- -
- 100%
- +
ЧЕРНОЕ НАСЛЕДСТВО
Варвара Морозова ненавидела черный цвет.
Он ассоциировался с пустотой. С той зияющей дырой, что осталась внутри три года назад, когда перестала биться мамино сердце. С молчанием в опустевшей квартире. С тишиной, которую не мог заполнить даже бешеный ритм работы.
А сегодня черный цвет был повсюду: мокрый асфальт кладбища, зонты, скорбные лица дальних родственников, которых она видела впервые в жизни, и, конечно, этот гроб, утопающий в чужеродной роскоши белых лилий и алых роз. Цвета, выбранные не ею.
Варя машинально поправила прядь каштановых волос, выбившуюся из тугого, неумолимо гладкого пучка. Она стояла, замершая, словно статуя, в своем простом темном платье, чувствуя себя самозванкой на этих помпезных похоронах.
Ариадна Владимировна Заозерская. Бабушка.
Для Вари это имя всегда было мифом, призраком из маминых редких, отрывистых рассказов, в которых сквозила непроходящая боль. «Мы не общаемся», — вот и все объяснение, которое она получала. А потом уже спрашивать было некого. И вот теперь Варя была здесь, из смутного чувства долга перед кровью, которую они почти не разделяли, и острой, грызущей любопытства к тайне, разделившей их семью.
Холодный октябрьский ветер рвал слова священника, унося их к низкому свинцовому небу. Варя не слушала. Она смотрела на глянцевую древесину гроба и думала о маме. Как она умерла бы в такой же тишине, если бы не дочь, выбивавшая для нее лучших врачей, бегавшая по аптекам, читавшая вслух до хрипоты. Никто из этих чинных, богато одетых людей тогда не появился.
«...приносим земные поклоны...»
Рядом кто-то тихо всхлипнул. Варя стиснула зубы. Ее горе было сухим и колючим, как пепел. Она растратила все слезы на маму.
Когда церемония подошла к концу, и толпа начала медленно расходиться, к ней подошел сухонький, подтянутый мужчина в очках с тонкой золотой оправой.
«Варвара Дмитриевна? Позвольте представиться, нотариус Сергей Альбертович Громов. Мне поручено огласить завещание Ариадны Владимировны. Если у вас найдется час времени...»
В его голосе была профессиональная сочувственная мягкость, но глаза за стеклами очков оценивали ее быстро и безэмоционально.
«Сейчас?» — удивилась Варя.
«Дама была очень конкретна в деталях, включая сроки. Прошу вас, все заинтересованные стороны уже собраны в особняке».
Заинтересованные стороны?Что, кроме нее, у одинокой старухи могло быть заинтересованных сторон?
Через сорок минут такси высадило ее у внушительных чугунных ворот старинной дачи в одном из престижных пригородов Петербурга. Не дворец, но мощное, основательное здание в стиле модерн с башенками, витражами и запущенным, но угадывающимся в очертаниях былой роскоши садом. «Лукоморье», — мелькнула на мгновение мысль. Словно из детской сказки.
В просторной, темной гостиной с высокими потолками и запахом нафталина и старых книг уже находилось несколько человек. Пожилая пара в дорогой, но немодной одежде — вероятно, управляющие или старые слуги. Молодой человек с портфелем — помощник нотариуса. И... он.
Варя замерла на пороге.
В дальнем углу комнаты, у камина, в котором, однако, не горел огонь, стоял Арсений Лазарев.
Он был одет в идеально сидящий темно-серый костюм, без галстука. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но все в нем — от жесткой линии скул до ледяного, безразличного взгляда — кричало о власти и деньгах. Он смотрел в окно на облетающий сад, не удостаивая вниманием собравшихся. Лазарева знал весь город. Молодой волк девелоперского бизнеса, скупавший исторические здания в центре, чтобы превратить их в безликие элитные клубные дома. Его цитаты в Forbes были притчами во языцех: «История не кормит, она только мешает развитию», «Сентиментальность — роскошь, которую не могут себе позволить настоящие дельцы».
Они столкнулись раз, на архитектурном форуме, где Варя с пылом новообращенной защищала проект адаптивного использования старой фабрики. Лазарев, приглашенный как инвестор, выслушал ее и сказал с убийственной, вежливой усмешкой: «Очаровательный проект, мисс Морозова. Для музея наивного искусства. Бизнес-плана, как я понимаю, к нему не прилагается?»
