- -
- 100%
- +
– Что там, милая? – сочась от нетерпения потребовала Антонина Савельевна, поджидавшая ее на ступеньках лестницы, которую так и не смогла преодолеть в тщетной попытке подслушать будоражащую кровь трагедию.
Марина резко остановилась и уставилась на пожилую женщину. Сомневаться не приходилось – скажи она что‑нибудь ей сейчас, к вечеру об этом непременно узнает половина района. И хотя обычно Марина сплетни не распространяла и старалась их избегать, в этот раз терять ей было нечего.
– Вы уж проследите, чтоб этот мерзавец отца в общую могилу не отправил, а то он и не на такое способен! – заговорщицким тоном попросила она, доставая из огромной сумки потрепанный блокнот, выдирая из него лист, доставая ручку и наспех записывая свой номер. Она протянула лист Антонине Савельевне:
– Если только попробует, сразу звоните мне: я сама обо всем позабочусь!
– Батюшки, – всплеснула руками Савельевна, беря лист и отводя его подальше, чтобы попытаться без очков разглядеть то, что там написано.
Но прежде чем она успела задать тысячу и один уточняющий вопрос, Марина выбежала из подъезда и припустила бегом к супермаркету, стараясь не обращать внимание на моментально сбившееся дыхание и прохожих, оглядывавшихся ей вслед. И на слезы, бегущие по щекам помимо воли. Все пропало. Она за десять минут почти разрушила жизнь дочери. Но, несмотря на сложную ситуацию, на душе отчего‑то стало светло и радостно. Словно давно копившееся горе и отчаяние неожиданно покинули ее вместе со слезами.
Марина и вспомнить‑то не могла, когда в последний раз плакала – все больше старалась идти по жизни с улыбкой. Много раз убеждалась, что так легче переносить жизненные трудности. Стоит разрешить себе погрузиться в пучину отчаяния, как та чавкающей трясиной потянет на дно, от которого уже не оттолкнуться. А стоит в ответ на беду глубоко вдохнуть и выдохнуть, после чего силой заставить себя улыбнуться собственному отражению в зеркале, так и трясина беды становится более плотной, и по ней уже можно осторожно доползти до суши.
Она обязательно что‑нибудь придумает. К тому же работа с ужасными химикатами только вредила ее здоровью, давно надо было подыскать что‑то другое, а она все тянула. Теперь вот будет стимул заняться. Так что все случившееся однозначно к лучшему.
⁂
Равнодушных не осталось. Даже молоденький Виталик, пришедший всего три дня назад стажироваться на должность охранника, пообещал завтра притащить «сто баксов из заначки» и смутился в ответ на горячие обещания Марины вернуть деньги при первой же возможности.
Изначально Марина не собиралась никого посвящать в свои проблемы. Обычно это ей все плакались в жилетку, будучи уверенными, что дальше нее информация не пойдет. А тут она сама не выдержала. Прибежала зареванная в последнюю минуту, встала к стажеру на кассу и на первом же перекуре сдалась под напором Татьяны, выведывавшей, что произошло. Спустя полчаса сарафанное радио разнесло новость по всему магазину, а на следующий день люди начали нести деньги. Кто сколько мог, но капля за каплей собиралось вполне себе приличное озеро.
У Марины кружилась голова. Еще вчера она плакала от отчаяния, а сегодня слезы текли от радости. Поводов было хоть отбавляй: утром она выспалась, сыпь на руках значительно уменьшилась. Некоторые волдыри все же лопнули, но остальные стали заживать. Коллеги все, как один, высказали желание помочь ей. Хотелось порхать и смеяться.
Еще вчера вечером при разговоре с ближайшей подругой Валентиной она не выдержала и все‑таки пожаловалась на полосу невезения, а сегодня с утра ошарашила ту, что жизнь вполне себе прекрасна и налаживается. Валентина, будучи женщиной хозяйственной и практичной, а также всегда приветствующая любое собрание людей, предложила Марине отблагодарить сотрудников за отзывчивость, накрыв стол, причем сегодня же.
Марина смутилась. Ей, конечно, такая мысль приходила в голову, но она ее решительно отвергла: людей надо принять по‑человечески, а денег на это нет, каждая копейка на счету. Но подруга бодро попросила довериться ей: она все организует и еще небольшого барашка в бумажке подбросит. Это будет ее вклад в Кирусино будущее. Марина рассмеялась.
