Черные полосы
- -
- 100%
- +
Аня рассмеялась, и этот смех был лёгким, настоящим. — Ладно, признаю. Когда я голодная, у меня в голове бардак. Но это не значит, что поводы нелепые!
Они ещё немного посидели, доедая сэндвичи, и ни один из них не торопился смотреть на часы. Им будто хотелось растянуть этот вечер, удержать его между этими стенами, среди запаха кофе и приглушённого света, потому что за пределами кафе снова начинался другой мир — с тревогами, соперниками, чужими ожиданиями.
Но этот мир ворвался в кафе сам.
Дверь распахнулась, впуская уличный шум, и на пороге появился Паша. Он замер на секунду, будто сам не верил, что нашёл их, а потом его лицо расплылось в той самой дерзкой улыбке, от которой у Ани каждый раз внутри всё сжималось.
— Вот ты где, — протянул он, проходя мимо столиков так, словно это был его личный проход. — А я тебя везде ищу. Думал, ты опять сидишь в библиотеке или пишешь свои статьи. А ты тут с взрослым парнем.
Аня инстинктивно втянула голову в плечи, будто хотела стать меньше, незаметнее. — Паш, что тебе нужно?
Паша бесцеремонно плюхнулся на диванчик напротив, развалился, закинув руку на спинку, и посмотрел на Глеба с той наглой уверенностью, которая держалась на одном — на знании, что ему почти всё сходит с рук. — Ты кто такой? Её новый герой? Смотри, Аня у нас девочка правильная. Ей не нужны проблемы.
Глеб сначала просто смотрел на него, будто пытался понять, что вообще происходит. Потом его взгляд стал жёстче. — Я тот, кому не нравится, когда к человеку лезут без спроса. Так что лучше уйди.
Паша фыркнул, будто это была не угроза, а шутка. — Ого. Да ты у нас грозный. Только знаешь, по правилам мотоциклистов, если девчонка садится на байк к взрослому парню, она ему потом должна коечто отдать. Ты ей это объяснил?
В кафе стало тише. Ктото из посетителей обернулся. Аня почувствовала, как кровь отливает от лица. — Паш, хватит, — прошептала она. — Пожалуйста.
Но Паша не слышал. Или не хотел слышать. Он продолжал смотреть на Глеба, будто специально искал в нём слабину, чтобы ударить по ней.
Глеб поднялся. Не резко, но так, что в этом движении была вся его собранность, вся та сила, которую он держал под контролем на трассе. Он подошёл к Паше, наклонился, и голос его стал низким, без крика, но от этого ещё страшнее: — Ещё одно слово в её сторону — и я разобью тебе лицо. Ты меня понял?
Паша на секунду замер, будто впервые увидел в Глебе не просто парня на мотоцикле, а человека, который не будет играть в эти игры. Но даже сейчас в нём не было раскаяния — только обиженная дерзость. — Да ладно, расслабься. Я просто пошутил.
— Это не шутки, — отрезал Глеб и резко дёрнул Пашу за грудки, приподнимая его с диванчика. — Это грязь, которой ты её пачкаешь. Держись от неё подальше.
Паша ударился затылком о стену, не сильно, но достаточно, чтобы испуг наконец прорвался сквозь его браваду. Он побледнел, и вся его уверенность осыпалась, как сухая штукатурка.
— Эй, полегче! — пробормотал он, потирая затылок. — Я не хотел
Аня вскочила, её руки дрожали. — Глеб, нет! Не надо! Пожалуйста, не надо.
Глеб замер, всё ещё держа Пашу, и в эту секунду в нём боролись ярость и понимание. Он видел, как испугалась Аня, видел, что для неё это не просто стычка, а начало чегото гораздо более тяжёлого. Медленно, с усилием, он отпустил Пашу. Тот рухнул обратно на диванчик, прижимая ладонь к затылку, и смотрел на них с какойто потерянной злостью — будто сам не знал, зачем начал эту игру.
