Кошмариус и его непридуманные истории

– Как она хоть выглядит? – тщетно попытался выведать он хоть что-то у упыря-дворецкого.

– Зверушка такая, – глумился Драуг, – маленькая, мохнатая. И поймать её, скажу я тебе, дружок, непросто. Ну всё! Желаю удачи!

И дверь с шумом захлопнулась.

Саймон постоял ещё с минуту на пороге, да и побрёл понурив голову куда глаза глядят. В это мгновение он наконец осознал, что с ним не шутят (до этого он надеялся на обратное). Поэтому нужно было начинать поиски.

Спустя какое-то время Саймон уселся на камень недалеко от Кривого фонтана, где прошлым вечером и началась вся эта заварушка, и тоскливо посмотрел вдаль. Мимо куда-то кто-то спешил. Всё было буднично и серо, глазу не за что зацепиться. Табор ушёл с Кривофонтанной так же внезапно, как вчера появился, и лишь в конце площади спокойно стояли и настраивали свои жутковатые на вид инструменты Три с половиной музыканта.

Тут нужно объясниться. Это никакая не фигура речи, и музыкантов из знаменитого уличного ансамбля на самом деле было трое, а ещё была одна поющая голова. Поскольку тела у неё не было, считать её за целого человека было бы не совсем верно. Музыкантов звали Корпс, Грэйвс и Мертвельски. Корпс играл на гробобасе – инструменте чем-то похожем на альт или контрабас, правда сделанном из подгнившего гроба и черенка от лопаты, которым, надо думать, этот старый гроб откапывали. Мертвельски был барабанщиком, а Грэйвс играл на странном инструменте собственного изготовления. На нём было несколько рояльных струн, что-то вроде клавиш, а также изогнутый медный горн, в который можно дудеть. Голову звали Смитти – он выступал автором и исполнителем всех песен и пьес квартета4.

Этот причудливый городской ансамбль постоянно даёт концерты то тут, то там. Они обязательно аккомпанируют на площади во время праздников и фестивалей, выступают в некоторых барах и нередко присутствуют на похоронах. Исполняемые ими мелодии, хотя и бывают весьма ритмичными, всё же непременно отдают чем-то загробным. Правда, в Кошмариусе наиболее естественной является именно такая музыка. А стихи песен, которые сочиняет Смитти, вполне могли бы украшать надгробные камни на Великом Погосте – настолько они наполнены трагизмом и замогильной лирикой.

Впрочем, Три с половиной музыканта не часто балуют слушателей новыми произведениями. Ведь в первую очередь они инструментальный ансамбль. Нередко музыканты остаются на продолжительное время втроём, так как Смитти имеет привычку внезапно брать творческий отпуск, чтобы в своё удовольствие покататься по Кошмариусу и остальной Двулунии в поисках новых источников вдохновения. Когда же Смитти возвращается, у ансамбля чаще всего наступают многочисленные репетиции нового репертуара, который насочиняла голова, пока каталась где-то по Гниющему лесу, Вопящим топям, около Разрушенного замка или ещё в каком-нибудь страшном и печальном месте. Смитти – настоящий кладезь идей, коих у него в запасе после путешествий целый ворох. Можно только позавидовать неиссякаемому потоку творческой энергии, которым обладает эта лохматая голова. Вот только в конечном счёте ансамбль выбирает из всего этого изобилия две-три новые композиции, а остальное приходится откладывать до лучших времён.

Завидев музыкантов, Саймон после некоторых раздумий решил попытать счастья в очередной раз (он уже сбился со счёта, к скольким прохожим подходил сегодня с одним и тем же вопросом, но вразумительного ответа так и не получил). Прежде альраун не встречался с ними, но кое-что слышал об ансамбле от посетителей господина Кадавруса. И конечно, когда он сидел на крыше или у окна в доме прозектора, до него часто доносились звуки их траурно-танцевальных мелодий с соседних улиц или с Кривофонтанной площади. Три с половиной музыканта и подавно не подозревали, что Саймон вообще существует на свете, так как в доме господина Кадавруса им бывать не приходилось.

