- -
- 100%
- +
– Маринка, где тебя носит? – Корпулентная фигура лучшей подруги возникла прямо перед носом. Еще шаг, и Марина бы уткнулась носом в необъятную грудь Валентины.
В вязаном пончо, отделанном мехом, подруга напоминала гигантскую австралийскую летучую мышь. Волосы уложены в замысловатую прическу, губы подкрашены, глаза сияют. Вся переливается, как новый пятак, словно это на нее саму свалилось неожиданное наследство.
– Мы уже опаздываем. – Схватив топчущуюся на одном месте Марину, Валентина без лишних размышлений поволокла ее к сверкающему на фоне пасмурного зимнего неба гиганту‑небоскребу.
Улыбнувшись молодому парню, стоявшему на входе и сделавшему шаг, чтобы преградить им путь, Валентина царственно обронила:
– Мы к Александру Константиновичу. – И, увидев непонимание на лице охранника, добавила для пущей убедительности: – Костаниду, нотариусу. Вы наверняка знаете.
На лице охранника застыло недоумение.
– Да он не знает всех, здесь миллион офисов! – шепнула Марина подруге, продолжавшей лучезарно улыбаться охраннику.
– Как это не знает? – громче, чем требовалось, возмутилась Валентина. – Я уверена, что молодой человек профессионал своего дела и отлично знает всех, кто находится под его охраной. Я права, молодой человек?
Молодой человек немного смутился от столь грубой лести, но с удовольствием принял ее, кивнув в знак согласия и наверняка соврав. Порозовев, он сделал шаг в сторону и указал на рецепцию, сверкавшую монохромом сквозь идеально вымытые стекла:
– Там Лена вам пропуск выпишет.
– Спасибо за помощь, – от всего сердца поблагодарила Валентина и, не рискнув воспользоваться боковой дверью, выглядевшей слишком узкой для ее роскошного тела, дождалась, когда огромная крутящаяся машина центрального входа повернется к ней передом, вплыла в нее, увлекая за собой подругу и не сводя глаз с озадаченного охранника, смотрящего им вслед.
– Видела, как он на меня смотрел? – прошептала она Марине, а та с трудом улыбнулась, возвращаясь к реальности.
– Ты ни одного мужчину не оставляешь равнодушным, – нервно прошептала она подруге, а та, словно крейсер Аврора, уже подплыла к рецепции, представилась и потребовала сообщить, где именно в огромном блестящем муравейнике можно отыскать Александра Константиновича Костаниду.
Справившись с формальностями и получив по белой пластиковой карточке, обеспечивающей временный доступ в обитель успешных и богатых, Марина и Валентина зашли в скоростной лифт, за несколько секунд доставивший их на восемнадцатый этаж.
Выйдя из лифта, Марина чуть не зажмурилась от блеска окружающей ее роскоши. Хромированная сталь, надраенные до прозрачности окна, современные картины на стенах. Красивые женщины и мужчины в дорогих костюмах.
Сердце сжалось. Марине захотелось как можно скорее схватить книгу или, возможно, картину или какую‑то другую памятную вещь, которую оставил ей Петр Никанорович, и убежать отсюда. Возможно, не пойди с ней Валентина, она бы именно так и поступила. Такие места не для нее. Ее ареал обитания – это небольшой бюджетный супермаркет, расположенный среди облезлых дворов. Несчастные пенсионеры, которым не с кем и словом перемолвиться, нетерпеливые залетные обитатели, пацанва, половина из которой сопьется или умрет от шприца. И такие же неудачницы, как она сама, чья жизнь на каком‑то определенном этапе свернула не туда. Кто без жилья, кто без мужа, кто без детей, а кто и с инвалидом на руках.
При мысли о Зое Марина заставила себя расправить плечи и прекратить себя жалеть – у нее в жизни не все так плохо! Точнее, нет, у нее в жизни все просто прекрасно. У них с Кирой собственная уютная квартира, есть деньги на еду, одежду и нехитрые развлечения. У нее умная талантливая дочка, сама она еще молода и здорова. Уж кому‑кому, а ей точно не стоит гневить Бога, комплексовать и бояться хама Глеба. Да, пусть на ней не висят украшения стоимостью в годовой бюджет небольшого города и одета она не в модные тряпки, но ей нечего стыдиться. Она никогда в жизни не крала, не подставляла и не бросала родителей на произвол судьбы.