— Пошли, — тихо, но твёрдо сказал Глеб, беря Аню за локоть, не грубо, а так, чтобы она почувствовала: он рядом, и они уходят вместе. — Не надо здесь оставаться.
Они вышли на улицу, где воздух был прохладнее, а город снова шумел, как будто ничего не случилось. Но Аня всё ещё дрожала.
— Прости, — сказал Глеб, когда они отошли на несколько шагов, и голос его звучал непривычно глухо. — Я сорвался. Не должен был.
Аня покачала головой, не отпуская его руку. — Нет. Ты ты защищал меня. Просто я боюсь, что изза меня у тебя будут неприятности. Изза Паши и его дяди.
— Дяди?
Аня кивнула
— Он Мэр. Пашу трогать нельзя, понимаешь Если ктото узнает, что ты его тронул, у тебя будут проблемы. Серьёзные.
Глеб посмотрел на неё, и в его глазах было столько решимости, что ей вдруг стало чуть спокойнее. — Мне плевать. Я не позволю никому тебя задевать. Но ты права: лучше не давать им повода. Больше никакой грубости. Буду держать себя в руках. Обещаю.
Аня слабо улыбнулась, всё ещё дрожа, но уже не от страха, а от того, как много всего навалилось за один вечер. — Спасибо. Просто спасибо, что ты был рядом.
Он чуть сжал её пальцы, и они пошли прогуляться по улице, туда, где фонари светили чуть ярче, а тени становились меньше. И пусть этот вечер закончился не так, как начинался, в нём всё равно осталось чтото тёплое — то самое чувство, что они не одни, что есть ктото, кто встанет между тобой и бурей, даже если эта буря приходит в виде дерзкого парня с пустыми словами.
Они шли по тихой улице, и первые фонари зажигались над тротуарами, будто старались разогнать ту неловкую тень, что осталась после кафе. Аня всё ещё сжимала в пальцах ремешок сумки, будто он мог удержать её от того, чтобы не сорваться и не сказать: «Давай никуда не расходиться, давай просто ещё немного походим». Но она молчала, только время от времени поглядывала на Глеба — на его чуть опущенные плечи, на то, как он то и дело бросает быстрые взгляды на неё, проверяя, всё ли в порядке.
— Прости, что так вышло, — наконец произнёс он, нарушая тишину. — Я должен был сдержаться. Ты была права: изза дяди Паши у меня могут быть проблемы. А я вместо того, чтобы думать головой, пошёл на поводу у злости.
Аня покачала головой, не потому что хотела его оправдать, а потому что правда не хотела, чтобы он грыз себя за это. — Ты защищал меня. Я я не привыкла, что ктото просто встаёт между мной и чужой наглостью. И да, я боюсь последствий. Но ещё я боюсь, что если ты начнёшь себя винить за то, что был на моей стороне, то в следующий раз не станешь защищать.
Глеб чуть замедлил шаг, посмотрел на неё долго и серьёзно, будто взвешивал каждое слово. — Я всегда буду на твоей стороне, — тихо, но твёрдо сказал он. — Но теперь я буду делать это умнее. Без драк. Обещаю.
Она слабо улыбнулась. — Умнее — это хорошо. Но знаешь мне всё равно приятно, что ты такой. Что не даёшь в обиду.
— Слушай, — вдруг сказала Аня, стараясь, чтобы это не звучало как отчаянная просьба, — если хочешь, можем ещё немного пройтись. Или можем зайти ко мне. Дома тихо. Я могу сделать чай, или какао или вообще ничего, просто посидим. Если тебе некуда спешить.
Глеб улыбнулся — не широко, а так, будто её слова попали точно в то местов которое было нужно. — Мне некуда. И я не хочу уходить. Но если тебе будет спокойнее, давай лучше прогуляемся до набережной. Там сейчас почти никого нет, зато видно, как огни отражаются в воде. Это успокаивает.
