Цена обратной дороги
- -
- 100%
- +
— Я не отказываюсь посылать хлеб.
Я сначала показала фразу ей одной. Для хлеба использовала знак с дощечки, для отказа — движение у горла, которое уже знала. Ильма исправила положение большого пальца и кивнула.
Я повторила крупнее, обращаясь к первому сигнальщику. Он стоял неподвижно.
Зато женщина на второй ступени развернула белую ленту. Её руки сказали площади: хлеб — послать — не отказываюсь.
Третий и четвёртый подхватили.
В толпе кто-то повторил фразу голыми руками. Потом ещё кто-то.
— Я отказываюсь называть лодочников мятежниками, — сказала Ильма.
Мы разобрали фразу. В речном знаке лодочника ладонь шла волной, а в столичном изображала весло. Ильма выбрала столичный, чтобы её поняли. Слово «мятежник» молодой толмач попытался подсказать мне кулаком у груди. Наместница остановила его и показала другой знак: кулак, ломающий линию общего строя. Не человек без разрешения. Человек, поднявший оружие против своих.
Я передала именно это различие. Белые ленты понесли его вниз.
— Я предлагаю общий осмотр барж и открытый список груза.
Севард ударил ладонью по столу.
— Довольно.
Колокол над площадью зазвонил. Стражники шагнули к сигнальщикам. Молодой на первой ступени сам развернул ленту и повторил последнюю фразу, хотя лицо у него стало белее ткани.
Теперь площадь видела отказ Ильмы не от хлеба, а от чужого обвинения. Ловушка перестала быть невидимой.
Севард схватил квадратную печать в оправе.
— Наместница передала мне право открыть створ в случае угрозы столице. Свидетели здесь. Я принимаю ответственность.
Он прижал знак к своей обожжённой ладони.
Белая нить вспыхнула над столом. Она была мутной, с серыми провалами, но не исчезла. Печать отвечала ему. Значит, передача действительно когда-то состоялась — добровольно или нет, дверь не умела различать.
— Читайте приказ, — велел он молодому толмачу.
Тот начал с первой строки. Пожилая женщина показывала вслед за ним. Теперь голос и жест совпадали: хлеб пропустить, людей из списка задержать, баржи передать военному управлению. Севард не нуждался в согласии Ильмы, пока держал её печать и мог назвать ответственность своей.
Стеклянный створ за нашими спинами загудел. В его глубине появилась синяя нить голоса, красная нить жеста и белая нить печати. Они тянулись друг к другу.
Ильма ударила левой ладонью по оправе.
— Я отзываю передачу.
Белая нить дрогнула, но продолжила расти.
— Отзыв совершается перед Советом, — сказал Севард.
— Я перед столицей и своей дверью.
— Не по установленной форме.
Форма. Всегда находится форма, в которой человеку запрещено сказать «нет».
Я вытащила свою стеклянную печать из-под платья. Красная искра метнулась к краю.
— Вчера вы сказали, что печать связывает решение с тем, кто принимает последствия.
— Уберите её.
— Если Ильма отказывается, последствия берёте вы. Так и покажите. Не её знаком. Своим.
— У хранителя нет провинциальной печати.
— Тогда у вас нет провинциального решения.
Створ загудел громче. Три нити почти сошлись. Я подняла печать и показала тот же знак, которым Ильма отозвала согласие. Не для открытия — я не произносила приказа и не собиралась прикладывать стекло. Для площади.
Женщина-сигнальщик повторила. За ней остальные. Сотни людей увидели две ладони: чужая печать у Севарда и отказ её владелицы над головами толпы.
В стекле появилась четвёртая полоса — тонкая, тёмно-красная. Она не тянулась к остальным, а пересекала белую нить поперёк.
Севард уставился на створ.
— Что вы сделали?
— Ничего, чего дверь не видела.
Белая нить раскололась. Одна половина осталась у печати, другая потянулась к Ильме. Створ не открылся. Вместо удара, который вчера отбросил Астен, по стеклу прошёл низкий стон, и в прозрачной глубине застыла запись: приказ толмача, жест отказа, квадратная печать на ладони человека, которому она не принадлежала.
На площади стало так тихо, что я услышала собственное дыхание.
Потом мальчик с перевязанной головой поднял левую руку и повторил отказ наместницы.