Валентина тем временем, чувствуя себя на редкость уверенно и расковано в коридоре шикарного офисного здания, отыскала нужную дверь и подтолкнула к ней подругу:
– Не дрейфь, Мариш, – прошептала на ухо и толкнула дверь, – прорвемся.
Они очутились в небольшой приемной, обставленной стильно и лаконично. Белая глянцевая мебель, абстрактные картины в ярких рамках, два рабочих стола, за которым восседали безупречно одетые девицы, которых Марина вначале приняла за близнецов: обе блондинки, обе в белых блузках, массивных очках в темной роговой оправе и при красной помаде. Впрочем, при ближайшем рассмотрении некая расхожесть все же наблюдалась. Та, что справа, была чуть полнее и ниже ростом, если можно так сказать о девушке за метр восемьдесят, одетой в наряды сорок второго размера. Девушка слева была еще стройнее и выше. Возможно, Александр Константинович подбирал себе помощниц в модельном агентстве? Впрочем, почему бы и нет? Если уж он мог позволить себе офис в таком месте, почему бы и не разориться на моделей?
– Марина Сергеевна Бердник? – сверкнув белоснежной улыбкой, расплылась от радости блондинка справа.
– Да, это я, – кивнула Марина, мысленно обругав себя за то, что ответ прозвучал жалко и заискивающе. Словно она изначально была в невыгодном положении.
– Пожалуйста, пройдемте, Александр Константинович вас ожидает. – Девушка встала из‑за стола, и Марина снова искренне удивилась: что такая красавица делает в приемной у нотариуса? Ей бы по подиуму ходить где‑нибудь в Париже.
– Чай, кофе? – это уже вторая, «повыше», обращается к Валентине.
Марина бросила затравленный взгляд на подругу. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы Валентина пошла с ней, но она не знала, допустимо ли это. Ведь она никогда раньше не бывала на оглашении завещания, а спросить было боязно. Перед космическими красавицами не хотелось выставлять себя полной дурой, но каким‑то образом сопровождающая Марину блондинка умудрилась прочитать ее мысли:
– Ваша подруга может к вам присоединиться, если вы желаете. По закону при оглашении завещания должны присутствовать два свидетеля. Обычно эту роль исполняем мы, но если вам будет более комфортно в сопровождении близкого человека… – прочирикала она.
– Естественно, ей будет комфортнее, – решительно прервала ее Валентина и тут же обратилась ко второй девушке тоном, не оставляющим сомнений – она привыкла к обслуживанию самого высшего класса. – Мне и моей подруге, пожалуйста, капучино. Я надеюсь, он у вас не из ужасных капсул?
– Нет, что вы, только кофе‑машина и свежее молоко! Если хотите, могу сделать с миндальным, овсяным, рисовым или соевым, – послушно перечислила девушка, продолжая сиять лучезарной улыбкой. Марине даже захотелось подойти к красавице и потрогать – настоящая ли?
– Боже упаси! – ужаснулась Валентина. – Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на подобную дрянь. Мне только натурпродукт и две ложки сахара.
Послушно кивнув и не переставая улыбаться, девушка поплыла по воздуху к кофе‑машине, стоящей в небольшом, отгороженном от остального помещения уголке, где занялась приготовлением напитков.
– Позвольте ваше пальто? – тем временем вежливо попросила девушка, сопровождающая Марину.
Первой мыслью было не отдавать. Вдруг она увидит надпись на китайском языке на потертом лейбле? Истончившуюся подкладку? Потертые рукава и воротник? Но входить в стареньком пальто в кабинет нотариуса было еще большим унижением, и Марина покорно кивнула.
Девушка помогла ей снять пальто с нарочитой осторожностью, словно это была соболиная шуба, повесила его на вешалку, а затем, не переставая улыбаться, толкнула белую глянцевую дверь, ведущую в кабинет ее начальника.
Глеб был уже на месте, его сопровождала Ксения. Марина попыталась не встречаться с ними взглядом, лишь сдержанно кивнула в знак приветствия, а в ответ физически ощутила волну презрения, которой ее окатили эти двое. Она была нищенкой и самозванкой в их красивой жизни, из которой ей следовало убраться как можно скорее. Впрочем, ей и самой не хотелось задерживаться.