И они пошли к набережной, хотя оба знали, что могли бы уже попрощаться. Просто им не хотелось ставить точку в этом дне.
По дороге Аня достала блокнот и, будто оправдываясь, сказала: — Знаешь, я тут подумала для статьи не хватает одной вещи. Не про трюки, а про то, как ты объясняешь новичкам, что страх — это нормально. Что падать — не стыдно. Можешь рассказать? Прямо сейчас, пока идём.
Глеб усмехнулся, но в этом смехе не было насмешки — только лёгкое удивление, что её это по-настоящему цепляет. — Ладно. Представь, что ты стоишь перед мотоциклом в первый раз. Ты смотришь на него и думаешь: «Я не справлюсь». Это нормально. Страх — это сигнал, что ты уважаешь силу, с которой имеешь дело. А баланс баланс — это когда ты чувствуешь, как мотоцикл отзывается на твоё движение. Он не прощает суеты. Но и не наказывает за осторожность. Главное — не пытаться казаться смелее, чем ты есть. Смелость — это когда ты говоришь: «Мне страшно, но я попробую».
Аня записывала, но не всё, а только короткие фразы, цепляясь за те, что звучали как маленькие истины. И вдруг поняла, что пишет не только для статьи. Она пишет, чтобы запомнить этот вечер, этот голос, эту уверенность, которая передавалась от Глеба к ней, будто по невидимой нити.
Когда они вышли к набережной, город отражался в тёмной воде, рассыпаясь на тысячи дрожащих огоньков. Они сели на скамейку, и ветер, который здесь был сильнее, чем в центре, чуть трепал волосы Ани, а она не замечала.
— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что не ушёл. За то, что рассказал. За то, что просто рядом.
Глеб кивнул, будто это было самое обычное, но самое важное «спасибо» в его жизни. — И тебе спасибо. За то, что не даёшь мне думать, будто я всё делаю неправильно.
Они посидели ещё немного, слушая, как волны шепчут у берега, и как город дышит своим ночным ритмом. А потом Глеб посмотрел на часы и вздохнул: — Пора. Завтра у Руслана тренировка, мне надо быть в форме. Но если хочешь, можем завтра после школы снова встретиться. Не для статьи. Просто чтобы пройтись, или на площадку заехать, или опять в ту закусочную, если ты проголодаешься.
Аня рассмеялась, и этот смех был лёгким, без напряжения. — Договорились. Только в этот раз я сама заплачу за сэндвич. Чтобы это точно была не статья, а просто мы.
Глава 8
Один удар — и новый путь
Первые отборочные соревнования гремели на площадке так, будто хотели заглушить любые сомнения: здесь всё было повзрослому. Яркие баннеры, камеры, гул толпы, запах горячего асфальта и масла — всё кричало о том, что это не тренировки, не дружеские заезды, а настоящая лига, где каждый сантиметр баланса стоил огромных усилий.
Глеб стоял у ограждения, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Рядом с ним переминался с ноги на ногу Марк, нервно теребя край перчатки. — Ты видел? — шептал он, кивая в сторону трассы. — Он на вилли чуть не завалился на зрителей. А потом вообще не смог удержать угол Это же базовый уровень. Его вообще нельзя было пускать на трассу.
Но судьи молчали. Организаторы кивали, будто всё шло по плану. И когда на табло зажглось: «Проходит в следующий этап», у Глеба внутри чтото щёлкнуло — громко и больно.
Новичок, которого никто не знал, шёл по трассе с той самой небрежной уверенностью, которая бывает только у тех, кто уверен: если чтото пойдёт не так, за них заступятся. Он делал ошибки — грубые, заметные даже новичкам. Но каждый раз, когда казалось, что заезд вотвот закончится дисквалификацией, судьи отводили глаза, организаторы пожимали плечами, а Антон, главный координатор лиги, делал вид, что не замечает.