Его поддержали речники. Сигнальщики. Женщина с хлебной меркой. Люди на нижних ступенях не знали всех слов, но видели главное: нет.
Севард отпустил печать. На его перчатке остался квадратный мокрый след.
— Маршал, очистите площадь.
Тарен не двинулся.
— Если сейчас пустить солдат, начнётся давка.
— Тогда закройте верхние ступени и задержите зачинщиков.
— Каких именно? — спросил маршал.
Севард посмотрел на сотни поднятых рук.
Ильма воспользовалась паузой. Она взяла свиток со списком и подняла над головой.
— Семь барж стоят у восточной пристани. Я разрешаю осмотр груза людьми столицы, речных земель и нейтральным смотрителем. Команды остаются на своих судах. Хлеб идёт на рынок, не в военные склады.
Я перевела. На этот раз сигнальщики не ждали разрешения.
— Створ закрыт, — сказал Севард. — Ваши красивые условия ничего не стоят без ключа.
— Откройте его, — крикнули снизу.
Требование прокатилось по площади. Люди больше не просили Ильму уступить. Они требовали от хранителя сделать работу, ради которой ему отдали печати.
Севард наклонился ко мне так близко, что я увидела серую точку ожога у его виска.
— Вы могли получить дорогу домой.
— А они могли получить хлеб без заложников.
— Вы не знаете, что начнётся, если каждая провинция станет толковать решение по-своему.
— Зато теперь все знают, что началось, когда толковать позволили вам одному.
Он отступил. Холодная ярость исчезла с его лица так быстро, словно её закрыли дверцей.
— Наместница останется во дворце до заседания Совета. Чужеземка возвращается в свои комнаты. Речные спутники могут разместиться в нижних казармах.
— Мы останемся вместе, — сказала Ильма.
— Тогда останетесь на площади.
— Значит, на площади.
Она села прямо на верхнюю ступень. Двенадцать речников расположились вокруг. Мальчик со ссадиной прислонился к её плечу. Из толпы начали передавать наверх шарфы, куски войлока, фляги. Стражники не решались мешать: для этого пришлось бы вырывать вещи из рук людей, которые только что увидели одну и ту же фразу.
Маршал Тарен повёл меня к арке. Я успела заметить Рана на галерее второго этажа. Он стоял за колонной, прижав к груди свёрнутую карту. Значит, картографы всё-таки участвовали в государственных клятвах — просто не там, куда их приглашали.
Я показала ему издалека: видел запись?
Он ответил: видел. Потом коснулся запястья, изобразил печать и указал не на Севарда, а на Ильму.
Дверь разделила владельца знака и человека, который им воспользовался.
Я кивнула. Ран добавил ещё два движения: стекло можно прочитать.
Стражник заслонил галерею, и мы потеряли друг друга из виду.
В коридоре Тарен остановился.
— Вы понимаете, что сделали?
— Перевела отказ.
— Вы сделали его публичным.
— Иначе это не был бы перевод для всех присутствующих.
Маршал потёр переносицу.
— Севард не забудет.
— Стекло тоже.
Он посмотрел на меня почти с жалостью.
— Стекло лежит в его дворце.
Эта мысль ударила сильнее угрозы. Запись существовала, но пока Севард владел створом, он мог спрятать её, заменить, объявить ошибкой. Свидетелями были сотни людей, однако голод и страх быстро превращают точное воспоминание в удобный слух.
У двери моей комнаты ждала Лиса. В руках она держала пустой таз, хотя пол давно высох.
— Хлеб откроют? — спросила она.
— Пока нет.
— Тогда зачем люди кричат?
С площади через стены доносился мерный шум. Один короткий возглас, пауза, снова возглас.
Я прислушалась. Люди повторяли имя наместницы и слово «видим».
— Потому что теперь они знают, почему створ закрыт.
Лиса быстро втолкнула меня в комнату и закрыла дверь перед стражей, будто имела на это право. Потом поставила таз, схватила мою левую руку и заставила повторить жест Ильмы.
— Вот так?
— Большой палец ниже.
Она исправила.
— А список лодочников?
— Севард хотел провести их как мятежников под чужой печатью.
Лиса выругалась словом, которого я ещё не знала, но смысл перевода не требовался.
— В прачечной четыре женщины с речных берегов, — сказала она. — К вечеру этот знак будут знать все нижние дворы.