– Добрый день, Марина Сергеевна, рад, что вам удалось к нам присоединиться, – красиво окрашенным голосом поприветствовал ее нотариус, одетый сегодня в льняной пиджак глубокого синего цвета и небесно‑голубую рубашку. На рукавах, само собой, сверкнули запонки. Красавец‑мужчина перевел взгляд на Валентину, заполонившую собой половину обширного пространства его кабинета.
– Валентина, – представилась та без приглашения и с презрением взглянула на удивленно смотрящего на нее Глеба и саркастически поджавшую губы Ксению.
– Можно открыть окно? – капризно попросила та. – Воздуха не хватает.
– Сделайте девушке атмосферу, – ядовито попросила Валентина, усаживаясь в массивное кожаное кресло, жалобно пискнувшее, когда она попыталась устроиться на нем поудобнее.
Марина уловила мелькнувшую на лице нотариуса улыбку и отчаянно позавидовала подруге: как ей удается еще и шутить в такой обстановке? Сама она даже говорить не могла. Язык распух и занял собой весь рот. Стук сердца отдавался где‑то в ушах, перед глазами все плыло. Хотелось некультурно выкрикнуть: «Дайте уже мне его сувенир» – и убежать отсюда.
Между тем, кажется, и Ксения с Глебом не очень уютно себя чувствуют. Словно боятся, что Петр Никанорович мог как‑то их обделить. А впрочем, чего им опасаться? Люди, владеющие такими домами, явно не зависят от завещания пенсионера.
– Ксения Львовна, к сожалению, я не могу открыть окно: в здании центральная система кондиционирования, – мягко кашлянув, покачал головой Александр Константинович. – Предлагаю приступить к оглашению завещания, чтобы покончить с формальностями как можно скорее. После чего у вас будет возможность подышать свежим воздухом. Впрочем, если хотите, вы можете нас покинуть. В таком случае свидетелем со стороны Глеба Петровича выступит одна из моих сотрудниц. А супруг затем ознакомит вас с содержанием завещания.
– Я потерплю, – сквозь зубы процедила Ксения и цепко схватила руку мужа тощей, как у кузнечика, лапкой.
Глеб молча кивнул нотариусу, как бы приглашая того начать. Александр Константинович перевел взгляд на Марину. Та тоже дернула головой, выражая согласие.
Валентина посмотрела на нее с сочувствием и царственно распорядилась:
– Начинайте.
Марина рухнула без сил на ближайший к подруге стул.
– Вы заказали напитки моей помощнице? – любезно поинтересовался нотариус. Марина вначале нервно покачала головой, но, опомнившись, кивнула. В этот момент открылась дверь, и на пороге появилась девушка, держа в руках серебряный поднос с изящно сервированным капучино. Поднос она поставила перед Валентиной, словно инстинктивно признавая в ней главную, и, кивнув начальнику, испарилась.
– Мы покончили со всеми формальностями или ждем еще какую‑то поломойку? – Голос Ксении прозвучал на редкость скрипуче, и Марине даже показалось, что холеный Александр Константинович поморщился.
Ей самой вдруг захотелось зажать уши руками, только чтобы не слышать его. Интересно, а как Ксения разговаривает с Глебом? Слышит ли он при общении с супругой райский голосок экзотической птички? Или противное движение пенопластом по стеклу, вызывающее зубную боль?
– Все наследники на месте, – вежливо‑равнодушно ответил нотариус, а Марина, наконец отважившись, принялась шарить взглядом по его столу.
Где то, что завещал ей Петр Никанорович? Пусть поскорее отдадут, и она уйдет в свой скромный мирок, подальше от этих спесивых богачей. К сожалению, на столе ничего не обнаружилось, кроме тонкого конверта, который нотариус взял в руки. Марина почувствовала, как скрутило желудок, и попыталась равномерно дышать. Вонзила короткие ногти в ладони. Главное, не расплакаться и не показать, что они ее чем‑то задели. И не стошнить на этих холеных господ.
– Можем приступать, – продолжил Костаниду.
– Да, пожалуйста. – Спазм наконец‑то отступил, и Марина смогла сделать вдох. Пусть это закончится как можно быстрее.
