Цена обратной дороги
- -
- 100%
- +
У одной доски ждала женщина с двумя детьми. Она держала зелёную планку и спорила с писцом.
— Речная дверь закрыта третий день. Там мой муж.
— Нет разрешения хранителя.
— Мне не нужен хранитель. Мне нужен муж.
Писец отвернулся. Солдат подтолкнул меня дальше.
В комнате для допроса стоял длинный стол. За ним сидели Севард, седой офицер и незнакомый мужчина. Последний был лет тридцати, в тёмной куртке с множеством карманов. На столе перед ним лежала свёрнутая кожаная карта и три угольных карандаша. Волосы у него были почти чёрные, на левой брови белел старый порез.
Когда я вошла, он не повернулся на звук.
Севард указал мне на стул.
— Вера Ланская, это Ран Эйр, дворцовый картограф.
Ран продолжал смотреть на карту.
— Он вас не слышит, — сказала я.
Седой офицер нахмурился, будто я произнесла неприличное слово.
— Он читает губы.
— Тогда вы сидите против света. Вашего лица почти не видно.
Ран поднял взгляд. В нём мелькнуло удивление.
Я повернула стул так, чтобы свет падал сбоку, и села лицом к нему. Потом показала на себя и медленно произнесла имя, одновременно сложив пальцы буквой, ближайшей к русской «В». Не рассчитывала, что местная азбука совпадёт. Это было предложение договориться о знаке.
Ран ответил двумя быстрыми движениями. Первого я не поняла. Второе обозначало имя: два пальца прошли по ладони, словно линия дороги.
— Ран? — спросила я.
Он кивнул.
Севард наблюдал за нами с раздражённым интересом.
— Удивительно быстро.
— Мы только назвались.
— Он годами отказывается говорить с придворными толмачами.
Ран постучал пальцем по столу, привлекая мой взгляд, и показал: не отказываюсь. Они меняют смысл.
Последний знак я узнала по повтору движения Астен.
— Он говорит, что толмачи меняют смысл.
— Он говорит многое, — отрезал Севард. — Поэтому я велел привести именно его. Покажи картографу жест, которым остановила дверь.
— Сначала объясните, почему он нужен.
— Ты всё ещё думаешь, что можешь ставить условия.
— Нет. Я думаю, что без общего смысла дверь опять кого-нибудь ударит.
Седой офицер отвёл глаза. Севард сцепил пальцы.
— Ран наносит переходы на карты. Он изучал видимую речь смотрителей на севере, в степи и речных землях. Столичный язык знает хуже, чем полагает, но различит случайный знак и настоящий.
Ран дождался, пока Севард закончит, и вопросительно поднял брови. Он явно прочитал не всё. Севард говорил, прикрывая рот рукой.
Я передала содержание жестами, используя то немногое, что уже видела, и поясняя предметами: развернула карту, указала на разные края, изобразила двери. Там, где не хватало знаков, рисовала пальцем на столе. Ран поправил три движения. Для «севера» он касался не плеча, а тыльной стороны ладони. «Степь» показывал широкой дугой. «Изучать» — не брать из книги, а удерживать перед глазами.
Когда мы закончили, Севард спросил:
— Ну?
Ран показал ему короткую фразу.
— Говори через неё, — велел Севард.
Я перевела:
— Он спрашивает, какой из ваших приказов считать настоящим: произнесённый или показанный.
— Печать подтверждала проход отряда.
Я передала ответ. Ран покачал головой и разложил на столе три карандаша параллельно. Коснулся первого, показал на рот. Второго — на руки. Третьего — на серебряную печать перед офицером. Затем сдвинул карандаши концами вместе.
Дверь открывается, когда три решения сходятся.
Севард заговорил медленно, глядя прямо на него:
— Печать подтверждает моё решение. Голос объявляет его людям. Жест направляет силу. Это не три решения.
Ран выслушал мой перевод, взял средний карандаш и повернул поперёк двух остальных. Потом толкнул всю связку. Она рассыпалась.
— Он считает иначе, — сказала я.
— Я вижу.
Ран продолжил. Каждый из трёх участников отвечает отдельно. Голос делает решение слышимым для тех, кто слушает. Жест делает его видимым для тех, кто смотрит. Печать связывает решение с человеком, который принимает последствия. Если один участник врёт, дверь не выбирает «главную» часть. Она отмечает расхождение.