– Кхм, – прокашлялся альраун, пытаясь привлечь к себе внимание. Однако реакции никакой не последовало.

Да и как могло быть иначе? Всем известно, что музыканты – люди творческие. С тонкой душевной организацией или без всякой организации вовсе. Творческий человек забывает обо всём на свете, когда занимается любимым делом. Музыканты Кошмариуса не были исключением. Корпс крутил колки, поочерёдно дёргая за три толстые, похожие на длиннющих могильных червей струны на своём гробобасе. С гроба, который служил инструменту корпусом, всё время сыпалась земля. Откуда она бралась в таком количестве, никому не известно, но после каждого концерта Корпсу приходилось изрядно поработать метлой (он постоянно носил её с собой). Струны гробобаса звучали низко, как им и положено, но Корпсу всё равно что-то не нравилось, и он бормотал себе под нос какие-то ругательства.

Мертвельски уже расставил вокруг себя самопальные барабаны, тарелки, звенелки и какие-то грязные котелки с кастрюльками и, вооружившись двумя длинными вороньими косточками, заточенными с одного конца, начал в хаотичном порядке стучать ими по всему, что было.

Грэйвс тоже настроил свой чудной инструмент и сейчас о чём-то беседовал со Смитти. Саймон решил подойти именно к ним двоим.

– Э, привет, ребята! – не очень уверенно поздоровался он с музыкантами.

Грэйвс повернулся к нему, а Смитти разодрал опухшие глаза (результат длительных бессонных ночей), чтобы лучше рассмотреть, кто это к ним обращается.

– Здорово, приятель! – поприветствовал альрауна вдохновитель ансамбля, а Грэйвс просто кивнул. – Тебе чего? Хочешь к нам в группу? На чём играешь? Нам нужен скрипач. Хотим порадовать кошмаритян мелодичной сюитой!

Саймон, конечно же, не играл на скрипке, да и, надо сказать, лишь в общих чертах представлял себе, как она выглядит, а слова вроде «сюита» ему были и вовсе незнакомы. Поэтому он решил сразу перейти к делу, чтобы не попасть впросак и не вовлечься в какой-нибудь ненужный разговор.

– Я, собственно, не по этому поводу. Я совесть ищу. Вы не знаете, где она может прятаться?

Глупый Саймон не отдавал себе отчёта, как его вопрос звучит со стороны. Он действительно верил, что совесть – это некое существо или, на худой конец, вещица.

Грэйвс и Смитти переглянулись. Тут уже к ним подошли и двое других участника ансамбля.

– Парень, ты что употребляешь? – осведомился Мертвельски.

– Да ничего особенного. Ну, выпиваю иногда, – признался Саймон и понял, что в ненужный разговор он всё-таки вляпался. – Но какое это имеет значение?

– Вчера пил? – спросил Корпс.

– Пил.

– Много?

– Много…

– Похмелялся?

– Нет.

– Тогда давай сходим в паб, возьмём тебе эля.

Саймон прикинул, что идея хмурого гробобасиста не лишена привлекательности, но всё же решил отказаться, на что Корпс, смерив его недоверчивым взглядом, сказал:

– Молодой ещё. Глупый. Вот печень посадишь, будешь тогда на бульоне сидеть с сухарями, – и снова направился к своему жутковатому инструменту.

Другие музыканты тоже, видимо, не очень хотели тратить время на альрауна с его глупостями, и Саймон это мгновенно почувствовал. Поэтому он жалобно повторил:

– Пожалуйста, скажите, если знаете, где можно найти совесть? Не бросайте в беде!

Смитти, Грэйвс и Мертвельски, очевидно, сочли Саймона немного не в своём уме, но, так как музыканты народ весёлый, решили ему подыграть.