– Что, не терпится миллионы заграбастать? – снова каркнула Ксения, а Глеб положил свою руку на руку жены, призывая ее замолчать. Ему и самому не терпелось покончить со всем этим как можно скорее. Что за цирк отец решил устроить под конец жизни?
Александр Константинович нажал на небольшую кнопку на столе. Тут же дверь распахнулась и в кабинет снова вплыла одна из его помощниц, держа в руках блокнот и ручку.
– Мой ассистент составит протокол, – пояснил он всем присутствующим, после чего встал и, подойдя к Глебу, продемонстрировал ему конверт:
– Прошу вас, удостоверьтесь в подлинности документа. Вот моя печать, вот подпись вашего отца.
Глеб внимательно осмотрел конверт, а затем кивнул, после чего нотариус направился к Марине и продемонстрировал конверт ей. Та понятия не имела, как выглядит подпись Петра Никаноровича, о чем и попыталась сообщить нотариусу, но язык не слушался: вышло какое‑то невнятное мычание, давшее Ксении повод снова закатить глаза.
Секретарь нотариуса проверила документы у присутствующих, внесла всю информацию в протокол, и нотариус наконец приступил к оглашению завещания.
Вскрыв плотный конверт, он принялся читать вслух формальную часть. Спустя три минуты слова слились в монотонный гул, и Марина утратила нить происходящего. Она и так плохо воспринимала информацию на слух, а уж когда вникать в детали приходилось в такой напряженной обстановке, все слова влетали в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь в голове.
Марина прикрыла глаза, пытаясь унять разгулявшуюся головную боль, и выпала из реальности. Пришла в себя от громких криков. Кажется, кто‑то скандалил. Она что, уснула? В удивлении открыв глаза, она увидела Ксению, растерявшую все волшебство и ставшую похожей на базарную бабу, отчаянно отстаивающую собственные интересы.
– Это фальшивка! – визжала она, а Глеб даже не пытался утихомирить разбушевавшуюся супругу.
– Этого не может быть, – твердил он как заведенный, – просто не может быть, отец был не в себе, когда писал завещание.
– Я выступаю гарантом того, что ваш отец пребывал в здравом уме и твердой памяти во время составления документа, – пытался утихомирить разбушевавшихся супругов нотариус.
Марина перевела удивленный взгляд на Валентину, но та сидела с приоткрытым ртом, словно тоже не веря в происходящее и глядя во все глаза на разворачивающуюся трагикомедию.
Марина потрясла головой – что она пропустила?
– Да ты просто в сговоре с ней! Это что, твоя любовница, да? – ринулась Ксения к нотариусу. Ее голос сорвался на высокие ноты и неприличный визг.
– Ксения Львовна, я прошу вас держать себя в руках, – строго одернул ее нотариус, но ту уже несло. Марине даже показалось, что она сейчас набросится на Александра Константиновича.
– Что случилось? – одними губами прошептала Марина, снова переводя взгляд на подругу. Та, продолжая как зачарованная смотреть на беснующихся наследников Петра Никаноровича, так же одними губами прошептала в ответ:
– Маринка, мне кажется, ты богата.
Окончание фразы потонуло в вопле Ксении Львовны:
– Я вас засужу!
⁂
Три квартиры, загородный дом и порядка миллиона долларов на счету.
Марина в тысячный раз перечитала тот пункт завещания, которым Петр Никанорович Кречетов сделал обычного кассира из супермаркета богатой женщиной. Родному сыну он оставил лишь литографию Репина и письмо.
– Этого не может быть, – только эту фразу и могла вымолвить Марина с того момента, как они с Валентиной покинули офис нотариуса, договорившись встретиться с ним еще раз для того, чтобы утрясти все формальности.
Сейчас узнать какие‑либо подробности и задать вопросы не представлялось возможным: Ксения Львовна и Глеб Петрович впали в такую истерику, что помощницам нотариуса пришлось даже вызвать скорую помощь, чтобы оставленным без гроша наследникам вкололи успокоительное.
– Этого не может быть, – в сотый раз повторила Марина, перечитывая строчки завещания (копию ей любезно предоставила одна из блондинок). Валентина, вздохнув, подлила в треснутую кружку подруги немного вина.