— Почему тогда двери открывались прежде? — спросила я.
Севард ответил раньше Рана:
— Потому что прежде обученные люди не вносили чужих знаков.
Ран резко развернул карту. На коже были нарисованы четыре области, разделённые широкими пустыми полосами. Столица находилась в центре. От неё расходились линии к кружкам дверей. Возле нескольких кружков стояли даты и маленькие изображения ладоней. Ран указал на них, потом на Севарда и показал: заменены.
— Что заменено?
Ран вынул из кармана маленькую дощечку. На одной стороне был вырезан жест у горла, тот самый, который Севард назвал отрицанием. На другой — знак принадлежности восточному двору. Различие было почти незаметным.
— Столичные жесты менялись, — перевела я. — Постепенно. Там, где раньше было отрицание, теперь принадлежность. Или наоборот.
Севард положил ладонь на дощечку.
— Я упорядочил речь после войны. У каждой провинции были свои руки. Ошибка могла отправить обоз не в тот створ.
— И теперь только ваши толмачи знают правильный вариант?
— Теперь правильный вариант один.
Ран выдернул дощечку из-под его руки.
Солдаты у двери качнулись вперёд. Севард остановил их взглядом.
— Картограф хочет напомнить, почему лишился места в Совете дорог, — сказал он.
Ран показал: я ушёл сам.
— Он говорит, что ушёл сам.
— Конечно.
Я увидела знакомую уловку. Севард не лгал прямо. Он оставлял фразу такой, чтобы слушатель сам достроил нужное унижение.
— Зачем вы собрали печати правителей? — спросила я.
Седой офицер шумно вдохнул. Ран замер.
Севард ответил не сразу:
— После Войны дорог провинции пытались закрыться. Речные земли не пропускали хлеб на север, степь — лошадей в столицу, острова — лекарей на материк. Их правители передали печати единому хранителю, чтобы личная вражда больше не запирала створы.
— Передали добровольно?
— В присутствии свидетелей.
— Это не ответ.
— Для чужеземки ты быстро находишь неудобные различия.
Ран смотрел на меня внимательно. Потом показал: спроси, может ли печать быть отозвана.
Я спросила.
— Может, — ответил Севард. — Лично, в столице, перед Советом.
Ран указал на карту. Чтобы попасть в столицу, правителю требовалась дверь. Чтобы открыть дверь, требовалось разрешение Севарда.
Я перевела молча, одним взглядом. Севард понял.
— Мы обсуждаем не устройство империи, а появление Веры Ланской. Эйр, найди дверь, через которую она вошла.
Ран показал на все кружки карты: какую?
— Земля, — сказала я. — Мой мир называется Земля.
Он достал чистый лист кожи и нарисовал прямоугольник. Показал на меня, потом внутрь него. Я кивнула. Он добавил рядом второй прямоугольник — зал, где меня нашли, — и соединил их линией. Затем вопросительно поднял ладони.
— Я не открывала дверь. Она была обычной, стеклянной. По другую сторону стояли люди. Мужчина сказал одно, показал другое. Стекло засветилось.
Пока я рассказывала, Ран просил повторять движения. Его интересовало не место, а расхождение. Он нарисовал три линии. Для голоса и жеста поставил отметки, печать перечеркнул.
Без печати проход невозможен, показал он.
— Я знаю только то, что прошла.
Он покачал головой: значит, печать была.
Севард снял с пояса связку и разложил металлические знаки на столе. Круглые, квадратные, вытянутые, с гербами птиц, волн, колосьев и башен. Одна печать была тонкой стеклянной пластинкой без рисунка.
— Эта загорелась, когда ты появилась, — сказал он. — Она хранилась в нижнем хранилище двести семьдесят лет. Никто не знал, чья она.
Я потянулась, но он накрыл пластинку ладонью.
— Личная печать, — сказал Ран голосом.
Первое произнесённое им слово прозвучало глухо и неровно. Седой офицер уставился на него. Севард убрал руку.
Ран повторил жестами: личная — не значит собственность. Печать узнаёт ответственность того, кто принимает решение. Иногда её передают. Иногда отнимают. Но дверь помнит первого человека, который согласился отвечать.
— Чья эта?
