядь… – шиплю, бездумно и не пытаясь прятаться, шагая к дыре в заборе. – Чё за херотень?

Что со мной? С ней? С нами?

Насилуя себя вопросами, курю одну за одной, преодолевая пятьдесят метров. После случившегося мне настолько на всё похую, что готов забить на грозящую мне смертную казнь и не возвращаться в часть. Я бы так и сделал, но останавливает готовность отправиться прямо домой к Фурии и потребовать ответов.

Сдвинув в сторону прутья, пролезаю в дыру и оглядываюсь. С видимым облегчением выдыхаю, радуясь, что меня не запалили. Возвращаю забор в первоначальный вид и марширую прямо в казарму. Точнее собираюсь маршировать, но голос ротного замораживает тело на полушаге.

– Столько лет служу, а эту лазейку никто так и не заделал. Что же ты творишь, парень?

Глава 12

Куда ещё хуже?

– Предупреждал же, чтобы не ходил за ней. – будто с сожалением выдыхает Гафрионов, вышагивая вдоль стены своего кабинета. – Ни одна юбка не стоит того, чтобы загреметь в дисбат.

Я упорно молчу. Не вижу никакого смысла оправдываться и объяснять причину побега. Она, блядь, дочь нашего генерала. Если до него дойдут слухи о том, что между жалким сроканом и его чадом есть какие-то отношения, то дисбат покажется мне райским островом.

Стискиваю кулаки до хруста. Зубы скрипят. Желваки ходуном ходят. Старлей перестаёт мельтешить и останавливается напротив, глядя мне в глаза прямым холодным взглядом.

– Думаю, тебе известно, кто она такая? – толкает вопросительно.

– Известно. – отрезаю без эмоций.

– А известно, на что способен Царёв, если узнает, что ты трахаешь его дочку?

Зубной скрежет раздаётся настолько громко, что даже взводник морщится и качает башкой. Снимает фуражку и прочёсывает волосы.

– У нас с ней ничего нет, товарищ старший лейтенант. – цежу металлом.

– Когда ничего нет, самовольно к девкам не сбегают.

Ма-а-ать…

– Она подруга детства Макеева. Я Царёву почти не знаю. Просто увидел, как она расстроилась "тёплым" приёмом отца, и хотел успокоить.

В глазах мужчины отражается куда больше, чем в скованных действиях и немногословных фразах. Это глаза человека, видящего других насквозь.

– Дикий… – выдыхает, будто обречённый на вечные муки. – Я восемь лет в армии. Сам был срочником, потом подписал контракт. Уже ни с первой волной призывников работаю. И сам когда-то был на твоём месте и видел, на что готовы пацаны из-за любви.

Какой, на хуй, любви?!

Вслух я этого, конечно же, не произношу. Но легче от этого не становится. За спокойным безразличием происходит нечто ужасающее, вызванное его словами. Ошарашивающее понимание, но пока ещё без принятия. Я не могу влюбиться в эту ядовитую Фурию! Даже не будь она ненормальной стервой, времени даже узнать её мало, не то, что втюриться! Не в Царёву! Чёрт подери, ни за что на свете!

Стремясь создать видимость спокойствия, немного приподнимаю уголок губ и высекаю:

– Можете просто впаять мне наряды, подать рапорт главнокомандующему, отправить в дисбат, но не говорите о том, чего не знаете. Мы с ней даже не друзья. Так, знакомые.

Он, сука, улыбается. С таким обличительным снисхождением, что хочется по лейтенантской роже двинуть сапёрной лопаткой или прикладом "Калаша".

– Дикий, послушай меня сейчас внимательно. Присядь. – тычет пальцем на стул. Я бы предпочёл съебаться на другую планету, но вместо этого сажусь и слежу за голубями на соседней крыше. Гафрионов занимает место за столом, складывает пальцы домиком и опускает на них подбородок. – Я видел много таких парней, как ты. Можешь отрицать передо мной, но не перед собой. Ни один солдат не рискнёт головой из-за "просто знакомой". Не моё дело, какие отношения у тебя и с кем, хоть с дочкой президента, но моя задача наставить тебя на путь и не дать наделать глупостей. За восемь месяцев ты единственный, кто не доставлял проблем. Идеальный солдат, на которого всегда можно было положиться. Я доверял тебе как самому себе. До прошлого увольнения не было ни одного происшествия, которое повлекло бы за собой наказание. Ты один из немногих, кого без проблем отпускал в увольнение на сутки, зная, что ты не доставишь проблем. Нажрался. Ладно. Не рассчитать может любой. Но то, что ты сделал сегодня – верх наглости и безрассудства. На такое идут только по одной причине. Второй раз озвучивать её не стану. Ты и сам знаешь. Но такие отношения обычно ни к чему хорошему не приводят. В восемнадцать-двадцать лет ещё играет юношеский максимализм. Ребята идут на любые риски ради любви, которая того не стоит. Сейчас ты испортишь себе личное дело и вернёшься домой. Думаешь, эта девушка оставит всё и поедет за тобой? Знаешь, сколько таких случаев на моей памяти? – вопрос чисто риторический, ибо старлей сам на него отвечает. – Можно пересчитать на пальцах одной руки. Это как курортный роман. Армейская романтика, редкие встречи, короткие свидания, но когда начинается реальная жизнь, мало кто сохраняет отношения. Тем более Кристина Царёва. Я её с двенадцатилетнего возраста знаю. Она девушка с запросами, которые ты не потянешь, даже если днём будешь учиться, вечером впахивать на стройке, а ночью разгружать вагоны. Да и учится она за границей. Лето не бесконечное и пролетит быстро. Что потом останется? Подумай на этим в наряде, а в субботу можешь идти в увольнение.