– Купи себе нормальную посуду, миллионерша, – хмыкнула она и, немного подумав, выпила душистое вино сама, залпом.
– Обалдеть, – хохотнула Валентина, когда вино ударило в голову.
– Этого не может быть, это какая‑то ошибка, – словно дурацкий китайский котик, продолжала кивать Марина, отказываясь верить написанному и услышанному.
Петр Никанорович Кречетов был потомственным ювелиром. Более пятидесяти лет успешной практики. Принадлежащие ему две мастерские он продал несколько лет тому назад, когда решил удалиться на покой. На вырученные деньги, добавив кое‑что из своих сбережений, купил квартиру в центре и загородный дом с гектаром леса. Сам предпочел жить в крошечной квартире, некогда принадлежавшей покойной жене. Его же собственная квартира в доме дореволюционной постройки, в котором его семье принадлежал целый этаж, пустовала, дожидаясь новых хозяев.
И все это он оставил Марине.
– Мам, что случилось? – На кухне показалась заспанная Кира. Жмурясь и почесываясь, она в недоумении уставилась на мать.
Марина не хотела тревожить дочь, поэтому сразу после оглашения завещания она, сказавшись на работе больной, поехала к Валентине и просидела с ней до того времени, когда Кира обычно ложится спать. После чего засобиралась домой, но Валентина не пустила ее одну в таком состоянии. Решив шикануть (в счет будущих миллионов), подруга прихватила из дома бутылку грузинского вина, вызвала такси и доставила Марину прямо в квартиру.
Осторожно, чтобы не разбудить уснувшую до их прихода девочку, подруги пробрались на кухню. Валентина заварила крепкий чай и разлила вино по щербатым кружкам, но отдуваться ей пришлось за двоих: Марина была не в состоянии сделать и глоток. Лишь монотонно раскачивалась на стуле и повторяла, как попугай:
– Этого не может быть, просто не может быть, это ошибка.
– Чего не может быть? – с недоумением переспросила Кира, переминаясь с ноги на ногу и щурясь на яркий свет.
– Доченька, – Марина перевела взгляд на дочь и попыталась сформулировать невероятную правду.
Как лучше сказать девочке? Мы богаты? Тебе больше не нужно вставать в пять утра на тренировки? Я отправлю тебя в самые лучшие школы? Мы будем жить в шикарной квартире? Или, возможно, переедем в дом с собственным лесом и наймем себе водителя, который будет возить тебя в школу?
Мысли путались. Марина беспомощно взглянула на подругу, но Валентина и сама пребывала в том редком состоянии, когда ей было нечего сказать.
– Кто‑то умер? – Остатки сна слетели, и Кира с тревогой уставилась на мать.
– Нет, – бурно запротестовала Марина, а потом осеклась: – Хотя, да, умер. Петр Никанорович, тот человек, который оставил мне наследство, я тебе говорила.
– Кстати, ты не сказала, почему он умер? Он болел? – искренне расстроилась Кира, даже не задавшись вопросом, а что, собственно, ее мать получила в дар от неожиданного благодетеля.
Одним из многих даров, которыми Господь столь щедро наградил ее девочку при рождении, был дар сопереживания. У Марины каждый раз сжималось сердце, когда она смотрела на дочь, кормящую бродячее животное или отдающую свои скромные карманные деньги приюту для животных. Кира чувствовала чужую боль и проживала ее, как собственную, и именно это, а не только целеустремленность и упорство, делали ее такой особенной.
– Сердце, – пояснила она дочери, – и возраст. Петр Никанорович прожил долгую и непростую жизнь.
Переключившись на знакомую тему, Марина вновь обрела почву под ногами. Она легко и просто могла говорить о своем благодетеле: о его одиночестве, самоистязании, тоске и боли по столь рано покинувшей его жене. Она, несомненно, расскажет дочери все, что знает о нем, но, в конце концов, ей все равно придется сказать Кире о его последней воле. Ведь сколько дорожке ни виться, конец все равно близок. Столь неожиданно обрушившееся на ее голову богатство не получится долго скрывать, ведь вся их жизнь теперь изменится, перевернется с ног на голову. Киру надо к этому подготовить, но самое главное, дочка должна понимать, кому они всем обязаны, и помнить об этом до конца своих дней. Кира тем временем направилась к холодильнику, чтобы налить себе традиционную чашку ночного молока.