Ран коснулся края стекла и тут же отдёрнул пальцы. Внутри вспыхнул слабый красный свет. Он указал на меня.
— Моей она быть не может.
— Теперь может, — сказал Севард. — Дверь привела тебя и признала твой жест. Пока Эйр ищет обратный путь, ты будешь служить при дворе.
— Нет.
Слово вырвалось раньше осторожности.
Севард чуть наклонил голову.
— Ты хочешь вернуться домой.
— Да.
— Для этого нужны карты Рана, мои створы и твоя печать. У каждого из нас есть необходимая часть.
Ран постучал по столу, требуя внимания, и показал: его карта — не Севарда.
Я перевела.
— Всё во дворце служит империи, — ответил Севард.
Ран свернул карту и убрал под куртку.
— Вы называете это службой, потому что слово «плен» плохо смотрится в приказе, — сказала я.
Седой офицер прикрыл глаза. Севард улыбнулся той же холодной улыбкой.
— Хорошо. Назовём иначе. Ты получишь комнату, пищу, доступ к картографу и возможность искать Землю. Взамен будешь проверять дворцовые переводы перед открытием дверей.
— А если перевод означает нападение?
— Ты передашь его точно.
— Всем участникам? Тем, на кого нападают, тоже?
Улыбка исчезла.
— Ты передашь его тем, кому велено.
Вот она, настоящая граница. Не между свободой и службой. Между переводом и удобной половиной смысла.
Ран показал мне у края стола, скрыв руки от Севарда: соглашайся сейчас. Узнай двери.
Я не любила, когда за меня решали, даже ради спасения. Посмотрела прямо на него и ответила так же скрытно: совет — не приказ.
Он сразу кивнул: верно.
Это короткое признание убедило сильнее уговоров.
— Я буду проверять совпадение, — сказала я Севарду. — Не менять жесты, не прятать часть приказа и не говорить от имени человека, который не видел текста.
— Условия ставлю я.
— Тогда дверь снова получит три разных решения. Ей ваши условия безразличны.
Севард посмотрел на стеклянную печать. Она лежала между нами и светилась изнутри, едва заметно, как вокзальная дверь перед тем, как исчез мой мир.
— До завтра ты числишься гостьей двора, — решил он. — Эйр покажет тебе старые записи. После этого я услышу разумный ответ.
— Увидите, — поправила я.
Ран спрятал улыбку, проведя пальцами у подбородка.
Нас вывели вместе. В коридоре он не стал ждать толмача. Показал на себя, на меня, затем развёл руки в разные стороны: мы не союзники только потому, что спорим с одним человеком. Я ответила, что понимаю.
Он добавил: и я не нуждаюсь в голосе вместо своего.
— А я не собираюсь его отнимать.
Ран не мог услышать слов, но прочитал их по губам. Потом протянул мне кусочек мела и раскрыл ладонь. Я написала на ней по-русски: «ВЕРА». Он рядом вывел местными знаками моё имя, а ниже нарисовал три короткие линии, сходящиеся у двери.
Голос. Жест. Печать.
Не ступени одной власти, а три свидетеля одного решения.
В конце коридора висело расписание переходов. Ран остановился возле него и перевернул две перечёркнутые планки. За ними открылись десятки имён и дат. Семьи ждали прохода неделями. Обоз с зерном — девять дней. Лекари с северных островов — двенадцать.
Севард предложил мне искать дорогу домой среди дверей, которые он держал закрытыми для всех остальных.
Я коснулась стеклянной печати, уже висевшей у меня на временном шнуре. Она была холодной.
Потом стала тёплой, словно услышала решение, которое я ещё не произнесла.
Глава 3. Печать на чужой руке
За мной пришли до рассвета.
Я успела понять, что во дворце утро начинается не со света, а со звона металлических планок на расписаниях. Где-то за стеной их переставляли быстрыми сердитыми движениями. Потом по коридору прокатился гул шагов, замок щёлкнул, и в комнату вошла Лиса с тазом, от которого поднимался пар.
— Умывайся быстро, — сказала она. — Речная наместница приехала.
— Та самая, чья печать у Севарда?
Лиса поставила таз так резко, что вода плеснула на пол.
— Тише. Здесь у стен нет ушей, зато у служанок они есть.
— Ты тоже служанка.
— Поэтому и знаю.