– Свою я нашёл однажды на Великом Погосте, – начал плести небылицу Мертвельски, и Смитти с Грэйвсом закатили глаза, показывая, что сыты по горло его россказнями. Саймон, напротив, принялся внимательно слушать, отчего его неровные и погрызенные уши немного подались вперёд. Он не знал, что Мертвельски большой любитель придумывать всякие дурацкие истории, большинство из которых, скорее всего, были плодом его воображения и не случались никогда.

– Дали мы в ту пору концерт на Кривофонтанной, а после разошлись отдохнуть кто куда на несколько дней. Ну Грэйвс, понятное дело, поехал навестить свою мадемуазель. Правда, Грэйвс? – и он игриво пихнул плечом засмущавшегося товарища. – Смитти, как обычно, укатился чёрт знает куда, а Корпс заперся у себя в коморке. Что до меня, то я пошёл в таверну к старине Джо.

Саймон слушал и запоминал, так как полагал, что это поможет ему в его поисках, а Мертвельски продолжал распинаться:

– Ну, сразу после концерта я выпил-то немного. Литра три эля, наверное. Может, ещё несколько шотов. Потом снял комнатку в подвале и продрых до следующего вечера. Тут в таверне затеяли разыграть партию в «Дюжины» – карточную игру, правила которой я немного знал (Драуг иногда играл в нее с Агриппиной). Ну и я как человек азартный и рисковый присоединился.

Надо заметить, что Мертвельски рассказывал историю с большим упоением и выражением, будто она приключилась с ним на самом деле. А впрочем, может быть, она и впрямь была не выдумкой. Подобных историй остальные музыканты слышали от него уже не один десяток, поскольку воображение у Мертвельски было хоть и богатым, но весьма однообразным. И всё же надо признать, что с таким разгильдяем, каким был этот разнузданный барабанщик уличного ансамбля, что-то подобное и вправду случается.

– Конечно, не обошлось без выпивки. Я же не сажусь играть, пока не пригублю хотя бы стаканчик.

Тут Грэйвс и Смитти одобрительно забубнили, подтверждая его слова.

– Ну так вот, – продолжал барабанщик. – Взял я себе за стол две бутылки креплёного вина. Сели. Я стаканчик опрокинул. Играли вчетвером. Большую партию. По триста двадцать скинулись. И понимаете, какая штука: не прёт! Одни десятки лезут и лезут. При этом ни одного туза! По одной-две дюжины собираю максимум. Как студентик вшивый. А парень напротив, не помню кто такой, раз за разом по десять-двенадцать очков набирает. Ну, думаю, дело дрянь. Тут выпадают мне король и дама на раздаче и ещё шушера какая-то типа тройки бубновой. Я на радостях почти залпом бутылку оприходую и жду валета. Даму и короля держу в руке, а всё, что приходит, сбрасываю и отдаю соседу. Раздача подходит к концу, а валета всё нет! И тут я с ужасом обнаруживаю, что каким-то макаром у меня в руке вместо дамы и короля девятка с семёркой, да ещё и тройка эта бубновая снова ко мне вернулась! А самое главное – я понимаю, что парень напротив уже выиграл. Короче говоря, я к тому моменту уже изрядно захмелел. Решил напоследок подраться. Ну и получил по рёбрам – парень-то сильный оказался. Разбил несколько тарелок, сломал стул. Уж свинячил я направо и налево. Джо меня вывел на улицу и пнул под зад. Я, конечно, выругался тогда на него, но он прав был. Я ведь сам баламут. Ну, что думаете? – обратился наконец Мертвельски к своим слушателям.

– Я думаю, что ты позоришь нас всех, Мертвельски! – хрипло заметил вновь подошедший Корпс. Из всех музыкантов он был самым угрюмым, нелюдимым и никогда не улыбался. Полная противоположность весельчаку барабанщику. – И себя когда-нибудь доведёшь своими пьянками до могилы, – закончил он.

