Черные полосы

Я хотела сказать «да», хотела снова надеть эту маску «у меня всё круто», но вместо этого голос предательски дрогнул. — Не очень, — прошептала я. — Всё пошло не так. Я хотела, чтобы они поняли, что я чтото значу. Что моё совершеннолетие — это не просто дата, которую можно пропустить. А теперь тут столько людей, и все они чужие.

Юля вздохнула, и в этом вздохе было столько понимания, что слёзы наконец прорвались. — Слушай, я не могу сейчас к тебе приехать. Но я посижу с тобой. Просто побудь на линии. Расскажи мне, что там происходит. Или вообще ничего не рассказывай. Просто дыши. Я тут.

И я стояла на балконе, слушала её голос, смотрела на город и плакала, не стесняясь этих слёз. Потому что сегодня я хотела просто посидеть с родителями, съесть кусок торта и услышать от них: «Ты для нас самое важное. С совершеннолетием, дочка». А вместо этого получила деньги и чужую толпу.

Но Юля была рядом. Хоть и через экран. И это уже было чтото. Не всё, но хоть чтото.

***

Глеб уже почти провалился в сон — день выдался тяжёлый, тренировки, разговоры, бесконечные попытки удержать всё под контролем. Глаза слипались, мысли становились тягучими, и он только-только успел подумать, что наконец можно выдохнуть, как телефон на тумбочке резко звякнул.

Сообщение от Юли. Короткое, без лишних слов: «Глеб, посмотри. Срочно». И ссылка.

Он открыл видео, и первые же секунды заставили его сердце рухнуть кудато вниз. На экране — гостиная в доме Ани. Хаос: бутылки, смятые стаканчики, люди, которые уже не танцевали, а просто толкались, теряя равновесие. А в центре этого беспорядка, на диване, почти без движения лежала Аня. Её голова свесилась, волосы рассыпались, поза была неестественно расслабленной. Парень, который снимал, комментировал всё это развязно, с мерзкой ухмылкой, бросая фразы, от которых у Глеба кровь закипала в жилах.

Глеб вскочил с постели так резко, будто его ударило током. В комнате было темно, только тусклый свет экрана телефона резал глаза. Он посмотрел на время: почти час ночи. Потом снова на видео, будто надеясь, что это какойто дурной сон, который сейчас рассеется. Но картинка не менялась.

Он натянул джинсы, куртку, даже не застёгивая до конца, схватил ключи и вылетел из дома, не помня, как спускался по лестнице. Мотоцикл завёлся с первого оборота, и Глеб рванул по ночным улицам, лавируя между редкими машинами, не думая ни о правилах, ни о скорости — только о том, чтобы успеть.

Когда он влетел в дом Ани, картина оказалась ещё хуже, чем на видео. Музыка гремела так, что стены вибрировали. Толпа пьяных ребят, которые уже давно перестали понимать, где они и зачем. Ктото кричал, ктото спотыкался, ктото просто сидел на полу, уставившись в одну точку.

А в гостиной, на том же диване, Аня лежала всё так же неподвижно. И рядом с ней, нагло вытянувшись, устроился какойто парень. Он положил руку чуть выше её плеча, будто имел на это право, и ухмылялся, глядя на неё.

Глеб на секунду замер, и эта секунда была самой страшной: в нём поднималась такая ярость, что он боялся, что не сможет её удержать. Но он сдержался. Вместо того чтобы броситься на парня, он подошёл к колонке и резко выдернул шнур. Музыка оборвалась на середине баса, и в наступившей тишине стало слышно только тяжёлое дыхание толпы и чейто пьяный смех.

— Все на выход, — голос Глеба прозвучал так твёрдо и холодно, что даже самые пьяные невольно притихли. — Сейчас. Пока я не вызвал полицию.

Ктото попытался возразить, ктото фыркнул, но ледяной взгляд Глеба заставил их передумать. Толпа зашевелилась, начала медленно расползаться к выходу, бормоча чтото себе под нос.

А Глеб подошёл к дивану. Он не смотрел на парня, который лежал рядом с Аней, — просто схватил его за плечо и рывком поднял. — Вон, — коротко бросил он.

Парень хотел было чтото сказать, но, встретившись взглядом с Глебом, передумал. Он пробормотал чтото невнятное и поспешил исчезнуть в толпе.

Глеб опустился на колени рядом с Аней, осторожно коснулся её щеки. Она была тёплой, но в этой теплоте не было жизни — она была какойто вялой, чужой. — Аня, — тихо позвал он. — Аня, посмотри на меня.

Она не открыла глаза, только слабо шевельнулась, пробормотав чтото бессвязное.

Тогда он аккуратно поднял её на руки. Она была лёгкой, почти невесомой, и от этой лёгкости ему стало ещё страшнее. Он понёс её по коридору, мимо пустых комнат, к её спальне, стараясь не споткнуться, не уронить, не сделать ей больно.