— Он может запретить.
— Запретить руки?
Она подняла ладони, красные от горячей воды. Впервые с моего появления во дворце я увидела не тайное предупреждение у бедра, не движение, спрятанное краем стола, а жест, который собирались повторять открыто.
Я коснулась печати под платьем. Стекло было горячим.
Севард всё ещё держал створы, расписания, солдат и связку знаков. Он мог не открыть хлебную дорогу. Мог запереть меня, Ильму и каждого сигнальщика. Но утром отказ принадлежал одной женщине, стоявшей перед чужой печатью.
К полудню он принадлежал всей площади.
Глава 4. Город по эту сторону
К вечеру площадь перестала кричать.
Шум не исчез — он просочился во дворец вместе с холодом, запахом мокрой шерсти и разговорами стражников. За дверью моей комнаты кто-то дважды сменил караул. Снизу доносили котлы для речников, оставшихся на ступенях. В коридоре спорили, можно ли считать сидящих людей гостями наместницы или участниками беспорядков. И всякий раз, когда я подходила к окну, видела белые ленты сигнальщиков. Они висели на перилах, уже бесполезные в темноте, но никто не решался их снять.
Лиса вернулась после отбоя с узлом чистого белья и поставила его на сундук.
— Переодевайтесь.
Сверху лежало серое платье прачки, грубые чулки и передник с пятнами щёлока. Под ними обнаружились короткий полушубок и платок.
— Зачем?
— Чтобы не выглядеть человеком, которого весь дворец должен не выпускать из комнаты.
— А человек, который меня сторожит?
— Невер считает до трёх, если перед ним поставить миску.
Она приоткрыла дверь. Молодой стражник, сидевший на табурете, как раз принял у кухонной девочки глубокую миску с тушёной репой. Девочка присела рядом и спросила, правда ли на площади наместница ударила хранителя печатью. Невер принялся обстоятельно объяснять, что никто никого не бил. Лиса втянула меня в служебную нишу, заставленную корзинами, и закрыла дверцу.
Я успела спросить только шёпотом:
— Куда мы идём?
— Смотреть, кому вы сегодня помогли.
— Створ не открылся.
— Вот и посмотрите.
Корзины пахли мокрым полотном. Лиса разобрала деревянную перегородку в глубине ниши, протолкнула меня в узкий проход и вернула доски на место. Я шла за ней боком, касаясь плечами холодной кладки. Под ногами журчала вода. Через несколько шагов проход вывел нас в тёмное помещение, где над каменными чанами висел пар.
Дворцовая прачечная не спала. Женщины крутили ворот большого отжимного вала, полоскали простыни, развешивали рубахи под потолком. Никто не удивился моему появлению. Только ближайшая прачка молча протянула мне корзину, и я поняла, что маскировка требует не столько одежды, сколько занятого вида.
Мы вышли через ворота для золы. У стены скучал один караульный. Лиса назвала номер двора, куда несёт бельё, и сунула ему под нос деревянную бирку. Он заглянул в корзину, увидел мокрые простыни и отшатнулся от запаха щёлока.
На улице уже зажгли масляные фонари. Я впервые оказалась в столице не в окружении солдат и не у окна кареты.
Дворец стоял на возвышении, откуда улицы расходились вниз, к замёрзшим каналам. Здесь мостовая была ровной, дома — каменными, окна — застеклёнными. Но уже за вторым поворотом камень закончился. Под сапогами захлюпала смесь снега и золы. Ветер тащил дым вдоль крыш, и от него слезились глаза.
Я прижимала корзину к животу и пыталась запоминать путь. Лиса заметила.
— Не выйдет. После колокола перекрывают прямые улицы, приходится идти дворами.
— Зачем перекрывают?
— Чтобы воры не могли быстро убежать.
— А честные люди не могли быстро прийти?
— Честным людям после колокола полагается быть дома.
Она сказала это без улыбки. На перекрёстке действительно стояла решётка. Мы свернули в арку, пересекли двор с рядами бочек, поднялись по лестнице, прошли чужую галерею и спустились на соседнюю улицу. Город был нарезан не хуже дворцового расписания: здесь можно, там нельзя, эта калитка открыта для слуг с биркой, тот мост — лишь для людей с синим знаком на рукаве.