Варя сжала кулаки тогда. Сжала и сейчас, чувствуя, как по спине пробегают мурашки неприязни. Что он забыл в доме ее умершей бабушки?
Сергей Альбертович приступил к делу без лишних предисловий. Завещание было составлено юридически безупречным, сложным языком, но суть вырисовывалась постепенно, как страшная картина.
«...все мое движимое и недвижимое имущество, а именно: усадьбу «Лукоморье» с прилегающими земельными участками общей площадью 4,7 гектара, коллекцию икон XVIII-XIX веков, предметы мебели и интерьера эпохи модерн... завещаю в равных долях, по одной второй каждый, моей внучке, Варваре Дмитриевне Морозовой, и Арсению Викторовичу Лазареву».
Воздух в комнате застыл. Даже помощник нотариуса поднял глаза от планшета. Управляющая ахнула. Арсений медленно, очень медленно повернул голову. Его ледяной взгляд впервые встретился с Вариным. В нем не было удивления. Была холодная, хищная оценка. Он знал.
А Варя чувствовала, как мир наклоняется. Половина... Лазареву? Это была какая-то чудовищная ошибка.
«Однако, — нотариус повысил голос, предвосхищая хаос, — завещание содержит особое, отлагательное условие».
Он сделал паузу для драматического эффекта.
«Право полной и единоличной собственности на все вышеперечисленное активы перейдет к одному из наследников ровно через один календарный год со дня моей смерти, то есть с сегодняшнего дня. При условии, что оба назначенных наследника будут постоянно проживать на территории усадьбы «Лукоморье» в течение всего этого срока. Минимальный непрерывный срок проживания — тридцать дней для первоначального «вступления во владение». Далее допускаются отлучки не более семи календарных дней подряд, и не более тридцати дней в общей сложности за год, при условии уведомления второго наследника. В случае, если один из наследников откажется от выполнения условия, покинет усадьбу на срок, превышающий разрешенный, или будет уличен в умышленном создании невыносимых условий для совместного проживания (что будет подтверждаться решением специально назначенного независимого арбитра), его доля немедленно и безвозвратно переходит к другому наследнику».
Варя слушала, не веря своим ушам. Жить? Здесь? Целый год? С ним?
«Если по истечении года условие не будет выполнено обоими наследниками, — заключил Сергей Альбертович, — усадьба со всем содержимым будет выставлена на открытые торги, а вырученные средства в полном объеме перечислены в фонд поддержки молодых архитекторов-реставраторов».
Последняя фраза ударила Варию с особой силой. Бабушка знала о ней? Знала о ее профессии?
Тишина в гостиной взорвалась. Управляющий что-то возмущенно забормотал. Но Варя ничего не слышала. Ее взгляд был прикован к Лазареву. Он отошел от камина, его лицо теперь было освещено тусклым светом из окна. На его губах играла та самая, знакомая по форуму, усмешка — торжествующая и безжалостная.
Он все просчитал. Он знал, что для нее, идеалистки-реставратора, живущей на зарплату в бюро и снимающей однушку на окраине, этот дом — не просто имущество. Это шанс. И кошмар.
«У вас есть семь календарных дней, чтобы обдумать свое решение и перевезти сюда необходимые личные вещи, — сказал нотариус. — По истечении этого срока, если один из наследников не примет условия, он считается отказавшимся».
Арсений медленно, не спеша, направился к ней. Он остановился в двух шагах, нарушая личное пространство. От него пахло морозом, дорогой шерстью и угрозой.
«Ну что, мисс Морозова, — произнес он тихо, так, чтобы слышала только она. — Готовы к соседству? Я, признаться, с нетерпением жду наших... дискуссий об архитектуре. Под одной крышей. Целый год».
Его слова висели в воздухе между ними, как объявление войны.
Варя почувствовала, как каменеет ее собственная маска. Страх, растерянность, шок — все это было сметено внезапным, яростным приливом гнева. На эту усадьбу, на эту абсурдную ситуацию, на этого наглого, циничного человека, который уже потирал руки, предвкушая, как вышвырнет ее отсюда.
Она подняла подбородок и встретила его насмешливый взгляд своим — чистым, твердым, полным непоколебимой решимости.
«Не беспокойтесь, господин Лазарев, — ее голос прозвучал удивительно ровно и холодно. — Я уже начинаю собирать вещи. Увидимся через неделю».