— Это невозможно, — процедил Глеб, глядя, как парень небрежно снимает шлем, будто только что выдал идеальный заезд. — Это не спорт. Это цирк.
Марк положил руку ему на плечо, но Глеб стряхнул её, не потому что злился на друга, а потому что внутри всё кипело. — Я пойду к Антону. Пусть объяснит, что это было.
Антон сидел в небольшой комнате за стеклянной перегородкой, просматривая какието бумаги и одновременно отвечая на сообщения в телефоне. Когда Глеб ворвался внутрь, даже не постучав, он лишь чуть приподнял бровь.
— Глеб. Чтото не так?
— Не так?! — голос Глеба прозвучал громче, чем он хотел, и он сделал шаг вперёд, стараясь удержать себя, но не смог. — Ты серьёзно спрашиваешь, что не так? Ты видел, как этот парень ехал? Он чуть не угробил себя и всех вокруг! Это нарушение безопасности, это позор для лиги, это
Антон спокойно отложил телефон, сложил руки домиком и посмотрел на Глеба так, будто тот был не возмущённым спортсменом, а ребёнком, который не понимает, как устроен взрослый мир. — Видел. И да, он допустил ошибки. Но его отец — очень влиятельный человек. И хороший спонсор. А финансирование для лиги сейчас критически важно.
Глеб замер на секунду, будто пытался переварить эти слова, а потом рассмеялся — коротко и горько. — Финансирование. Конечно. То есть ты хочешь сказать, что теперь можно закрывать глаза на безопасность, на правила, на труд тех, кто годами учился, ради чьихто денег?
Антон чуть наклонил голову, будто пытался говорить с ним как с разумным человеком. — Глеб, ты знаешь, как сложно содержать такую площадку, оплачивать работу судей, обеспечивать страховку. Мы не можем отказываться от поддержки.
— Ты не можешь, — резко поправил его Глеб. — Тебе эти деньги важны. Ты ведь не о лиге думаешь, а о себе. О том, сколько бонусов тебе капнет, пока ты делаешь вид, что ничего не происходит.
В комнате повисла тишина, тяжёлая и колючая. Антон побледнел, но не от страха, а от раздражения. — Это слишком, Глеб. Я делаю всё, что могу. И я не могу просто взять и вычеркнуть парня из чемпионата. Он уже в списке.
— Почему? — почти выкрикнул Глеб. — Потому что его отец дал вам денег? Потому что он может устроить скандал?
— Потому что так устроены правила игры, — спокойно, но твёрдо ответил Антон. — И да, иногда приходится идти на компромиссы.
Глеб смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Он видел перед собой не просто несправедливость — он видел, как рушится то, что он считал святым: спорт, где всё решают труд и умение, а не кошелёк.
— Компромиссы, — повторил он, будто пробуя слово на вкус и находя его горьким. — Значит, для тебя это компромисс. А для нас — это предательство. Для Марка, чей брат до сих пор сидит в коляске после того, как ктото тоже «не заметил» ошибок. Для всех тех, кто падал, вставал, снова падал и снова вставал. Для меня. — Он резко махнул рукой, и с края стола Антона соскользнули дорогие вещи — стильный стакан с логотипом лиги, аккуратная папка, какойто сувенир. Они упали на пол с глухим стуком, и этот звук прозвучал как финальная точка в разговоре. — Я не буду в этом участвовать, — тихо, но отчётливо произнёс Глеб. — Не буду делать вид, что всё нормально.
И вышел, не дожидаясь ответа.
В мужском туалете было пусто и тихо. Глеб упёрся ладонями в раковину, глядя на своё отражение: глаза горели, дыхание было рваным, а в груди всё ещё бушевала буря. Он сжал кулак и резко ударил по стене — один раз, сильно, так, что по штукатурке пошла тонкая трещина, а костяшки обожгло болью.