– Ясно. Жалко его. Мам, я спать, завтра рано вставать. – Выпив молоко залпом, Кира ополоснула чашку под краном и поставила ее рядом с мойкой.
– Кируся, – все‑таки решилась Марина, останавливая дочь и бросая беспомощный взгляд на Валентину, словно ожидая ее одобрения. Та кивнула, благословляя.
– Да, мам? – Заспанная дочь снова зевнула и уставилась на мать. Слегка покачнулась от усталости и автоматически схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. У Марины сжалось сердце – как только появится такая возможность, она накупит Кире самых лучших овощей и фруктов! И не у них в супермаркете, а на базаре, у гостей с солнечного Кавказа. Багровых гранат с налитыми зернами, что лопаются от одного неосторожного прикосновения; мясистых фиолетовых слив, сочащихся соком; румяных наливных яблок, ароматных груш и абрикосов, пахнущих солнцем. Обязательно повезет Киру на море – впервые в жизни! Купит ей самую лучшую форму, ракетки и даже телефон с планшетом, о которых Кира столько времени мечтает.
– Мам? – поторопила ее Кира, мечтающая вернуться в кровать и снова погрузиться в короткий сладкий сон.
– Кируся, мне кажется, ты все‑таки поедешь в лагерь. – Марина вдруг не сдержалась и улыбнулась.
Она всегда верила в сказки и чудеса, несмотря на все заверения скептиков, что жизнь – боль. И оказалась права – с ней случилось чудо. Она действительно стала героиней сказки, в которой ей неожиданно воздалось за все добро.
– Что? – Кира выглядела все такой же заспанной и не особо заинтересованной. – Кто‑то еще занял денег?
– Нет, – Марина тряхнула головой и бросила триумфальный взгляд на Валентину, – нет. Мы больше не будем занимать деньги, и я раздам все долги завтра же. У нас с тобой есть собственные деньги, чтобы отправить тебя в лагерь. И даже не на неделю, а на две. Или, может быть, даже на три.
– В смысле? – не поняла Кира, а Валентина уже подскочила к девочке, обняла ее за плечи и силой усадила на стул.
– Мать твоя, святая женщина, – заголосила она, – с дедом этим, Никанорычем, общалась каждый день, когда родные дети бросили. Вот он помер и ей кучу всего завещал, вы теперь богаты.
– Это шутка? – рассмеялась Кира, но улыбка так и замерла на губах, когда она поймала растерянный, затуманенный взгляд матери. Та, улыбнувшись, покачала головой.
– Нет, Кируся, Петр Никанорович оставил нам три квартиры, дом и много денег. Очень много денег.
Марина, продолжая улыбаться, внимательно всматривалась в лицо молчащей дочери в тщетной попытке поймать первую реакцию. Радость. Кира непременно должна обрадоваться, ведь сбудутся все ее нехитрые мечты. Но к огромному удивлению Марины лицо дочери вдруг исказила гримаса, как в детстве, стоило ей столкнуться с по‑настоящему большим детским горем. Глаза заблестели, и Кира вдруг разрыдалась, навзрыд.
Марина вскочила с места и кинулась к дочери, обнимая ее, прижимая к себе и неожиданно присоединяясь к ней в плаче. Спустя несколько мгновений мать и дочь упоенно рыдали в объятиях друг друга, грозясь перебудить всех соседей. Впрочем, плевать: совсем скоро у них будут новые соседи.
– Дуры, как есть дуры. – Валентина смахнула слезу, глядя на рыдающих Марину и Киру и покачала головой: – Надо же, какие дуры!
⁂
Форму Кирусе Марина заказала в интернете, из заграницы. У ее доченьки должно быть все самое лучшее, она это заслужила. Кроссовок, таких как у Ани, сразу две пары и форму, которую рекламировала Маша Шарапова. Кроссовки из ее коллекции Марина тоже заказала, просто чтобы Кира ходила в них в школу.
Были куплены новые ракетки и специальная теннисная сумка, с которой невысокая Кира смотрелась немного нелепо, ведь та была почти такого же размера, как и сама девочка. Лагерь во Франции был оплачен, будущее начало подсвечиваться розовым цветом, жизнь налаживалась вместе с погодой.