И, не оглядываясь, она повернулась и вышла из гостиной, оставив за собой гробовую тишину.
Битва за «Лукоморье» началась.
ЧУЖАЯ ТЕРРИТОРИЯ
Ровно семь дней спустя такси снова высадило Варю у чугунных ворот «Лукоморья». На этот раз она везла не просто сумочку, а два увесистых чемодана и коробку с самым необходимым из ее профессиональной жизни: ноутбук, планшет, папки с текущими проектами, толстый альбом для эскизов и набор дорогих карандашей.
Семь дней она потратила не только на сборы. Она провела бессонные ночи в интернете, пытаясь найти хоть какую-то зацепку о связи бабушки с Лазаревым. Ноль. Она перерыла мамины старые фотоальбомы — там были снимки Ариадны Владимировны молодой, красивой, строгой, но ни одного намека на семью Лазаревых. Она даже ходила в архив, но уперлась в стену формальностей и сроков. Тайна оставалась герметичной, и от этого было еще страшнее.
И вот она здесь. Ворота, к ее удивлению, были распахнуты. На гравийной подъездной аллее, заросшей по краям бурьяном, но все еще угадываемой, уже стоял автомобиль. Не «Гелендваген», как она почему-то ожидала, а низкий, агрессивного вида серебристый «Порше Кайен» в пыли дорог. Он был припаркован небрежно, одним колесом на старинной клумбе, где угадывались очертания розовых кустов.
«Уже начал», — мрачно подумала Варя, расплачиваясь с таксистом. Он с нескрываемым любопытством оглядел особняк, бросил на нее оценивающий взгляд и укатил, оставив ее наедине с ее новым домом. И новым врагом.
Дверь в дом была приоткрыта. Варя перевела дух, взяла чемоданы и решительно вошла внутрь.
Теплый, густой запах старого дома — древесины, воска, пыли и чего-то еще, пряного, неуловимого — ударил ей в нос. В прихожей с паркетом «елочкой» царил творческий хаос. На дорогом, но потертом персидском ковре стояли два дорожных чемодана из черной кожи, явно не первой свежести. На резной дубовой вешалке висел мужской кожаный пиджак. И прямо посередине, на полу, лежала развернутая папка с чертежами и планами территории, на которых жирным красным маркером было обведено здание усадьбы и написано: «СНЕС. ПЛОЩ. ПОД КОМПЛЕКС».
Кровь ударила в виски. Варя бросила чемоданы с глухим стуком.
«Эй, осторожно! Здесь антиквариат, а не вокзал!» — раздался голос сверху.
Она подняла голову. Арсений Лазарев стоял на широкой дубовой лестнице, ведущей на второй этаж. Он был без пиджака, в черной футболке, обтягивающей мощные плечи, и простых тренировочных штанах. В руках он держал старинный бинокль в латунной оправе. Выглядел он так, будто уже неделю живет здесь.
«Вы что, собираетесь сносить дом прямо сейчас? Или просто оставляете мне недвусмысленные послания?» — Варя пнула ногом папку с чертежами.
Он неспешно спустился, не отрывая от нее холодного взгляда. Он казался еще больше и опаснее в этой неформальной обстановке.
«Это бизнес-план, Морозова. На случай, если вы сбежите через месяц. Или я вас выведу из себя настолько, что вы нарушите условия нашего милого контракта, — он подошел ближе. Теперь она снова чувствовала его запах — не парфюм, а просто чистая мужская кожа, мыло и едва уловимый металлический оттенок агрессии. — Кстати, о контракте. Я подготовил проект правил совместного проживания».
Он протянул ей несколько листов, напечатанных на плотной бумаге. Варя взяла их, даже не глядя.
«Мы ничего не подпишем, пока не осмотрим весь дом вместе и не составим опись общего имущества, — сказала она ледяным тоном, который давался ей с огромным трудом. Ее сердце колотилось где-то в горле. — И первое правило: это наша общая территория. Никаких меток собственника. Уберите свою папку. И машину с клумбы».
Уголок его рта дрогнул. Ему нравилось, что она не отступает.
«Второе, — продолжала Варя, делая шаг вперед, чтобы не чувствовать себя загнанной в угол. — Северное крыло — мое. Южное — ваше. Общие зоны — прихожая, кухня, гостиная, столовая, библиотека, терраса и, очевидно, санузлы на первом этаже. Никаких вторжений без предупреждения и согласия».