Боль была хорошей. Она возвращала его в реальность, заставляла чувствовать, что он жив, что его ярость — не просто слова, а чтото настоящее, физическое. Он ударил ещё раз, но уже слабее, потом ещё, пока не почувствовал, как напряжение начинает понемногу уходить, сменяясь тупой усталостью.
Он прислонился спиной к стене, сполз вниз и сел прямо на холодный кафель, закрыв лицо руками. В голове всё ещё крутились слова Антона, картинка того заезда, лицо Марка, когда он увидел, как новичка пропускают дальше.
Через несколько минут дверь тихо приоткрылась. На пороге стоял Руслан. Он не стал заходить, не стал кричать, не стал читать нотации. Просто остановился и посмотрел на Глеба так, как умел только он — без осуждения, но с той твёрдостью, которая заставляла собраться.
— Ну, — спокойно сказал он. — Выплеснул? Теперь давай думать, что делать дальше.
Глеб поднял голову, чувствуя, как остатки ярости растворяются в этом спокойном голосе. — Он его пропустил. Просто потому что у него богатый отец. И Антон говорит, что ничего нельзя сделать.
Руслан медленно кивнул, будто уже знал, к чему всё идёт. — Значит, нельзя отменить его участие. Но никто не обещал, что он выиграет. Никто не обещал, что лига будет вечно закрывать глаза. А ты можешь сделать единственное, что действительно имеет значение.
— Что? — глухо спросил Глеб.
— Победить его. Честно. На трассе. Пусть все видят, что труд и мастерство сильнее денег. Пусть этот парень поймёт, что здесь не покупают победу — её зарабатывают.
Глеб медленно выдохнул, чувствуя, как в груди вместо ярости начинает разгораться другое чувство — целеустремлённость. Холодная, спокойная, но такая же сильная. — Я сделаю это, — тихо сказал он. — По любому.
Руслан чуть наклонил голову. — Вот и хорошо. А пока давай поднимемся. У тебя ещё есть заезд. И не позволяй чужой несправедливости украсть у тебя твою собственную гонку.
Глеб встал, опираясь на стену, и кивнул. Костяшки болели, но это было неважно. Важно было другое: он знал, ради чего выходит на трассу. Не ради Антона, не ради спонсоров, не ради красивых слов. А ради себя, ради Марка, ради всех тех, кто верил, что стантрайдинг — это не игрушка, а дело, которое требует уважения.
Когда они вышли из туалета, шум площадки снова накрыл их волной. Но теперь Глеб слышал его иначе. Теперь это был не просто гул толпы — это был вызов. И он был готов его принять.
После заезда Глеб шёл в раздевалку, будто сквозь плотный туман: ноги тяжёлые, в груди всё ещё гудит напряжение, а перед глазами — кадры того, как новичок, едва не завалив мотоцикл, уезжал с трассы под сдержанные кивки судей.
В раздевалке было привычно шумно: ктото стягивал перчатки, ктото пил воду, ктото смеялся над какойто старой шуткой. И от этой обыденности, от этого «всё как всегда», Глебу стало ещё горче. Парни выглядели спокойными, будто ничего особенного не произошло. Будто несправедливость, которую все видели, уже стала для них просто ещё одной деталью дня — вроде дождя или ветра.
Он остановился на пороге, глядя на эти знакомые лица, и внутри снова чтото дёрнулось. — Вы серьёзно? — голос прозвучал резче, чем он хотел, и разговоры в углу тут же стихли. — Вы все это видели. Видели, как он ехал. Видели, что судьи сделали вид, будто всё нормально. И вам вам всё равно?
Марк поднял на него усталый взгляд, будто заранее знал, что этот разговор неизбежен. — Глеб, мы всё видели. Но что мы можем сделать? Это лига. Это решения сверху. Если начнём качать права, нас просто перестанут замечать. Или найдут повод снять с трассы.