У канала Лиса остановилась. На другом берегу горели десятки окон. Между нами лежал лёд, припорошённый снегом, но спуститься к нему мешала высокая решётка.
— Там Нижний Четверик, — сказала она. — Нам туда.
— Моста нет?
— Был. Его разобрали после Войны дорог. Сказали, по мосту прошёл отряд северян.
— И с тех пор никто не построил новый?
— Створ ближе.
Она указала на низкую башню в сотне шагов. В арке темнело стекло двери. Ни огней, ни караула рядом не было.
— Почему не пройти через неё?
— Это малая дверь. Закрыта.
— Кем?
Лиса пожала плечами.
— Расписанием.
Слово прозвучало так, будто расписание было человеком с ключом и дубинкой.
До Нижнего Четверика мы добирались почти час: вдоль канала, через торговые ряды, по мосту у соляного склада, потом назад по противоположному берегу. Прямое расстояние заняло бы три минуты.
Чем ниже мы спускались, тем плотнее стояли дома. К ним пристраивали лестницы, навесы, кухни, голубятни. Верёвки с бельём пересекали улицу в несколько ярусов. Под одним навесом сапожник ещё работал при свече. Под другим женщина продавала жидкую кашу из котла. Люди узнавали Лису и кивали ей, но на меня смотрели настороженно.
На стенах повторялся жест Ильмы. Его рисовали углём: ладонь, отвергающая чужое решение. Один рисунок был неверным — большой палец торчал вверх.
— Так получается «отдам после торга», — сказала я.
— Значит, исправьте.
Я поставила корзину и растёрла уголь рукавицей. Рядом остановились два мальчика. Я медленно показала нужное движение. Они повторили, споря, куда убрать большой палец. Лиса добавила несколько слов на местном языке, и дети убежали рисовать знак дальше.
— Вы обещали показать семьи, — напомнила я.
— Уже показываю.
Она толкнула дверь дома, который снаружи казался двухэтажным, а внутри оказался целой улицей под крышей. Длинный проход освещали плошки. Из дверей тянулись запахи капусты, клея, рыбы и лекарственных трав. У стены стояли дорожные сундуки, перевязанные верёвками. На каждом висела деревянная дощечка с именем и датой.
— Они уезжают?
— Они ждут.
Первый сундук принадлежал семье Тавр. Дата была проставлена трижды и дважды зачёркнута. На крышке сидела девочка в большой мужской рубахе и расчёсывала куклу без волос.
Из комнаты вышла женщина с младенцем на руках. Она увидела меня, крепче прижала ребёнка и спросила Лису:
— Это она?
— Она.
— Та, что не дала назвать речников мятежниками?
Я не успела ответить. Женщина заговорила быстро, срываясь на незнакомые слова. Лиса подняла ладонь.
— Медленнее, Мейра. Она не всё понимает.
Мейра повторила. Её муж, Орс Тавр, был каменщиком на северных островах. Весной он уехал чинить волнолом, рассчитывая вернуться через три месяца. Потом северный створ перевели на военное расписание. Гражданским оставили один проход в две недели, но каждый раз место получали чиновники, поставщики или семьи с дворцовым знаком.
— Он жив? — спросила я.
— Три недели назад было письмо.
Она достала сложенный лист. На нём расплылось круглое пятно, будто бумага промокла от морской воды. Орс писал, что работа закончена, общежитие закрывают и ему негде жить. За обратный пропуск требовали поручительство хозяина работ, а хозяин уже уехал первой дверью.
— Почему вы не поедете к нему?
Мейра посмотрела на младенца.
— Детей через военный створ не берут. И у меня нет северной печати.
— А малая дверь у канала?
Лиса перевела вопрос. Мейра горько рассмеялась.
— Она вела к островной пристани. Мой дед ходил. Потом хранитель забрал знак у нашего квартала, потому что через дверь провели бочки без пошлины.
— Один человек провёл?
— Не знаю. Это было до моего рождения.
Сундук стоял в проходе семь месяцев. Мейра не распаковывала его: если придёт разрешение, надо будет бежать к большому створу до третьего колокола. Девочка каждый вечер клала внутрь куклу, а утром доставала, чтобы играть.
Я спросила, сколько стоит место.
Мейра назвала сумму. Я ещё плохо понимала местные деньги, но Лиса наклонилась ко мне:
— Полгода её работы в швейной мастерской.