Едва он успел положить её на кровать, как Аня резко дёрнулась, вскочила и, шатаясь, бросилась к ванной. Глеб едва успел подхватить её, чтобы она не упала, и держал, пока её выворачивало. Он придерживал её волосы, чтобы они не мешали, тихо говорил чтото успокаивающее, хотя знал, что она его не слышит.

Когда спазмы закончились, он помог ей умыться. Холодная вода немного привела её в чувство. Аня подняла на него мутные глаза, в которых ещё плескался алкоголь, но уже проглядывало чтото настоящее.

— Они бросили меня, — прошептала она, и голос её дрогнул. — В день рождения. Просто взяли и уехали. Сказали, что работа важнее. А я я никому не нужна. Я никчёмная.

Глеб хотел возразить, хотел сказать, что это неправда, что она важна, что он здесь, но знал: сейчас слова не помогут. Он просто посадил её на кровать, сел рядом, обнял её осторожно, так, чтобы она чувствовала, что её держат, что она не одна.

Но Аня вдруг притянула его за шею, обхватила ногами, прижалась так крепко, будто боялась, что он исчезнет. — Сегодня можно всё, — пробормотала она, глядя на него пьяными, но упрямыми глазами. — Я же теперь совершеннолетняя.

И она поцеловала его. Поцелуй был горячим, отчаянным, полным боли и желания забыться. Глеб на секунду поддался этому порыву, потому что хотел её, потому что она была ему дорога, но тут же остановился. Он взял её лицо в ладони, заставил посмотреть на себя.

— Нет, — тихо, но твёрдо сказал он. — Скажи мне это завтра, ладно? Тебе надо отдохнуть. А я буду здесь.

Аня нахмурилась, будто не понимала, почему он её останавливает, хотела возразить, но силы вдруг покинули её. Глаза закрылись, голова упала ему на плечо.

Глеб бережно уложил её на кровать, укрыл одеялом, провёл рукой по её волосам, убирая выбившиеся пряди. Она вздохнула во сне, чуть нахмурилась, но не проснулась.

Он сел на край кровати, глядя на её спокойное лицо, и чувствовал, как внутри всё сжимается от боли — не своей, а её. Ему было горько видеть её такой, горько от того, что родители не смогли быть рядом в такой день, горько от того, что она пыталась заглушить эту боль в толпе чужих людей.

Он не ушёл. Не мог. Вдруг ктото из гостей решит, что вечеринка ещё не закончена, и нагрянет сюда. Или Аня проснётся и ей снова станет плохо. Он должен быть здесь.

Поэтому он лёг рядом, не касаясь её, просто чтобы чувствовать, что она рядом, что с ней всё в порядке. И смотрел, как за окном медленно светлеет небо, как ночь уступает место утру, и думал о том, что завтра будет новый день. И завтра он поможет ей собрать себя по кусочкам. Потому что она этого заслуживала.

Аня открыла глаза и первое, что увидела, — Глеба. Он сидел на краю кровати, сгорбившись, с телефоном в руках, будто проверял, не пропустил ли чтото важное. В комнате было светло, но свет казался слишком резким, а тишина — неестественно густой, как бывает только после большого шума.

Она попыталась вспомнить прошлую ночь, но в памяти всё расплывалось: обрывки музыки, чьито голоса, ощущение, что земля уходит изпод ног И ещё — чтото про поцелуй. Про то, как она тянулась к нему, говорила какието отчаянные слова. От этих смутных воспоминаний ей стало невыносимо стыдно. Она закрыла лицо руками, будто это могло спрятать её от его взгляда.

— Не прячься, — тихо сказал Глеб, откладывая телефон и поворачиваясь к ней. — Ничего страшного не случилось.

Аня подняла на него глаза, в них была смесь облегчения и стыда. — Я я помню не всё. Но коечто помню.

Глеб чуть улыбнулся, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни упрёка — только тепло и спокойствие. — Голова болит? Сейчас принесу.

Он вышел и вернулся через минуту с таблеткой и стаканом воды. Аня выпила, чувствуя, как он смотрит на неё — не осуждающе, а будто стараясь запомнить каждую её черту, чтобы убедиться, что она в порядке.

— Знаешь, — сказал он, чуть наклонив голову, — ты вчера заявила, что не можешь устоять перед моей красотой. Я решил это запомнить. На случай, если ты завтра будешь делать вид, что ничего не было.

Аня фыркнула, пытаясь спрятать улыбку, и слабо ударила его по плечу. — Перестань! Я такого не говорила!

— Говорила, — спокойно подтвердил он. — Но знаешь, что самое главное? Мне понравился твой поцелуй. И мы его обязательно продолжим. Но не так. Не когда ты ничего не соображаешь.