«Санузлы общие? Как в общежитии? Очаровательно, — проворчал он, но в его глашах мелькнула искорка азарта. — Ладно. Третье?»
«Третье. Я не буду вам готовить, стирать и гладить ваши майки. Мы ведем раздельное хозяйство. Холодильник, если он один, делим пополам. Грязную посуду моем за собой сразу».
«Четвертое?»
«Четвертое, — Варя глубоко вдохнула. — Мы не враги. Мы... временные соседи. Я предлагаю режим нейтралитета. Мы игнорируем друг друга насколько это возможно. У вас есть ваши дела, у меня — мои. Встречаемся только по необходимости».
Арсений рассмеялся. Звук был низким, неприятным и лишенным веселья.
«Наивно. И неправда. Мы не просто враги, Морозова. Мы — противоположности. И этот дом — поле битвы. Но что ж, ваши правила имеют смысл для старта. Я принимаю. За исключением одного».
«Какого?» — насторожилась Варя.
Он наклонился к ней, и его голос стал тихим, почти интимным, но от этого еще более угрожающим.
«Вы упустили самое главное правило, архитектор. Правило игры на выживание. У каждого есть слабость. Ключ. Я уже нашел своего частного детектива, лучшего в городе. Он роется в архивах, опрашивает старых друзей вашей эксцентричной бабушки. И он выяснит, какая грязная, скелетная семейная тайна заставила ее связать свою незнакомую внучку со мной. И когда я это узнаю, у вас не останется выбора. Вы либо сбежите отсюда сами, либо я использую эту информацию, чтобы вынудить вас уступить свою долю. Честно. Или не очень».
Он говорил так спокойно, так уверенно, что у Вари похолодели пальцы. Он ударил в самое больное место — в ту самую неизвестность, которая не давала ей спать ночами. Мамино молчание, бабушкина странная воля... Что, если там действительно было что-то ужасное? Что-то, чего она не хотела бы знать?
Страх сменился яростью. Белой, чистотой яростью.
«Вот ваше первое нарушение, Лазарев, — прошипела она. — Создание невыносимых условий. Угрозы. Пока не подписан акт приема-передачи от нотариуса, вы здесь просто гость. А гостя, который хамит, выставляют за дверь».
Она развернулась, схватила его кожаную папку с чертежами и швырнула ее ему в руки. А затем взяла свои чемоданы и потащила их в сторону широкой арки, ведущей, как она надеялась, в северную часть дома.
«Куда вы?» — его голос догнал ее, уже без насмешки, с ноткой раздражения.
«Осваивать свою территорию! И советую вам сделать то же самое!»
Она не оглядывалась, чувствуя его взгляд, впивающийся ей в спину. Первый раунд остался за ней. Но война, он был прав, только начиналась.
Северное крыло оказалось лабиринтом из пяти комнат: две огромные, пустые и заставленные покрытой чехлами мебелью, одна поменьше с раскладывающимся диваном, которая могла стать ее кабинетом, ванная с ретро-сантехникой, вызывающей сомнения в своей работоспособности, и, наконец, спальня.
Спальня была как из другого времени. Большая кровать с высоким деревянным изголовьем, резной туалетный столик с трюмо, в котором отражалось пыльное окно, выходящее в глухую часть сада. И книги. Полки, встроенные в стену, ломились от старых книг в потрепанных переплетах. Варя провела пальцем по корешкам. Классика, книги по искусству, путеводители начала века. Ничего личного.
Она открыла чемодан и первым делом достала портрет мамы в простой рамке, поставила его на тумбочку у кровати. «Вот и приехали, мам», — прошептала она. Комната казалась чуждой, холодной. Но она должна была стать ее крепостью.
После того как она более-менее разложила вещи, жажда исследовать дом перевесила усталость и тревогу. Она вышла в коридор. Из южного крыла доносились приглушенные звуки — он говорил по телефону, его голос был жестким, деловым. «...да, участок идеален. Нужно только расчистить... Нет, пока рано, ждем год...»
Варя стиснула зубы и пошла в противоположную сторону, в сердце дома.
Гостиная была величественной и печальной. Высокие потолки с лепниной, огромный камин, в котором лежали холодные головешки, тяжелые бархатные портьеры, пропускавшие скудный свет. Но ее взгляд привлекла дверь в дальнем углу, обитая потрескавшейся кожей с латунными гвоздиками. Библиотека.