— А разрешение гарантировано?
— Нет. Только просьбу поставят выше.
Следующая дверь в проходе была открыта. За столом сидел старик и разрезал кожаный ремень на узкие полосы. Левая половина комнаты пустовала. На стене остались светлые прямоугольники от снятых полок.
— Дед Рой живёт на две стороны, — сказала Лиса.
Старик поднял голову.
— Жил, — поправил он.
Его старшая дочь держала пекарню в речных землях. Младшая вышла замуж в столице. Пока створ работал каждую неделю, Рой менял дом с сезонами: летом помогал на речной пристани, зимой чинил упряжь здесь. Теперь он застрял в столице. Старшая дочь сломала ногу, пекарню некому открывать, но в разрешении ему отказали: возраст, зимний риск, отсутствие полезного груза.
— Я сам и есть полезный груз, — сказал он. — Руки ещё работают.
Он поднял ремни. На каждом были вырезаны короткие черточки.
— Что это?
— Дни.
Сто сорок три черточки. Я не стала пересчитывать — число он назвал сам.
— А письма доходят?
— Когда створ открывают для хлеба. Значит, теперь не дойдут.
Он произнёс это без упрёка, но я всё равно почувствовала себя виноватой. Утром я помогла остановить приказ, который превращал лодочников в преступников. Вместе с приказом остановился и хлеб. Севард устроил выбор, где любой отказ кому-то причинял боль, а потом оставил эту боль у наших ног.
— Если бы Ильма согласилась, створ открыли бы? — спросила я.
Рой аккуратно сложил ремни.
— На день. Может, на два. Потом нашли бы другую причину. Так было осенью.
— Какую?
— На речной стороне не тем знаком показали число телег. Пять дней спорили, пять телег это или пять десятков. Пока спорили, мука отсырела.
Лиса тронула меня за локоть. В проходе собирались люди. Весть о чужеземке распространялась быстрее, чем жест на площади. Мне задавали вопросы со всех сторон: правда ли стекло показало чужую руку, правда ли Ильма отозвала печать, правда ли я могу открыть любую дверь. На последний вопрос я отвечала особенно твёрдо:
— Нет. Не могу.
Разочарование было почти осязаемым. Людям хотелось, чтобы я оказалась новым ключом. Так было проще, чем надеяться на изменение порядка. Я вспомнила, как Севард повесил мне на шею безымянную печать и сразу назначил ей смысл: дорога домой в обмен на работу. Здесь на ту же печать смотрели как на обещание открыть все створы. Оба взгляда превращали меня в инструмент, только один — приказом, другой — нуждой.
— Я умею видеть, когда слова и жесты расходятся, — сказала я. — И могу учиться. Больше пока ничего.
Мейра покачала ребёнка.
— Нам не нужно всё. Одну дверь к северу. Раз в месяц.
— А нам — к реке, — возразил Рой.
— Сначала хлеб.
— Сначала люди, которые его везут.
— На островах лекарь не вернулся, там дети кашляют кровью.
Голоса наложились друг на друга. Кто-то требовал общий список, кто-то обвинял речников, кто-то говорил, что северяне сами закрылись после войны. Женщина у дальней двери закричала, что её брат пропал на степной стороне, и никто не хочет даже проверить его имя.
Я подняла руки, привычно прося дать переводчику закончить. Здесь мой жест никто не знал. Лиса встала на сундук и свистнула так громко, что заплакал младенец.
— По одному! — приказала она. — Иначе она уйдёт с тем же, с чем пришла: с шумом.
Наступила тишина.
— Мне нужны не просьбы, — сказала я. — Мне нужно понять, как закрытые двери меняют вашу жизнь. Кто принимает решение. Что написано в отказе. Какая печать была у квартала. Где находится малая дверь. Если вы хотите, чтобы я помогла разобраться, говорите по одному и разрешите записать.
— А куда вы понесёте записи? — спросил Рой. — Севарду?
Хороший вопрос. Телефона у меня не было, местные буквы я читала с трудом, а все комнаты, которые мне предоставляли, принадлежали дворцу.
— Пока никуда. Сначала надо найти место, где записи не заберут.
— Такое место есть, — сказала Лиса. — Прачечная.
Люди рассмеялись.
— Почему?