Какое счастье, что у нее есть Валентина и все эти люди! Какое счастье в принципе, когда есть кому довериться и с кем разделить груз проблем. Она абсолютно счастливый человек!
Валентина работала удаленно редактором, и вся ее жизнь протекала в обществе двух огромных зажравшихся котов. Впрочем, это, как она утверждала, был выбор самой Валентины ведь реши она обзавестись спутником жизни, ей для этого стоило просто выйти на улицу. Мужчины к ее ногам складывались штабелями, несмотря на пятьдесят второй размер одежды, отсутствие макияжа и полное презрение к собственной внешности.
Стоило Валентине пойти в поликлинику на прием к врачу, как тот непременно в нее влюблялся. Сантехник всегда возвращался под предлогом забытого инструмента. В издательстве вообще было страшно появляться. После того, как Валентина два раза проехала в лифте с генеральным директором, тот был близок к тому, чтобы бросить молодую жену и предложить руку и сердце Валентине.
Но она не хотела. Ей было лениво, как она объясняла подруге. Котики и мягче, и приятнее, а главное, жрут молча, что дают, и носки не разбрасывают.
В перерывах между работой Валентина вдохновенно кашеварила, а Марина стеснялась намекнуть подруге, что если так пойдет и дальше, то в лифт собственного дома Валя скоро войти не сможет. Казалось, здоровье Валю тоже не волновало. Марина не знала, чем руководствуется подруга и на что надеется, но одно она знала совершенно точно – если Валя предлагает накрыть на стол, то можно ни о чем не волноваться: он получится царским и обойдется в три копейки.
Запасные ключи от их квартирки у подруги имелись, и Марина расслабилась, полностью положившись на Валентину.
Принимая очередной конверт и аккуратно записывая в тетрадку, кто и сколько денег ей одолжил (о том, как она будет расплачиваться, Марина старалась не думать – Бог не выдаст, свинья не съест), она тут же приглашала добрую душу заглянуть к ней домой на скромное чаепитие. Все с удовольствием соглашались, интересуясь, что принести. Марина решительно отвергала дары и просила человека просто появиться лично. Все обещали, и только Зоя отказалась. Быстро войдя в комнату, где Марина собирала будущие долги, она резко протянула конверт и приказала:
– Это не обсуждается, я могу себе позволить.
– Хорошо, – опешила Марина, хотя Зоя была последней, от кого она ожидала помощи.
У самой хлопот полон рот, на фоне которых проблемы с заграничными теннисными лагерями казались просто издевательством. Но Марина понимала, что для Зои важно не стать исключением, подтвердить собственную нормальность и состоятельность. Поэтому она не стала спорить с начальницей и лишь озвучила приглашение на вечерний чай. Та в ответ драматично хохотнула:
– Ты что, хочешь всех гостей распугать? При моем появлении они разбегутся.
– С чего ты взяла? – искренне удивилась Марина. – Ты зря думаешь, что весь коллектив тебя ненавидит. Вовсе нет, к тебе хорошо относятся. Пара ссор с Татьяной не в счет. Она даже со мной иногда ссорится – просто человек такой. Так что не выдумывай и приходи!
– Я не люблю ходить в гости, – продолжала держать оборону Зоя.
– Но нельзя же так, – мягко возразила Марина. – Ты молодая женщина, а у тебя работа – дом – работа. Света белого не видишь!
– Можно подумать у тебя каждый день культурная программа, с театра на концерты перепархиваешь, – ощерилась Зоя и отвернулась, закусив губу, чтобы не дать волю эмоциям. Кроме Марины никто не знал про ее больную мать и ребенка инвалида.
– Ну, у меня хотя бы есть разнообразие в виде турниров, – мягко возразила Марина и примирительно предложила: – Может, сына с собой возьмешь?
– Ты что? – опешила Зоя, словно Марина предложила ей страшную непристойность. – Чтобы все узнали?
– Ну узнают, и что? – горячо принялась уговаривать ее Марина. – Ты его любить меньше от этого станешь, что ли?
– Нет, конечно, но как это… нельзя… – забормотала Зоя, никогда, собственно, не задававшая себе вопрос, почему она скрывает сына‑инвалида. Ей было стыдно. Что она такая неудачница, которую бросил муж, и что у нее ребенок не такой, как все.