На этом он меня и отпускает, спустив на тормозах мой глупейший поступок. Радости от предстоящих выходных не испытываю. Да и вообще ничего. Какая-то чёрная дыра образовалась за рёберным каркасом от его слов. Принятие собственных чувств к Фурии и нелестной реальности шарахнули по сердцу со всей дури. Размозжило на хрен, оставив только кроваво-мясное месиво на искорёженной душе.

До того, как было произнесено слово "любовь", я об этом даже не думал. Как угодно готов был охарактеризовать свои чувства, но только не любовью. Злость, ненависть, желание наказать, странная тяга, сексуальный голод, отупляющая похоть, непонятное притяжение, больное помешательство. Всё это подходило, но было неверным. Как в кроссворде, количество букв подходит, а с другими словами не совпадает. Теперь совпало идеально, пусть и не дало ни единого ответа.

Я не понимаю, как и когда это могло произойти. В какой момент в сердечной мышце появился отклик на присутствие Кристины? С первого же взгляда? Когда не смог сдержаться и поцеловал её, чтобы заткнуть? Или утром у красного Хаммера, пока она меня дразнила? А может, в одну из тех ночей, что она не давала мне спать, являясь в каждом сне? А вдруг в ту секунду, когда впервые услышал нотки отчаяния в задыхающемся голосе, когда просила вернуться на пост и не подставлять шею под гильотину? Возможно, когда увидел маленькую девочку, скучающую по непробиваемому папаше? Когда это случилось?!

Можно было бы отрицать и дальше, но от этого ничего не изменится. Я влюблён в Царёву. И это полнейший пиздец. Я, блядь, зашёл в тупик, а за спиной обрушилась стена. Где искать выход? И есть ли он вообще? Как выбраться из паутины, если чем сильнее стараешься вырваться, тем сильнее запутываешься? Это бесконечное болото, а я увяз в нём с головой.

Фурия уже просила держаться от неё как можно дальше. Наверное, пора её послушать и не приближаться. Лейтенант Гафрионов прав: ничего из этого не выйдет. Царёва уедет в Америку, а я закончу службу и вернусь домой, восстановлюсь в университете, а дальше по накатанной. Больше никаких переписок, встреч и игр.

С этими мыслями живу недолго. Уже на следующую ночь начинает накрывать. Мысли о ней не дают спать. Кручусь с боку на бок. Парни храпят в десять ноздрей, а я лежу, уткнувшись в потолок. Зияющая дыра в груди болит по краям. Адски, невыносимо, практически смертельно. Прижимаю ладонью грохочущее сердце.

Даже когда Алина заявила, что не станет ждать меня из армии, со мной такого не было. Спокойно расстался с девушкой, три года бывшей рядом. А несколько минут с Фурией рвут меня на ошмётки желанием просто увидеть её. На самом деле это не так сложно.

Смежаю веки, и доза наркоты получена. Только слишком болезненная эта отрава. По венам гной гонит. Даже в фантазиях вижу ненормальную не такой, какой хотелось бы. Не прихуевшей сукой, а милой девочкой в розовом платье и катящимися по щекам слезами.

С тяжёлым вздохом свешиваю ноги со второго яруса и мягко, беззвучно спрыгиваю на пол. Проталкиваю стопы в резиновые сланцы и выныриваю из кубрика, захватив с собой сигареты. На посту стоит Нимиров. По всем правилам нам нельзя выходить из спальни, даже поссать, но в последнее время мне плевать на все запреты.

– Не спи, Иван. – толкаю сопящего сослуживца в плечо.

Тот вытягивает по струнке, отдаёт честь и трещит:

– Я не спал.

С невесёлым смехом выбиваю:

– Вольно, солдат. – Ванёк, явно ещё не проснувшись, часто моргает и точно не допирает, кто перед ним. – Это я. Выдохни.

– Блядь, Диксон, я чуть не кончился. – бомбит Нимиров, расслабляясь.