— Потому что ни один советник не полезет в мешок с исподним, если можно послать слугу.
Смех снял напряжение. Мейра принесла дощечки, на которых дочь училась писать. Рой уступил мне край стола. Я разделила поверхность первой дощечки на несколько частей и попросила назвать имя, сторону, дату последнего прохода, причину отказа и тех, кто остался по другую сторону.
Очень скоро стало ясно, что такой список не помещается ни на одной дощечке.
В доме жила семьдесят одна семья. В сорока двух кто-то оказался за закрытым створом. Мужья и жёны, родители, взрослые дети, братья, сёстры. Были и те, кто не считался родственником: ученик, оставшийся без мастера; две женщины, державшие общую красильню по разные стороны речной двери; бывшие солдаты одного отряда, которые после ранения помогали друг другу пережить зиму.
Не все хотели возвращения. Один мужчина просил только передать степной жене, что не бросил её. Молодая женщина боялась, что отец приедет и снова станет распоряжаться её заработком. Старуха по имени Дора сказала, что рада закрытому створу: сын проиграл дом и теперь не может добраться до её комнаты. Лиса не позволила вычеркнуть эти случаи.
— Дорога нужна и для «нет», — сказала она. — Иначе решать будет тот, у кого ключ.
Я посмотрела на неё с новым уважением.
— Именно.
Проблема была не в том, что все должны оказаться рядом. Проблема была в том, что Севард и его расписание решали за них, кому ехать, кого ждать, какой семье считаться настоящей и какой труд — полезным грузом.
Мы дошли до двадцать шестой истории, когда снаружи трижды ударили в металлическую трубу. Люди мгновенно замолчали. Лиса погасила две плошки и жестом велела мне отойти от двери.
По проходу застучали сапоги.
В дом вошли четверо стражников в серых плащах. Впереди шёл невысокий чиновник с круглым фонарём и связкой бирок. Он не назвал себя. Спросил, кто рисовал на стенах знак наместницы, и приказал стереть изображения до утра.
— Почему? — спросила Мейра.
— Неподтверждённые дворцовые знаки могут вызвать беспорядок.
— Мы видели его на площади.
— Вы видели церемонию издалека и могли ошибиться.
Я почувствовала, как Лиса сжала моё запястье. Если я выйду сейчас, чиновник получит не только рисовальщиков, но и сбежавшую дворцовую гостью. Однако молчать, пока он называет увиденное ошибкой, было почти невозможно.
Рой сделал шаг вперёд.
— Мои глаза ещё работают.
— Ваши глаза не являются официальной записью.
— Официальная запись в стекле.
Чиновник помедлил. Значит, о записи знали уже не только участники церемонии.
— Стекло проверяет хранитель.
— Тот, чью руку оно записало?
Стражник ударил Роя древком копья под колени. Старик упал, успев выставить ладони. Я рванулась к нему, но Лиса удержала меня обеими руками.
— Не сейчас, — прошептала она. — Если вас заберут, они скажут, что чужеземка подучила квартал.
Чиновник велел принести воду. Мальчиков, рисовавших знак, поставили на колени у стены и заставили стирать уголь тряпками. Чёрная вода потекла по штукатурке, превращая ясную ладонь в грязное пятно.
Но у одного мальчика уголь остался на пальцах. Пока стражник смотрел в другую сторону, ребёнок спрятал руку за спину и повторил знак для нас.
Я поняла, что не помню его имени.
В списке были имена тех, кто ждал месяцами. Имя мальчика, которого могли забрать сегодня, мы даже не спросили.
— Как его зовут? — шепнула я.
— Тирс. Двенадцать лет. Отец на речной стороне, мать умерла зимой.
Чиновник закончил обход, забрал две угольные дощечки и предупредил, что за повторный рисунок дом лишат права подавать прошения на переход. Потом стражники ушли.
Рой поднялся сам. Колени у него дрожали, но от помощи он отказался. Мейра заперла дверь и снова зажгла плошки.
— Вот и записали, — сказал старик.
Одна из наших дощечек лежала на столе. Вторую Лиса успела сунуть под рубаху, третью спрятала девочка в дорожный сундук. Чиновник унёс учебные упражнения и, кажется, остался доволен добычей.
— Они вернутся, — сказала я.
— Конечно, — ответила Лиса. — Поэтому пойдём дальше.