– Ты вообще часто с ним выходишь? – вдруг осенило Марину.
Она жалела Зою и не держала зла на начальницу, даже если та бывала несправедлива. Но она никогда не задавала себе вопрос, а как Зоя, собственно, живет. На что похожа ее жизнь в четырех стенах с двумя людьми, полностью зависящими от нее? Марине тут же стало стыдно за собственный эгоизм.
– Выхожу, когда стемнеет, – кивнула Зоя и настойчиво сунула Марине в руки конвертик. – Спасибо, но я сегодня не смогу.
– Зоя, никто не будет смеяться. Наоборот, они поймут, – мягко, словно неразумного ребенка, принялась уговаривать ее Марина. – И маму бери. И сыну хоть какое‑то развлечение будет. Думаешь, он сам не понимает, что ты его от людей скрываешь?
Ничего не сказав и так и не обернувшись, начальница вышла из комнаты. Марина хотела было последовать за ней и снова попробовать все объяснить, но тут же зашла новенькая, Гаянэ, и, стесняясь, молча протянула несколько сторублевых купюр.
– Да что ты, что ты! – замахала руками Марина. Она знала, что девочка приехала в город из какой‑то глуши, снимает угол в коммуналке и в этих деньгах отчаянно нуждается сама.
– Возьмите, возьмите, – начала твердить та как заведенная. – Я как все, пожалуйста, возьмите.
Поколебавшись, Марина протянула руку, решив, что завтра же что‑нибудь соврет и вернет долг девчонке.
– Приходи ко мне сегодня вечером, чаю попьем.
– Нет, не надо, – так же, как и Зоя, забормотала та и залилась жарким румянцем.
– Нечего стесняться, там пара человек всего будет, все свои! – тут же решительно махнула рукой Марина, увидев улыбку на застенчивом личике Гаянэ. Та, немного поколебавшись, согласно кивнула.
По поводу пары человек Марина погорячилась. В их крошечную квартирку набились почти все сотрудники супермаркета. Марина с горечью отметила, что Зои среди гостей нет, но расстраиваться не стала. Это ее собственный выбор, пусть делает так, как считает нужным.
Разрумянившаяся Валентина, собрав в аккуратную улитку (на кухне все должно быть стерильно!) тяжелые волосы цвета турецкого золота, обещающего вечную любовь, что исчезает на рассвете, сновала между гостями, представляясь тем, кого не знала, и кокетливо стреляя глазками во всех мужчин, появлявшихся на пороге. Словно сошедшая с ума скатерть‑самобранка, она метала на стол все новые яства, почти полностью покрыв разносолами поверхность старого раскладного стола.
Марина распознала домашние заготовки: соленые помидоры и огурцы, на которые Валя была большая мастерица, лечо, маринованные баклажаны, икра из них же (подруга всегда морозила овощи в промышленных масштабах и среди зимы любила порадовать Марину летними и осенними лакомствами), консервированные салаты, морковка по‑корейски, гренки со шпротами, кокетливо украшенные веточками петрушки и выглядящие даже более аппетитно, чем традиционные бутерброды с икрой, которых Марина не видела уже много лет. Буйство намазок из самых простых и доступных ингредиентов: плавленых сырков, яиц и еще чего‑то, что Маринина фантазия просто отказывалась распознавать. И все это Валентина соорудила за полдня?
Быстро поцеловав подругу в щеку, она прошептала ей на ухо:
– Валюша, ты королева!
– Ой, да брось ты, так, наметала на скорую руку, – приосанилась она и тут же переключилась на Николаича, начальника охраны: – Так, мужчина, вот вы, садитесь во главе стола, нам как раз тут красивого мужчины не хватает.
Марина с трудом сдержала улыбку. Назвать Николаича красивым могла лишь несчастная жертва катаракты. Невысокий, с ушами, торчавшими перпендикулярно лысому черепу, с настороженным взглядом острых мышиных глазок, которые, казалось, сканировали и ощупывали лица всех и каждого, пытаясь рассмотреть на них все пороки мира. Говорил Николаич односложно и в основном междометиями. Наверное, даже собственная мать не отваживалась бы назвать его «красивым мужчиной», а Валентина даже не поперхнулась, чем заслужила пристальный взгляд глазок‑буравчиков и легкое движение челюстью, напоминающее крокодилье. Надо будет предупредить Валентину, что Николаич – это не влюбленный ортопед из поликлиники: сожрет и не поперхнется.