Она принесла мне другое платье: серое, с узкими рукавами и серебряной полосой у ворота. Вчерашнее зелёное хотя бы не пыталось выдать меня за часть дворца. Серое было формой. На груди уже пришили маленький знак раскрытых ладоней.
— Я этого не надену.
— Тогда пойдёшь в ночной рубахе. Севард не отменит площадь из-за твоего вкуса.
Слово «площадь» заставило меня посмотреть на неё внимательнее.
— Зачем наместнице площадь?
Лиса выжала тряпку и присела возле пролитой воды.
— Чтобы все видели, как речные земли снова клянутся пропускать хлеб. Три дня створ закрыт. Вчера на нижнем рынке муку давали по две чашки в руки. Сегодня люди придут слушать обещание.
— А что обещала сама наместница?
— Если бы простые люди знали, что обещают наместники, хранителям пришлось бы меньше объяснять.
Она сказала это без улыбки. Я надела платье.
Стеклянная печать висела на шнуре под тканью. Ночью я несколько раз просыпалась и проверяла, не забрали ли её. Она оставалась холодной, пока я не думала о двери на вокзале. Тогда внутри пробегала тонкая красная искра. Я ещё не решила, была ли это магия, узнававшая намерение, или я сама согревала пластинку пальцами. В мире, где стекло записывало ложь разными цветами, осторожность была полезнее восторга.
Лиса застегнула серебряную полосу у меня на шее и задержала руку.
— Если тебе дадут слова, произнеси их как велено.
— Вчера ты предупреждала меня о чужих печатях.
— Вчера нас было двое за закрытой дверью. Сегодня будет вся столица и сорок стражников.
— А наместница?
Лиса отвернулась к тазу.
— У неё с собой двенадцать речников. Остальных не пропустили через створ.
Дверь моей комнаты открылась. Седой офицер, присутствовавший на допросе, пригласил меня выйти. Сегодня я разглядела на его воротнике вышитую башню и имя на медной пластинке: маршал Тарен.
— Где Ран? — спросила я.
— Картографы не участвуют в государственных клятвах.
— Зато их карты участвуют в государственных войнах.
— Идите, госпожа Ланская.
«Госпожа» звучало хуже, чем «чужеземка». Так называют человека, которого уже вписали в нужную строку.
Мы спустились во внутренний двор. Снег здесь очистили до чёрных плит. Через арку была видна площадь перед главным створом — огромная, ступенчатая, окружённая галереями. Люди заполняли её снизу вверх, как вода чашу. Торговцы в кожаных фартуках, женщины с пустыми корзинами, солдаты, дворцовые слуги. Многие держали над головой деревянные хлебные мерки. Не лозунги, не оружие — доказательство того, что дома нечего насыпать.
На верхней площадке стоял стол с тремя предметами: свитком, низкой чашей и квадратной печатью с волной. Я узнала её. Вчера она висела на связке Севарда.
Рядом ждала женщина лет пятидесяти в тёмно-синем дорожном плаще. Серебряные волосы были заплетены в две тугие косы, сапоги заляпаны засохшей глиной. На правом запястье белела полоса свежей повязки. Позади неё стояли речники — мужчины и женщины в одинаковых синих шарфах. Один держал сложенный штандарт, другой поддерживал мальчика лет шестнадцати с перевязанной головой.
Наместница не выглядела человеком, прибывшим для клятвы. Она выглядела так, будто всю ночь пробивалась через запертую дверь и пока не решила, кого ударит первой.
Севард вышел к столу под звон колокола. На нём был белый плащ без следов вчерашнего ожога. Правая кисть скрывалась в тонкой перчатке. Он приветствовал площадь поднятой ладонью, и гул немного стих.
— Наместница Ильма Тир, — сказал он, — столица рада видеть вас перед началом зимних бурь.
Женщина ответила не ему, а площади:
— Я приехала потребовать открыть речной створ.
Голос у неё был низкий и хриплый. Люди внизу зашевелились. Севард продолжил улыбаться.
— Именно для этого мы собрались. После досадного расхождения в приказах наместница подтвердит старое обязательство: речные земли пропускают хлебные суда и не укрывают вооружённые отряды мятежников.
Ильма медленно повернулась к нему.
— В моём обязательстве не было мятежников.
— Формулировку уточнил Совет дорог.
— Без меня.