— И это нормально? — Глеб шагнул внутрь, не снимая экипировки, будто она всё ещё была ему нужна как броня. — Для тебя нормально, что труд обесценивают? Что годы тренировок, сотни падений, синяки, кровь — всё это становится ничем, потому что чейто папа дал денег? А если бы на его месте был брат твоего друга? Если бы он сейчас стоял здесь и смотрел, как того, кто его покалечил, пускают дальше, потому что у него кошелёк толще?
В комнате стало тише. Ктото опустил глаза, ктото нервно поправил шлем на скамейке.
— Никто не говорит, что это нормально, — тихо сказал один из старших райдеров, Артём. — Просто мы знаем, как это работает. И знаем, что бунт в одиночку ничего не меняет.
— Значит, надо не в одиночку, — упрямо бросил Глеб. — Значит, надо, чтобы мы все сказали: так нельзя. Что наши заслуги должны чтото значить. Что спорт — это не игрушка для тех, кто хочет покрасоваться и бросить, когда надоест.
Ктото вздохнул, ктото покачал головой, будто Глеб говорил красивые, но бесполезные вещи. — Ты хороший райдер, Глеб, — сказал Артём, — и ты прав. Но здесь решают деньги и связи.
Глеб сжал кулаки, чувствуя, как снова накатывает злость, но на этот раз он не дал ей вырваться наружу криком. Он посмотрел на каждого из них по очереди, будто хотел, чтобы они услышали не только слова, но и то, что за ними стояло. — Я не оставлю это так, — твёрдо произнёс он. — Я чтонибудь придумаю. Может, соберу подписи, обращусь в федерацию, найду тех, кому не всё равно. Но я не буду делать вид, что это нормально. Потому что если мы сейчас промолчим, завтра они решат, что можно закрывать глаза на что угодно. И тогда тут вообще ничего не останется от того, ради чего мы сюда приходим.
Марк встал и подошёл к нему, положил руку на плечо — не чтобы успокоить, а чтобы показать: он рядом. — Если будешь чтото делать, скажи мне. Я с тобой. Не ради бунта, а ради того, чтобы тут снова было честно.
Артём помолчал, потом медленно кивнул. — Ладно. Если будешь собирать подписи или писать обращение — скажи. Я не обещаю, что все подпишутся. Но я посмотрю. И если увижу, что это не просто эмоции, а нормальный план — поддержу.
Глеб чуть выдохнул. Не от того, что всё сразу стало хорошо, а от того, что не остался один на один со своей яростью. — Спасибо, — коротко сказал он. — Мне этого достаточно. Пока достаточно.
Он снял шлем, поставил его на скамейку и на секунду замер, глядя на свою собственную наклейку, которую клеил ещё в первый год тренировок. На ней уже облупилась краска, края затёрлись, но она всё ещё держалась. Как и он.
Потом он повернулся к ребятам, уже спокойнее: — Сейчас я просто хочу переодеться и немного прийти в себя. А потом потом подумаю, с чего начать.
Парни снова заговорили, но теперь в их голосах не было той прежней беззаботности. Теперь там звучало чтото новое — не согласие, не поддержка, а признание: проблема есть, и ктото наконец решился её назвать вслух.
Когда Глеб вышел из раздевалки, на улице уже темнело. Город зажигал огни, и площадка, ещё недавно такая яркая и праздничная, теперь выглядела буднично, почти устало. Но в этой усталости было чтото настоящее.
Руслан ждал его у выхода, прислонившись к ограждению. Он не улыбался, но в его взгляде было то самое спокойствие, которое Глеб ценил больше любых слов. — Ну, — сказал тренер, — как ты?
Глеб посмотрел на него и вдруг понял, что впервые за вечер может сказать правду без надрыва: — Плохо. Я не собираюсь с этим мириться. Хочу сделать всё поумному. Без криков. С планом.