Она толкнула дверь. Воздух здесь был другим — сухим, пахнущим бумагой, клеем и временем. Стены от пола до потолка были заставлены книгами. В центре стоял массивный дубовый стол, заваленный стопками журналов и газет. И здесь, наконец, были следы жизни. На столе лежала забытая вышивка, рядом — очки в золотой оправе. На полке у окна стояли фотографии в рамках. Варя подошла ближе.
Молодая, поразительно красивая Ариадна Владимировна с гордой осанкой. Мужчина в военной форме с добрыми глазами — дед, погибший до рождения мамы? И... ее мама. Юная, лет шестнадцати, с беззаботной, светлой улыбкой, которой Варя никогда не видела. Она стояла в этом самом саду. Рядом с ней был молодой человек. Высокий, темноволосый, с яркими, смеющимися глазами и знакомым, до боли знакомым строением скул и подбородка.
Сердце Вари упало, а потом забилось с бешеной силой. Она схватила рамку. Молодой человек обнимал ее маму за плечи, они оба смеялись. Он был похож. Ужасно, неоспоримо похож на Арсения. Только моложе, без ледяной брони, с открытым, живым лицом.
«Прости меня, Ариадна. Мы не могли иначе».На обратной стороне фотографии, выцветшими чернилами, был написан год — почти сорок лет назад — и две строки: «Аленка и Кирилл. Лукоморье. Наше лето». А ниже, другим, более неровным, более поздним почерком, будто добавлено много лет спустя:
Варя стояла, застыв, с леденящим холодком внутри. Кирилл. Отец Арсения? Дядя? Кто он? И что значит «не могли иначе»? Что они сделали?
В дверях библиотеки стоял Арсений. Он уже переоделся в темные джинсы и свежую рубашку, но взгляд его был тем же — пронзительным, изучающим.Внезапно скрипнула половица за ее спиной. Она резко обернулась, прижимая фотографию к груди.
«Нашли что-то интересное?» — спросил он. Его глаза скользнули по рамке в ее руках.
«Нет, — слишком быстро ответила Варя, отворачиваясь, чтобы поставить фотографию на место. Ее пальцы дрожали. — Просто старые фото».
Он вошел в комнату, и пространство сразу стало тесным. Он шел к ней, и отступать было некуда — позади был только стол.«Показывайте».
«Это не ваше дело, — сказала она, но голос ее подвел, дрогнул. — Это семейные снимки».
«Если на них есть Лазаревы, то это и мое дело, — он был уже рядом. Его рука протянулась к фотографии. — Давайте».
Инстинктивно Варя отшатнулась, спина ее уперлась в край стола. «Отстаньте!»
В этот момент где-то наверху, прямо над библиотекой, раздался громкий, недвусмысленный скрип. Как будто кто-то тяжело шагнул по половицам. Затем еще один. И еще.
Они обмерли, забыв на мгновение о борьбе за фотографию. Звуки были слишком отчетливыми, слишком... живыми. Никакой ветер, никакое старое дерево не могли издать такой ритмичный, шагающий скрип.
«Что это?» — прошептала Варя.
«Чердак, — так же тихо ответил он. — Или второй этаж. Вы точно одни в доме?»Арсений прислушался, его лицо стало серьезным, настороженным. Звуки затихли.
«Вы же видите!»
Он резко двинулся к двери. «Оставайтесь здесь».
«Как бы не так!» — Варя бросилась за ним. Страх перед призраком был в данный момент менее страшен, чем остаться одной в этой комнате с ее открывшейся тайной.
Они выскочили в коридор. Лестница на второй этаж была пуста и безмолвна. Арсений взял с вешалки в прихожей тяжелую дубовую трость с серебряным набалдашником и, не говоря ни слова, начал подниматься. Варя следовала за ним, сердце колотилось так, что казалось, его слышно.
Верхний этаж был погружен в полумрак. Длинный коридор с несколькими дверьми. Все двери были открыты, комнаты пусты и покрыты пылью. Никаких следов присутствия. Арсений подошел к узкой, почти незаметной двери в конце коридора, ведущей, судя по всему, на чердак. Она была заперта на большой, ржавый висячий замок. И замок, и дверь были покрыты толстым, нетронутым слоем пыли и паутины. Никто не открывал ее годами.
Они переглянулись. В глазах Арсения промелькнуло то же недоумение, что было и у нее.