Маршал Тарен подтолкнул меня к столу. Там лежали две дощечки с вырезанными жестами. На первой раскрытая кисть двигалась вперёд — пропустить. На второй кулак опускался на другую ладонь — задержать вооружённых. Дощечки были новыми: в бороздках ещё оставалась светлая древесная пыль.
Севард обратился ко мне:
— Переведите распоряжение видимой речью. Точно, как обещали.
— Кому?
— Всем присутствующим.
Я посмотрела на Ильму.
— Вы видели текст?
— Мне показали его пять минут назад.
— Вы согласны с ним?
— Нет.
На этот раз площадь услышала. Внизу кто-то крикнул вопрос, но слова потерялись в шуме. Севард положил ладонь на свиток.
— Наместница возражает против нового названия разбойников, захвативших восточную пристань. Суть обязательства остаётся прежней.
Ильма шагнула к столу.
— На восточной пристани стоят семьи лодочников. Ты назвал их мятежниками после того, как они отказались отдать последние баржи твоим солдатам.
— Они препятствовали имперскому снабжению.
— Они везли зерно сюда.
Люди на площади снова загудели. Я увидела десятки лиц, повёрнутых к нам, и десятки рук, закрывавших глаза от зимнего солнца. Даже если я покажу всё точно, дальние ряды не различат пальцев. Севард это знал. Публичность была декорацией: голос услышат, жест увидят лишь те, кого поставили ближе.
К столу подошли два придворных толмача. Одного я помнила по вчерашнему залу — молодой мужчина с безупречно неподвижным лицом. Второй была пожилая женщина с забинтованными пальцами. Астен среди них не было.
Севард дал знак начинать.
— Я, Ильма Тир, наместница речных земель, — произнёс молодой толмач от её имени, — подтверждаю свободный пропуск хлеба к столице и поручаю хранителю переходов задерживать всякого, кто несёт оружие против имперского мира.
Он показывал одновременно. Жесты были крупными и отчётливыми, однако во второй части я заметила подмену. Голос говорил «оружие против мира». Руки говорили «оружие без знака хранителя». Не цель оружия, а разрешение Севарда становилось границей между путником и мятежником.
Я вскинула ладонь.
— Стоп.
Толмач замер.
— Расхождение, — сказала я. — Произнесено: задерживать тех, кто несёт оружие против имперского мира. Показано: задерживать тех, чьё оружие не отмечено хранителем.
— Это равные значения, — сказал Севард.
— Нет. Солдат с вашим знаком может напасть первым. Лодочник без знака может не нападать вовсе.
Ильма коротко рассмеялась.
— Вот зачем тебе понадобилась чужеземка? Чтобы она придала твоей лжи новый выговор?
Севард не посмотрел на неё. Он смотрел на меня.
— Исправьте жест согласно произнесённому.
— Чьему решению соответствует произнесённое?
— Решению Совета.
— Печать личная. Наместницы, не Совета.
— Печать была передана хранителю законно.
Я вспомнила три карандаша Рана. Голос. Жест. Ответственность. Севард мог добиться совпадения слов и рук, но третью линию он собирался провести чужой печатью.
Ильма протянула руку.
— Отдай мой знак.
Севард взял квадратную печать со стола, однако вместо того, чтобы передать, вложил её в металлическую оправу. От оправы тянулась цепочка к краю стола.
— После подтверждения.
— Подтвердить отказ?
— Обязательство.
— Моей рукой?
— Вашей рукой либо рукой хранителя, которому вы её доверили.
Он говорил спокойно, и именно поэтому мне стало страшно. Вчера я ещё могла считать его придворным интриганом, который привык толковать правила в свою пользу. Сейчас он не прятал устройство ловушки. Он показывал его всем и рассчитывал, что сама привычка к церемонии сделает насилие законным.
Ильма сорвала перчатку с правой руки. Под повязкой проступила кровь.
— Я приложила ладонь к речному створу, — сказала она площади. — Дверь не приняла приказ закрыть мой берег. Тогда люди хранителя прижали печать к моей руке. Створ записал разлад и отбросил нас. Вот почему мои спутники ранены. Вот почему здесь только двенадцать.
Мальчик с повязкой на голове поднял лицо. По его щеке тянулась тёмная ссадина.
Севард повернулся к толмачам.