Но не успела Марина додумать здравую мысль, как к ней подошла Кира и, мягко взяв мать за руку, потащила ее в сторону своей спаленки, зашипев на ходу:
– Мама, что происходит?
– Ничего, доченька, просто все эти люди решили помочь тебе, ну а мое дело – просто сказать им спасибо, – тихо прошептала Марина в ответ, плотно притворив за собой дверь в комнату дочери. Конечно, ей стоило сказать Кире все заранее, но она понятия не имела, что Танька бросит клич о помощи и люди так охотно откликнутся.
– Помочь мне? – непонимающе переспросила Кира, а Марина, вглядываясь в тоненькое личико, с грустью отметила, что тени под глазами дочери стали гуще, а кожа лица – еще тоньше.
– Да, видишь ли, так получилось, что вчера я лишилась второй работы. Они об этом узнали и решили дать нам взаймы немного денег, чтобы ты могла поехать в лагерь, – кратко пояснила она, протягивая руку и отводя прядь волос с лица Киры.
– Это правда? – Дочь внезапно сделала шаг назад и побледнела.
– Да! – кивнула Марина, уже предчувствуя беду.
– Мама, но я же не просила тебя побираться! Я могу выиграть и без этого дурацкого лагеря, – начала заводиться уставшая Кира.
Тренировка сегодня выдалась особенно сложной, она даже два раза упала на корте в безуспешной попытке догнать ускользающий мяч. Еще и после занятий Борис заставил ее съесть почти килограмм яблок и гранат, которые она ненавидела. Все, чего ей сейчас хотелось, – это рухнуть в постель и забыться в тяжелом сне до обычного пробуждения на пробежку и утреннюю тренировку, поэтому наличие гостей в доме не обрадовало, несмотря на стряпню тети Вали. Ведь услышав о том, что мать, как нищенка, решила собрать денег с малознакомых людей, Кира моментально лишилась аппетита.
– Я знаю, милая, конечно, ты можешь выиграть. И я вовсе не собиралась просить денег, я никого не просила, это просто тетя Таня…
– Мама! Ты понимаешь, что ты натворила? – вдруг ударилась в слезы Кира. – Как я себя теперь буду чувствовать? Теперь все будут знать, что мы нищие, и потом до конца жизни будут рассказывать, как помогли мне стать звездой!
– Ну и что? – искренне удивилась Марина. – Пусть рассказывают, что здесь такого? В правде нет ничего постыдного. Мы ведь действительно не миллионеры.
– Мама, ну как же ты не понимаешь? Это очень страшно…
Кира не успела договорить, как раздался звонок в дверь. Это слегка удивило, потому что дверь была не заперта и вновь прибывающие вливались через нее в квартиру, уже не заботясь о том, чтобы поставить в известность хозяев. Кто‑то выбегал покурить на площадку или поговорить по телефону, дверь хлопала, гоняя сгустившийся воздух. И вдруг звонок.
Марина ему обрадовалась: хороший повод сбежать и отложить выяснения отношений до того момента, как она придумает веские аргументы для успокоения дочери.
Кинув извиняющийся взгляд на дочь, Марина поспешила покинуть ее комнату, но Кира последовала за ней. Тишина, наступившая в небольшой гостиной, озадачила хозяйку, но едва та перевела взгляд на распахнутую входную дверь, как все стало ясно.
На пороге квартиры стояла Зоя, вцепившаяся побелевшими костяшками пальцев в ручки старенькой инвалидной коляски, на которой сидел парень лет шестнадцати. Точный возраст было сложно определить. Неимоверно исхудалое тело сына Зои было изуродовано ДЦП: ноги крепко прижаты друг к другу, а вот руки никак не могли найти удобное место и напоминали лапки кузнечика.
– Зоя! – Марина попыталась ничем себя не выдать. – Я так рада, что вы пришли! Проходите, а это…
– Это мой сын, – громче, чем того требовали обстоятельства, с вызовом объявила Зоя и обвела взглядом присутствующих.
– Павел, – неожиданно теплым густым голосом, никак не вязавшимся с тщедушным изуродованным телом, представился парень.