«Игра воображения, — сказал он наконец, но в его голосе не было уверенности. Он опустил трость. — Старый дом. Скрипит».
Но звуки были слишком реальными. Варя взглянула на его руку, все еще сжимающую рукоять трости. Костяшки побелели.
Внизу, в прихожей, внезапно зазвонил старомодный колокольчик у входной двери. Они снова вздрогнули — оба, одновременно.
«Кто это?» — выдохнула Варя.
Арсений пожал плечами, уже спускаясь вниз. «Узнаем».
Он открыл дверь. На пороге стоял пожилой мужчина в простецкой телогрейке и шапке-ушанке, с красным, обветренным лицом.
«Здравствуйте, — прошамкал он, снимая шапку. — Я Федор, сторож дачный, за садом смотрю... Слышал, новые хозяева объявились. Принес вам... от соседей. Яблок своих. И предупредить...»
Он замялся, увидев за Арсением Варю. Его маленькие, умные глаза внимательно их оглядели.
«Предупредить? О чем?» — спросил Арсений, принимая сетку с румяными яблоками.
«Дом-то ваш... Он непростой. Ариадна Владимировна, царство ей небесное, сама была женщиной строгой, замкнутой. И дом после нее... не любит шума. И ссор. Особенно по ночам. Будьте аккуратнее. А то он... напоминает о себе».Старик переступил с ноги на ногу, понизив голос.
«Напоминает? Как?» — не удержалась Варя.
Он кивнул, надел шапку и, не прощаясь, засеменил прочь, растворившись в сумеречном саду.Федор посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то похожее на жалость. «По-разному. Стуком. Скрипом. А то и... образами покажет. Он память хранит. Всю. Лучшую и худшую».
«Суеверная чепуха. Старики все такие».Дверь закрылась. В прихожей снова воцарилась тишина, теперь густая, многозначительная. Арсений поставил яблоки на пол и повернулся к Варе.
Но Варя видела — тень от услышанного легла и на его лицо. Он не верил, но... допускал.
«Фотография, — вдруг сказал он, возвращаясь к прерванному разговору, но уже без прежней агрессии. Голос был ровным, деловым. — Я хочу ее видеть. Это не просьба».
Варя посмотрела на него, на этот дом, полный скрипов и теней, на сетку яблок от строптивого сторожа. Победа в битве за фотографию сейчас могла обернуться проигрышем в чем-то большем. Она нуждалась в информации не меньше, чем он. Но делиться ею... значило потерять преимущество.
«Хорошо, — неожиданно для себя сказала она. — Но не сейчас. Завтра. После завтрака. И мы смотрим ее вместе. И ищем ответы — вместе. Временное перемирие в обмен на доступ к архиву».
«Перемирие. До завтра. Но правила, Морозова, я все равно установлю свои».Он оценивающе смотрел на нее несколько долгих секунд. Потом кивнул. Одним резким движением.
Он развернулся и пошел в свое южное крыло, оставив ее одну в холодной, темнеющей прихожей с яблоками и гулким эхом только что произнесенного слова «вместе».
Варя подняла глаза по скрипучей лестнице, в темноту второго этажа, туда, где скрипели необъяснимые шаги. Дом молчал. Но она чувствовала — он наблюдает. И ждет. Первая ночь в «Лукоморье» обещала быть долгой.
ЗАВТРАК ПОД ЗНАКОМ ПЕРЕМИРИЯ
Утро в «Лукоморье» началось с воя ветра в печных трубах и настойчивого луча света, пробившегося сквозь щель в тяжелых портьерах. Варя открыла глаза, мгновение не понимая, где она. Потом сознание вернулось, принеся с собой тяжесть реальности: скрипучий пол, чужая комната, враждебный сосед и фотография, прижигавшая память.
Она провела рукой по лицу. Ночь прошла беспокойно. Каждый шорох старого дома заставлял ее вздрагивать и вглядываться в темноту, ожидая увидеть силуэт на пороге или услышать те самые шаги над головой. Но кроме естественных для такого возраста скрипов ничего не происходило. Или она просто не слышала.
Варя встала, накинула халат и подошла к окну. Сад в утреннем свете выглядел менее зловещим и более печальным. Золото осенней листвы, запущенные, но еще живые кусты сирени, дальний контур беседки-ротонды, почти скрытой плющом. И где-то там, за забором, должны были быть соседи, от которых пришли яблоки. Мир за пределами этого дома существовал, и это немного успокаивало.