— Наместница перенесла тяжёлый переход. Её слова переданы неточно.
— Она говорит сама, — ответила я.
— Большая часть площади не видит её рук.
— Тогда дайте им увидеть.
На ступенях стояли четыре сигнальщика с широкими белыми лентами. До войны, наверное, ими передавали приказы через шум и расстояние. Сейчас ленты были свёрнуты у пояса. Я показала на них.
— Повторяйте жест по рядам.
Севард впервые взглянул вниз, туда, где люди держали пустые мерки.
— Церемониальные сигналы не предназначены для споров.
— Они предназначены, чтобы решение видели.
— Вы здесь проверяете перевод, а не устанавливаете порядок.
— Проверила. Перевод не совпадает с решением владелицы печати.
Маршал Тарен подошёл ближе. Его рука легла на рукоять меча не угрожающе, почти устало.
— Госпожа Ланская, исполните приказ.
— Покажите его мне письменно.
Севард кивнул пожилой толмачке. Та развернула второй свиток. В нём было всего несколько строк. Я ещё плохо читала местные буквы, но знакомые названия узнала: речные земли, восточная пристань, зимний хлеб. И ниже — перечень людей, которым запрещался проход. Рядом с каждым именем стоял знак мятежа.
Первым было имя женщины. Ильма прочитала его через моё плечо.
— Сада Вир, старшина лодочников. Ей шестьдесят два. Она потеряла ногу на Войне дорог.
Следом шли ещё семнадцать имён. У некоторых были одинаковые родовые части. Семьи.
— Это не уточнение к поставкам, — сказала я. — Это приказ о задержании людей.
— Людей, препятствующих поставкам, — ответил Севард.
— Вы хотите провести список под печатью наместницы так, будто она сама объявила их мятежниками.
— Я хочу открыть дверь до того, как в столице начнётся голод.
Площадь услышала последнее слово. По толпе прошла волна. Кто-то поднял деревянную мерку и закричал, что дети уже едят пустую похлёбку. С другого края ответили: «Откройте створ!» Потом ещё десятки голосов повторили требование.
Севард не мешал им. Он ждал, пока страх сделает за него половину работы.
— Вот цена вашего отказа, — сказал он Ильме. — Не моя. Ваша.
Наместница побледнела. Она смотрела на пустые мерки, на детей у нижних ступеней, на своих раненых спутников. Выбор был устроен безупречно: согласись оклеветать своих людей или стань женщиной, оставившей столицу без хлеба.
Я знала такие разговоры. Не при дворе и не перед волшебной дверью. В больницах, судах, кабинетах начальников люди тоже любили сказать переводчику: передайте покороче, это неважно. Иногда «неважной» оказывалась боль пациента, иногда условие договора, иногда прямой отказ. Если переводчик соглашался, решение выглядело добровольным. Чужая рука ставила подпись, а чужой голос делал её удобной.
— Есть зерно у восточной пристани? — спросила я Ильму.
— Семь барж.
— Их можно пропустить без ареста лодочников?
— Можно. Я предлагала осмотреть груз с обеих сторон и оставить оружие в речной караулке.
— Почему створ закрыт?
Она показала на Севарда.
— Его люди потребовали передать баржи в военное управление вместе с командами.
— Ложь, — сказал Севард.
— Открой дверь и спроси у команд.
— Сначала клятва.
Круг замкнулся. Севард контролировал не только проход, но и возможность проверить его слова.
Я подошла к краю верхней площадки. Дальние лица расплывались, но сигнальщиков на ступенях было видно хорошо. Ближайший оказался совсем молодым, с красными от холода ушами. Я подняла руку и показала простой вопрос: видишь меня?
Он испуганно посмотрел на маршала.
— Не отвечать, — приказал Тарен.
Парень не двинулся, однако женщина-сигнальщик ниже повторила мой жест. Ещё ниже его подхватил мужчина. Вопрос прошёл по ступеням четырьмя большими белыми лентами.
Площадь затихла.
Я повернулась к Ильме.
— Скажите только то, что решили сами. Короткими фразами. Я покажу. Они повторят, если захотят.
— Вы не знаете речной видимой речи, — вмешался молодой толмач.
— Поэтому наместница будет проверять каждый знак.
Ильма встала рядом со мной. Бинт мешал ей двигать правой кистью, и она подняла левую.