– Так, Павел будет сидеть напротив красивого мужчины, – распорядилась Валентина, вплывшая в комнату с огромным блюдом в руках, где лежали запеченные овощи, а посередине красовалось нечто, что Марина не смогла опознать, но издававшее такой умопомрачительный аромат, что рот помимо воли наполнился слюной.
Валя и бровью не повела в отличие от всех присутствующих, которые, казалось, растеряли все приличие и глазели на одиноко стоящую в дверях Зою, продолжавшую судорожно сжимать ручки коляски.
– Мы пойдем, – вдруг объявила та и принялась неловко разворачивать коляску сына.
– Куда это вы собрались? – бойкая Танька первая пришла в себя. В два шага приблизилась к начальнице и посмотрела ей в глаза: – Вы что это, Зоя Пална, хотите лишить нас возможности пообщаться с начальством в неформальной обстановке и наконец‑то наладить дружественные связи? Нет, мы вас просто так не отпустим. Правда, ребята?
Она повернулась к гостям и те, словно утки, вдруг загомонили:
– Правда, правда, Зоя Павловна, оставайтесь, проходите, садитесь.
– Марина, а ну наливай штрафную, – залихвацки распорядилась Танька, становясь радом с Зоей и помогая ей вкатить коляску с сыном в крошечную комнату. Мужчины тут же засуетились, расчищая пространство, а Кира, воспользовавшись суматохой, приблизилась к матери и злобно прошептала на ухо:
– У них ты тоже взяла деньги?
– Кира, я все объясню, – залопотала Марина. Она знала, что сын Зои болен, но та никогда не распространялась на эту тему.
Марина была не в курсе ни заболевания, ни возраста парня и не осознавала весь масштаб катастрофы. Теперь ей было мучительно стыдно за то, что она взяла деньги у начальницы. Если бы она только знала!
Кира, заметив ее замешательство, покачала головой и, скользнув мимо матери, подошла к Павлу. Уставилась парню в лицо, а затем, осторожно взяв его руку, пожала ее кончиками пальцев:
– Кира. Ты правда хочешь тут тухнуть, или пойдем ко мне что‑нибудь посмотрим?
– Что‑нибудь посмотрим, – мгновенно отозвался парень и сделал попытку улыбнуться.
Ему это не удалось: лицо словно исказила гримаса боли, а у Киры на краткий миг защемило сердце. С присущим подросткам эгоизмом еще несколько минут назад она была уверена, что на всем белом свете нет человека несчастнее нее: ее мать вынуждена ходить с протянутой рукой, чтобы оплатить ее обучение. Но стоило ей увидеть Павла, как где‑то внутри, на задворках сознания, раздался вполне взрослый стук, потрясший девочку. Нет, оказывается, она не самая несчастная в этом мире. Она жива, здорова, у нее есть руки, ноги, голова и талант. Да, денег не хватает, но это дело наживное, иногда можно и наступить на горло собственной гордости и взять протянутую руку помощи. А вот Павел… Дальше она не хотела думать.
– Моя комната там, – она кивнула тете Тане, и та вместе с матерью Паши покатила коляску в указанном направлении.
– Ты не против? – вспыхнула Зоя, поравнявшись с Мариной.
Ей нелегко далось это решение. Она полдня обдумывала слова Марины и поняла, что в них есть резон. Да и Пашенька, целыми днями сидевший возле окна и глядевший на мир, которого был лишен, все больше вызывал жалость. И сама она тоже не помнила, когда в последний раз была в гостях и говорила с кем‑то кроме безумной матери и сына. Их никто не приглашал, а самой открывать двери и приглашать посторонних в свой личный ад не очень‑то хотелось.
По пути к Марине она несколько раз чуть не свернула с намеченного пути, будучи истерзанной любопытными и бестактными взглядами прохожих. Затем отчаяние сменилось глухим упрямством и желанием действовать наперекор всему миру. У ее сына здоровый дух, просто он заключен в нездоровом теле, но Паша тоже имеет право на маленькие радости.