Аня покраснела до самых ушей, уткнулась в колени и пробормотала: — Я сейчас в душ. Просто дай мне пять минут, чтобы перестать быть самой неловкой девушкой на свете.

Глеб рассмеялся — впервые за эту ночь понастоящему, легко, без напряжения. — Иди. Я тут. Никуда не денусь.

Пока она была в душе, Глеб спустился в гостиную. И там его снова накрыло реальностью: пустые бутылки, смятые стаканчики, разбросанная одежда, липкий запах алкоголя и усталости. А посреди этого хаоса стояла няня Нина — бледная, растерянная, с тряпкой в руке, будто не знала, с чего начать, и боялась, что если сделает шаг, то всё окончательно развалится.

— Нина, — мягко позвал Глеб. — Не надо. Я всё устрою.

Нина подняла на него глаза, полные невысказанной усталости. — Аня она ведь никогда такого не делала. Она хорошая девочка. Просто ей так больно.

Глеб кивнул, понимая, что слова тут не помогут. Он достал телефон, открыл приложение клининга и, не раздумывая, оформил заказ, потратив почти все оставшиеся деньги. Пусть это будет удар по его бюджету, но Аня не должна просыпаться в этом бардаке.

Когда он вернулся наверх, Аня уже вышла из душа. Она сидела и смотрела в одну точку в милой розовой пижаме. Волосы были мокрыми, лицо бледным, а по щекам тихо катились слёзы. Она не рыдала, не кричала — просто плакала, будто слёзы были единственным способом выпустить то, что копилось внутри годами.

Глеб подошёл, сел рядом и просто обнял её. Не стал спрашивать «что случилось?», не стал уговаривать «не плачь». Он просто держал её, позволяя плакать столько, сколько нужно.

— Я поняла, — прошептала она, уткнувшись ему в плечо. — Я никогда не заслужу их любовь. Даже если вылезу из кожи, даже если стану лучшей, даже если буду делать всё, что они хотят. Они всегда будут смотреть сквозь меня.

Каждое её слово отдавалось в нём острой болью. Он крепче прижал её к себе, будто хотел забрать эту боль, спрятать её гдето глубоко, чтобы она больше никогда не чувствовала себя ненужной.

— Перестань ждать от них того, что они не могут тебе дать, — тихо сказал он. — Ты не виновата в том, что они такие. И ты не обязана заслуживать любовь. Она должна быть просто так. А если её нет — это их проблема, не твоя. Ты достойна большего, чем пытаться их догнать.

Аня подняла на него заплаканные глаза, в них было столько надежды и страха, что у него сжалось сердце. — Можно можно мне жить ради тебя? — прошептала она. — Если я не могу быть нужной им, пусть я буду нужной тебе.

Эти слова ударили его в самое сердце. Он замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он хотел сказать «да», хотел пообещать, что будет для неё всем. Но он слишком хорошо знал, сколько у него самого проблем: борьба с лигой, нехватка денег, противостояние с Тандером, его упрямое желание всё делать честно, даже когда это больно. Он не хотел втягивать её в этот водоворот, не хотел, чтобы её жизнь стала отражением его борьбы.

Но и отказать ей он не мог. Не сейчас, когда она смотрела на него так, будто он единственный свет в тёмной комнате.

— Ты можешь жить ради себя, — тихо, но твёрдо сказал он. — Ради своих историй, своих слов, своей правды. А я я буду рядом.

Аня чуть кивнула, будто пыталась поверить в эти слова, сделать их своей опорой. — Просто не уходи, — прошептала она. — Даже если я буду делать глупости. Даже если буду злиться. Даже если снова всё испорчу.

Глеб коснулся её волос, провёл ладонью по мокрым прядям, убирая их с лица. — Не уйду, — пообещал он. — Я здесь. И я не собираюсь никуда исчезать.

Внизу уже слышались голоса — приехали работники клининга. Скоро дом начнёт возвращаться к нормальной жизни, хаос исчезнет, будто его и не было. Но то, что происходило здесь, наверху, останется.

Глеб посмотрел на Аню, на её усталое, заплаканное, но такое настоящее лицо, и понял: она стала для него не просто девушкой, не просто поводом для улыбки. Она стала кемто, ради кого хочется становиться лучше. Ради кого хочется сворачивать горы, даже если они кажутся непреодолимыми.

— Давай сегодня никуда не будем спешить, — предложил он. — Просто посидим, попьём чаю, посмотрим какойнибудь глупый фильм.

Аня слабо улыбнулась, впервые за утро понастоящему. — С глупым фильмом я согласна. И спасибо. За то, что ты не ушёл. За то, что остался, даже когда я была невыносимой.

— Ты никогда не бываешь невыносимой, — улыбнулся он. — Иногда ты просто очень громко просишь, чтобы тебя услышали. И я слышу. Слышу тебя, Аня.