– А ты, Корпс, мёртвая горгулья! Нет в тебе искорки! Глядите-ка, какой трезвенник нашёлся! У самого в чехле, поди, пол-литра виски припрятано! – парировал Мертвельски.

Саймон с надеждой спросил:

– Так а как же ты тогда совесть нашёл?

– Когда? – не понял Мертвельски, который начисто забыл, с чего начинался разговор и по какой причине он сочинил свою побасёнку.

– Ну тогда, когда ты в таверне подрался. Ты ведь сказал, что она была на Великом Погосте, – напомнил Саймон, который всё ещё не понял, что его разыгрывают.

– Ах да… – неуверенно протянул Мертвельски, но тут же спохватился и с ходу сочинил окончание своей истории. – Дело было так, дружище, – улыбнулся он, отворачиваясь от презрительного и осуждающего взгляда Корпса. – Тогда я ещё выпил, упал в сточную канаву и каким-то чудом дополз до Погоста. После всего я мертвецки устал и заснул прямо там, на чьей-то могиле.

Глаза Саймона округлились и стали похожи на чайные блюдца. Неожиданный поворот ему совсем не понравился. Все прекрасно знают, что ночью Великий Погост для живых не место. А Мертвельски как ни в чём не бывало продолжал:

– На утро просыпаюсь, гляжу, а возле меня женщина с дочкой стоят. Я понимаю, что они пришли сюда не на мою пьяную рожу смотреть, а навестить кого-то из усопших. А тут я, грязный, вонючий, с перегаром, развалился на чужой могиле. И как меня ещё не закопали-то эти жуткие ребята, которые Погост стерегут?

– Вот закопали бы тебя –чёрта с два бы ты обратно вылез, – подал голос Грэйвс, до этого молчавший.

– И мы бы тебя не спасли – сгнил бы ты там, к гадалке не ходи, – добавил Смитти.

– Ну, спасибо на добром слове, друзья, – ехидно произнёс Мертвельски и, положив свою грязную руку на плечо Саймону, закончил: – Вот тогда-то я и нашёл совесть, дружище! Когда увидел эту грустную девочку.

– Дурак ты, Мертвельски, – сказал Смитти и позвал всех репетировать.

Музыканты помахали на прощание Саймону и разошлись к своим инструментам. Тут же они заиграли какую-то меланхоличную мелодию и напрочь забыли про разговор с альрауном.

Что с них взять? Три с половиной музыканта себе на уме. Им нет дела до горестей незнакомого альрауна или кого бы то ни было ещё. Разве только чья-то трагичная история может стать источником вдохновения для их новой пьесы или мелодии. На счастье жителей Кошмариуса, истории барабанщика Мертвельски никогда не становились таким источником.

На Саймона, однако, эта на ходу выдуманная байка произвела глубочайшее впечатление. Бедолага не только принял её за правду, но и разглядел в ней прямое указание к дальнейшим действиям.

Он не мог не заметить, насколько история барабанщика похожа на недавнюю историю, приключившуюся с ним самим и послужившую причиной его нынешнего незавидного положения. Потому-то он глубоко уверовал, что эта небылица может стать его спасением. Саймон твёрдо решил, что сегодня вечером наведается в таверну «У старины Джо», сыграет партию в «Дюжины», а также попробует переночевать на Великом Погосте, чтобы наутро, подобно Мертвельски, обнаружить совесть.

План показался ему довольно простым и ясным. Наконец-то настроение его несколько улучшилось. Он даже купил сосиску в слоёном тесте на ярмарке неподалёку от Кривофонтанной площади и с удовольствием её съел. После этого он решил пару часиков передохнуть под большим ветвистым дубом, в теньке которого он смог бы даже вздремнуть и досмотреть прерванный с утра Драугом сон, а потом уж взять курс на таверну.