Зоя не была слепой и не могла не заметить неприкрытый восторг сына: мама впервые решилась взять его куда‑то кроме больницы среди бела дня, не скрываясь в темноте, словно каждый раз, выходя из дома, они совершали что‑то нелицеприятное, постыдное, что необходимо было скрывать. Павел был настолько воодушевлен этим фактом, что не замечал происходящего вокруг – бестактных жестокосердных людей и их без ножа режущих сердце взглядов – и лишь сыпал вопросами: эта Марина, кто она? Почему она их пригласила? Будет ли там много людей? Чем занимается ее дочь? Она действительно настолько крута, что ей нужно ехать за границу? В конце концов Зоя не выдержала:
– Давай ты все вопросы задашь сам, когда мы туда придем?
Почувствовав настроение матери, Паша примолк, и остаток пути они проделали молча. Парень лишь жадно глазел по сторонам, стараясь впитать мельчайшие детали: как выглядят обшарпанные здания, как зеленеет первая трава, пробиваясь сквозь серую грязь и слякоть на том, что было задумано как газон. Как одеты люди, что они несут в руках. Тысячу оттенков белого и синего, разукрасивших зимнее небо. Все это он будет потом вспоминать и перетирать годами, пытаясь вновь ощутить деликатное касание ветра и легкие солнечные лучи. Зоя это прекрасно знала и понимала, хотя сын никогда не жаловался на жизнь и, в отличие от нее, был оптимистом, умудряющимся разглядеть хорошее даже в самых мрачных жизненных ситуациях.
Ожидая ответа, Зоя тяжелым взглядом уставилась на Марину.
– Почему я должна быть против? – пожала плечами та. – Паше будет интереснее с Кирой, да и она нудится со взрослыми. Пусть идут, ну, а тебе штрафная.
Спустя полчаса крошечная квартирка напоминала кастрюлю с варящимся супом. Все кипело, бурчало, переливалось, а порой и выплескивалось за край. За первой штрафной подтянулись тосты. Многие пришли со своими горячительными, что пришлось как нельзя кстати, потому что скромные запасы Марины истощились за полчаса.
Женщины разрумянились, а мужчины раздухарились (даже Николаич позволил себе расстегнуть пуговичку воротника, что в его случае было немыслимой фривольностью). И лишь бабушкина вышивка, украшающая обшарпанные стены, с укором взирала на все происходящее.
– Спастическая диплегия? – Кире с третьего раза удалось повторить то, что сообщил ей Паша. И в третий раз это прозвучало даже уважительно.
Вначале она пожалела парня. На него все пялились как на экзотическую зверюшку в зоопарке, разве что палочкой не тыкали. На долю секунды она вдруг почувствовала, что чувствует Павел, и кинулась на его защиту, ведомая каким‑то таинственным инстинктом.
Сначала Кира подумала, что у человека с неработающими руками и ногами непременно должен страдать и мозг, и ей захотелось защитить его от окружающих, как маленького ребенка. Но вскоре выяснилось, что мозг Павла намного превосходит ее собственный и парень относится ко всему происходящему с пониманием и даже неким здоровым цинизмом.
– Это моя комната, – неловко сообщила Кира, когда за Зоей и мамой закрылась дверь. – Я играю в теннис.
Она махнула рукой на стену с навесными полками, уставленными различными кубками, медалями и увешанную портретами прославленных теннисистов. Поймав укоризненный взгляд Рафаэля Надаля, Кира вдруг устыдилась. Зачем она говорит об этом Паше? Где он, а где теннис? Нашла тему для разговора, идиотка! Нужно срочно придумать что‑то другое.
– А это мой компьютер, – невпопад ляпнула она, махнув неопределенно в сторону стола в неловкой попытке сменить тему.
– Компьютер? – слегка нараспев переспросил Павел, и Кира тут же пустилась в объяснения:
– Да, я на нем домашнее задание иногда делаю, ну или в интернете лажу.
И вдруг Павел рассмеялся. Веселый беззаботный смех никак не вязался с убогой фигурой в инвалидной коляске. Кира повернулась и уставилась на парня:
– Что смешного?
– Не переживай, голова у меня работает, у меня сохранный интеллект, – вдруг совершенно нормальным голосом сообщил он, – только ноги и руки подкачали. Так что я знаю, что такое компьютер и что с ним делают. Я сейчас начал программирование изучать. Уже есть несколько идей, какие приложения можно сделать. Я надеюсь, что так смогу немного подработать и помочь маме. У нее кроме меня еще бабушка есть, а с ней совсем тяжко.