Руслан чуть наклонил голову, будто взвешивая его слова, и кивнул. — Вот это мне нравится. Эмоции нужны, чтобы начать. А дальше нужен ум. Расскажи, что хочешь сделать. И мы подумаем, как это оформить так, чтобы тебя услышали, а не просто отмахнулись.
И Глеб начал говорить. Сначала сбивчиво, потом всё чётче: про подписи, про обращение в федерацию, про то, что нужно собрать свидетельства других райдеров, зафиксировать прецеденты, когда безопасность ставили ниже спонсорских интересов. Руслан слушал, иногда задавал короткие вопросы, помогал выстроить мысли в линию, убрать лишнее, оставить главное.
А когда они закончили, Руслан положил руку ему на плечо — так же твёрдо, как Марк в раздевалке, но с другим весом: с весом опыта и ответственности. — Завтра начнём. Я помогу. У меня есть контакты, есть понимание, как устроены эти бюрократические штуки. Но помни: мы боремся не против лиги как таковой. Мы боремся за то, чтобы в ней снова стало честно.
Глеб кивнул. В груди всё ещё было тяжело, но теперь эта тяжесть не давила — она становилась опорой. — Спасибо, Руслан. Правда.
Тренер усмехнулся, чуть смягчая серьёзность момента: — Не благодари. Ты делаешь то, что должен. А я просто помогаю тем, кто не сдаётся. Поехали. Тебе надо поесть, отдохнуть. Завтра будет новый день — и новая работа.
Они пошли к мотоциклу, и город вокруг будто становился чуть светлее. Не потому что фонари горели ярче, а потому что Глеб знал: он не один. И что даже если система привыкла закрывать глаза, всегда найдётся тот, кто будет смотреть прямо. И бороться за то, что понастоящему важно.
***
Я нажала «Опубликовать» и на секунду задержала дыхание. Статья висела на странице школьной онлайнгазеты, будто живая — моя, настоящая. Пальцы чуть дрожали, когда я обновляла страницу в надежде увидеть хоть один комментарий.
И они пошли. Один, второй, потом сразу несколько. Ктото писал: «Ого, я и не знал, что стантрайдинг — это столько труда!» Ктото восхищался тем, как я описала момент, когда райдер держит баланс — будто сама стояла рядом и чувствовала эту дрожь в воздухе. Были и скептики: мол, слишком много эмоций, мало сухих фактов. Но в основном — восторг, любопытство, вопросы. Я улыбалась, как ребёнок, который впервые сам забрался на горку и не упал.
Но среди всех этих комментариев не было самого главного. Ни слова от Глеба.
Я обновляла ленту весь день. Проверяла телефон каждые пять минут, будто он мог написать, а я просто не заметила. Хотела позвонить, но каждый раз останавливала себя: вдруг он занят, вдруг я навязываюсь, вдруг ему вообще неинтересно К вечеру надежда стала тонкой, как натянутая струна, и каждое её подрагивание отзывалось внутри болью.
От скуки, от ожидания, от этого странного чувства, будто я сделала чтото важное, а никто этого понастоящему не увидел, я решилась на ещё один шаг — показать статью родителям.
Папа пробежал глазами текст, хмыкнул и бросил небрежно: «Нормально, Ань. Хорошо пишешь». В этом «нормально» было столько поддержки, что на секунду мне стало легче.
А потом статью взяла мама. Читала медленно, с тем самым выражением лица, когда она не хочет обидеть, но обязательно должна всё разобрать по косточкам. — Тут много воды, Аня, — сказала она спокойно, будто констатировала факт. — Слишком много лирики. Факты теряются. Надо было больше про правила, про технику, про безопасность. А это это просто твои впечатления.
Она чуть помедлила и добавила уже мягче, но от этого было не легче: — Старалась ты хорошо. Это видно.
Это «старалась» ударило сильнее любой ругани. Потому что звучало как «у тебя не получилось, но ты молодец, что пыталась». Я кивнула, улыбнулась, будто всё нормально, и ушла к себе.